Часть 3

К набережной можно было свернуть на Цветочном проспекте, утыканном — вполне ожидаемо, — цветочными торговыми палатками и в меньшем количестве фруктово-ягодными ларьками. Даже в ночи запах был богатый и слегка забродивший. До Львиного же моста надо было идти на самый край набережной, чем дальше, тем менее обустроенной, менее освещенной, чтобы уткнуться в прибрежные заросли и тьму. В тьме этой и прятался Львиный мост. Был он небольшим, неказистым; приток пересекал небольшой и загрязненный. В народе, несмотря ни на что, считался мостом влюбленных. Юноши и девушки ходили к нему, закутавшись в огромные плащи, часто — один на двоих. Скрывали лица, спешили. На мосту сбрасывали покровы, не боясь быть увиденными, шептали признания, дарили поцелуи. Прохожие, заметив издалека фигуры, тут же оборачивались и торопливо уходили, чтобы не мешать возлюбленным. Убивали на нем раза четыре, но каждый раз — по любви. Ночь сегодня была плохой, холодной, не романтичной, но все равно на Львином мосту стояла пара — молодой человек и девушка. И если бы вдруг какому-то путнику удалось незамеченным подобраться поближе и подслушать их, то он бы услышал беседу, плохую, холодную и нисколько не романтичную. — По-хорошему мне бы застрелить тебя. Без промедлений, без судов. Тут же сообщить начальству и надеяться, что меня простят или хотя бы не обвинят в предательстве. Какая же я дура! — Ты уже так много обо мне нафантазировала, офицер, я польщен. Даже жаль, что приходится разочаровывать. Но если бы я и так все знал, требовался бы мне напарник? — Во-первых, для тебя я старший следователь, а не офицер. Во-вторых, я ожидала какую-никакую информацию, хотя бы список имен и адресов, чтобы оборвать корни «Чумной ложи». А получила стебелек, который даже не знает, из какой ветки он растет. Понимаешь теперь причину моего разочарования? — Во-первых, офицер — миленькое же прозвище. Во-вторых, я убийца, а не справочное бюро «Чумной ложи». Так уж вышло, не сложилось с карьерой. Если бы мы в ложе ходили выпивать по пятницам в ближайшей пивнушке, как думаешь, как скоро бы нас поймали? — Большое упущение, что вы так не делали. Но да в сторону шутки, у меня нет настроения на милые беседы со злейшим врагом. Отвечай прямо: что ты можешь мне предложить, если не информацию о ваших главарях? В чем смысл нашего заговора? — Мне нужны данные бюро. Тебе — человек, который может ускорить процесс расследования. Очевидно, что законные методы не работают. Я же покажу, как работают теневые. — Больше деталей. Мы никуда не спешим. — Смотри. Патруль отлавливает преступника. При законной процедуре у королевского бюро есть сорок восемь часов, чтобы собрать на подозреваемого доказательства и продолжать удерживать его под стражей. Дальше в игру вступает бесчисленное множество переменных: адвокаты, прокуроры, судьи, присяжные — и всем нужны деньги. У «Чумной ложи» много денег, уж поверь мне. И вот наш подозреваемый, про которого любой независимый наблюдатель знает, что он — преступник, преспокойно выходит на свободу. И дальнейшее следствие запрещено. А теперь представь: тебе больше не нужно соблюдать условности. Ты поймала, допросила, обыскала так, как это требуется тебе. Но от неопытности ты наделаешь кучу ошибок, а я, в отличие от тебя, знаю, как сделать так, чтобы меня не поймали. — Ты не договорил. Что будет с допрошенным после? Мы убьем его, так? Вижу по твоей улыбке, что да. Какая же дрянная у тебя улыбка… — А другим очень нравится. Но подозрения меня ранят. Конечно, нет. Разве я могу вовлечь блюстителя порядка в нечто настолько грязное? Я хоть и убийца, но джентльмен. — Прошу, без издевок. Предположим, я поверила в твою мнимую целомудренность, но деталей до сих пор не хватает. Кого ты мне можешь представить и когда? Документы исследовательского бюро — ценное предложение, в то время как ты мне предлагаешь пустышку из красивых обещаний. Назови подозреваемого. — Кто ходит к леди с пустыми руками? Есть у меня на примете один интересный вампир, мой соученик. Ему дали задание на сопровождение. Кого конкретно, неясно, ясно лишь то, что это сошка из звена повыше нашего. У нас не дают охрану простым исполнителям. — Из звена повыше? Что ж, хоть что-то. Правда, всё равно мелочь. — Если у уважаемого офицера есть широкий выбор преступников «Чумной ложи», которые охотно дадут себя опросить, то не задерживаю. Так что прошу вас ответить ясно, вы согласны на сотрудничество или нет? — Да, уважаемый вампир, я согласна, но только на определенных условиях. Во-первых, прекрати общаться со мной заносчиво. Во-вторых, не приближайся к моим родственникам, коллегам и знакомым, не задавай вопросы о моей жизни, мы — это наше общее дело, ничего личного. В третьих, будь искренним, выкладывай всё, что у тебя на уме. Я не хочу попасть в тюрьму из-за того, что мы не так поняли друг друга. Дела мы обсуждаем в мельчайших подробностях, не утаиваем ничего. Согласен? — Все правила разумны, я и сам хотел их предложить. Кроме первого. Простите, офицер, первое невыполнимо. — Может, станет проще, если я представлюсь? Я Вивьен. Ты? — Меня зовут Виктор Брукс. Буду с нетерпением ждать сотрудничества с вами. Встретимся на этом мосту в полночь через неделю. Приготовьтесь к грязной работе. — Постараюсь. Прощай, Виктор. Небо потемнело, обратилось в гладкую матовую поверхность темного стекла. Только на горизонте виднелись дым и зарево производственного комплекса, будто на окраинах города каждую ночь разверзался ад. Не то чтобы далеко от истины. Виктор пошел прочь с моста, на широкую улицу, по краям которой цвели аккуратные кустарные розы, лилии и гортензии. Но от земли несло вонью навоза и разложения, с которыми не справлялся аромат цветов. И ночь — ночь вдруг стала такой же шумной, как день. Виктор слышал, как в фаянсовый ночной горшок справляет нужду один из жителей благопристойных квартир. Очевидно, мужчина. Слышал, как ругаются старые супруги. Слышал, как лаяла болонка. Как пьют воду, как едят, как спускаются по лестнице, как тревожно кашляют, как шуршат деревья, как хлопают окна, как занимаются сексом, как скрипит самопишущее перо по пергаменту, как скрипит кровать под весом чужого тела, как дышит целый оркестр легких и перегоняет кровь по венам армия сердец. Он остановился возле фонаря, закрыл уши. Вдох, выдох — не из надобности, а из остатков человеческих привычек. Морось сменилась несезонным снегом, мелким, колючим и будто заранее грязным. Тонкое пальто не должно было спасать от такой погоды, но Виктор больше не чувствовал холода. Он вдохнул еще раз, выдохнул широко раскрытым ртом, чтобы показалось облачко пара, но оно так и не возникло. Плотнее прижал руки к ушам, посмотрел на небо, чтобы отвлечься от шума. «Должно же стать лече?» — Должно, — ответил Виктор самому себе. Ему обещали. Раньше, когда он еще был человеком, приходилось учиться жестокости и бездумию, чтобы выполнять заказы. Он представлял себе реку — не городскую, загаженную промышленными отходами, бытовым керосином и грязью кэбов, а загородную, несущую потоки где-то в лесу. С водой ледяной, от которой замирало сердце. Входишь в такую, и у тебя не остается мыслей, только тело, которое медленно привыкает к холоду. Он погружался в эту фантазию, и как только отпускала боль, наносил удар. Холодный, точный, убивающий мгновенно, так что свет и разум покидал глаза человека почти сразу. Учился этому специально, долго и самостоятельно. Его наставница любила поиграть, так что труп успевал истечь всеми соками: желчью, мочевиной, слюной, потом и наконец кровью. Будучи человеком, Виктор никогда не понимал этого пристрастия. Став вампиром и лишившись чувств — тем более. По-человечески, это аморально, больно и омерзительно. С вампирской точки зрения — просто грязно, а найти человека, который будет стирать и молчать даже за большие деньги не так-то просто. Сделал еще пару вздохов и пошел дальше, прикрывая уши. Следовало купить беруши, хотя, как ни странно, большинство вампиров обходилось без них. «Городская библиотека в старом храме. Найди знакомое лицо». Задания давали так, неопределенно. Будто просили поискать старого знакомого и передать горячий привет. Почти смешно. Этот странный вампирский этикет так забавно перекликающийся с человеческим поведением. Люди придумали уйму эвфемизмов для того, чтобы избежать страшного слова на букву «у». «Мокрое дело», «истребление», «аннигиляция», «душегубство», о, любимое — «причинение смерти». Но это потому, что убийство самому преступнику-человеку делает больно. Со стороны виднее — люди скорее травоядные, чем хищники, им тяжело дается насилие. А совершив его, они пытаются изобразить жертвой себя. Виктор тоже был таким. Будучи человеком, он метался между виной, болью и самооправданием. И тайно, не признаваясь в том самому себе, наслаждался своими страданиями, якобы доказывающими его моральную высоту. Будь он действительно морально высок, он бы покончил с собой, не выдержал бы, но выживание все равно оставалось для Виктора дороже бессчетного числа жизней, которые он отнял. Теперь все в прошлом. В груди образовалась пустота, холодная и гулкая. Добрался до бывшего храма, ныне библиотеки. К дверям вела высокая лестница: религиозные здания всегда строились на высоте, чтобы прихожане совершали сознательное усилие, чтобы добраться до божьего дома. Когда-то давно Виктору и самому приходилось подниматься по этим ступеням; в конце он задыхался, опершись руками в колени, и клял все на свете: бога, архитекторов, священников и себя заодно. Теперь он не поднялся, но почти взлетел, легко и быстро. Даже слишком быстро. Мозг не поспел за скоростью движения, голова закружилась. Пришлось схватиться за перила. Старый ржавый металл с оглушительным резким скрежетом раскрошился под пальцами, и Виктор беспомощно рассмеялся над самим собой: обещали, что после обращения он станет ловчее и тише, но пока получалось наоборот. Смех резко оборвался: он сам не понимал, как раньше не уловил запах крови. Хотел быстро домчаться до источника, но резко себя остановил: сначала следовало разведать обстановку. Человеческая кровь способна многое спрятать — в том числе и едва уловимый запах другого вампира. Вход оказался не заперт. Внутри среди приятного, чуть окрашенного витражами мрака горела одна масляная лампада, подсвечивая чье-то заброшенное рабочее место и забытую книгу. Свет больно резанул глаза, но Виктор успел разглядеть все в подробностях, прежде чем отвернулся: тетради, открытую чернильницу, перо на подставке, забытую сумку, витраж слева от стула. На витраже дева в белом, окруженная пустынно-желтым пейзажем, держала алую лилию. Надпись внизу гласила: «Eritus sicut dei, scientes bonum et malum». И ни одного живого существа. Он медленно поднимался выше, к кабинету с синей готической розеткой. Запах крови усиливался, и Виктор невольно ускорял шаг. Это было его первое, «экзаменационное» убийство после обращения, и оно уже пошло не так, как следовало. Заказы редко исполнялись идеально, но никогда еще его цель заранее так сильно не пахла кровью. В кабинете пол был залит кровью. Человек, растянувшийся на рабочем столе, умирал: слышалось его частое неглубокое дыхание и безумный бой сердца. Виктор убедился, что больше никого не было, так что он за секунду оказался у стола и приподнял голову умирающего за волосы. Очевидно, сперва тот пытался распороть руки, но в кровь застыла и перестала течь. Поэтому после вскрыл себе горло. Получилось плохо: рвано и неглубоко — будто намеренно для того, чтобы причинить как можно больше страданий. Но человек уже не испытывал боли: под маской застывшей бордовой корки прослеживалось отсутствующее выражение заострившегося лица. Знакомого лица старого учителя Виктора. Интересно. Виктор недолго, но учился в благотворительной школе для бедноты, где раньше преподавал учитель, который слишком явно отличался и от других учителей, и от своих учеников, и даже от руководства: так блаженный проповедник отличается от притона, куда пришлось по недоразумению заглянуть. Читал морали о ненасильственном воспитании, терпении, доброте, любви и принятии к детям и прочую чушь, отчего сами воспитанники крутили пальцем у виска и в грош бедолагу не ставили. Но и на самые отвратительные выходки учитель отвечал стоически. С высоты хоть какого-то жизненного опыта Виктор теперь знал, что доброта, основанная на убеждениях, требовала от человека колоссальных сил. Поэтому учитель явно не мог убить себя из малодушия. Обычно самоубийцы оставляли записки. Виктор поискал ее взглядом, но находил только книги учета и рабочие записи. Только чуть погодя догадался обыскать труп. Жертва не рассчитывала, что кровь хлынет не только на стол, но и на одежду. Часть короткой записки, в которую завернули необычный по цвету гладкий камень, испортилась, но прочитать текст еще оказалось возможным. «Найдите дом». Предвосхищая события — Виктор нашел.