Глава 9 Где Призрак Оперы ловит паничку, а Алый призрак забывает с кем теперь живёт

Минуло уже около недели с момента нашей сделки. Сделки. Звучит, конечно, так, будто я подписала контракт с дьяволом, поставила подпись кровью и получила в подарок подземную комнату, уроки чревовещания и ночные концерты на органе. Хотя, если подумать…Не так уж далеко от истины. Каждый день, по возможности, я общалась с Эриком. Иногда это были полноценные беседы, иногда — короткие обмены фразами за кофе, иногда — его молчаливое присутствие в комнате, пока я занималась своими делами, а он делал вид, что не наблюдает за мной краем глаза. Делал вид плохо. Очень плохо. Но я не придиралась. Пусть человек привыкает к тому, что рядом кто-то есть и этот кто-то не пытается выломать дверь, сбежать с воплями или содрать с него маску ради удовлетворения своего скотского любопытства. Наши уроки чревовещания, как показала практика, требовали от меня гораздо больше усидчивости и терпения, чем я рассчитывала. Особенно терпения. Особенно такого терпения, чтобы не прибить моего учителя. Я была права, когда сказала, что он будет строгим и деспотичным. Даже не строгим — безжалостным. Если их уроки с Кристиной проходили хотя бы вполовину так же, я глубоко ей сочувствовала. Нет, голос у неё, конечно, ангельский, выдержка тоже имеется, но если Эрик хотя бы раз заставлял её повторять один и тот же звук двадцать семь раз подряд, потому что «дыхание ушло выше, мадемуазель», то я теперь понимаю, почему она иногда выглядела такой испуганной. Как человек, который увидел тайны вселенной, но они оказались расписанием занятий у Призрака Оперы. — Ещё раз, мадемуазель Камилла. — Эрик, я сейчас выплюну лёгкие. — Значит, вы неправильно дышите. — Я дышу, как умею. — В этом и проблема. — Хотите, я перестану дышать вообще? Тогда проблема исчезнет. — Не драматизируйте. — Это вы мне говорите? Он, конечно, на это обычно молчал. Потому что спорить с очевидным даже ему было трудно. Хотя с таким расписанием, которое Эрик сам себе устроил, у меня всё сильнее складывалось впечатление, что он чисто на музыке живёт. Не на еде, не на сне, не на нормальном человеческом режиме, а именно на музыке, кофе, упрямстве и каком-то подземном демоническом ресурсе, который обычным людям не выдавали. Большую часть времени, как он позже рассказал, он проводил либо в своей комнате, либо наверху, в Опере, наблюдая за обстановкой. «Наблюдая», ага. Красивое слово для «кошмарить директоров, следить за Кристиной, пугать балерин и делать вид, что он местная нечисть с рабочим графиком». А я тем временем то читала книги, то вышивала, то перебирала карманные часы. Свои я уже раз сто разобрала и собрала обратно. Стало скучно. Поэтому я попросила Эрика одолжить его часы. Он без каких-либо препятствий дал их мне, только наказал вернуть в прежнем виде. По возможности. «По возможности», значит. Доверие. Отчаяние. Пока не решила. Часы у него оказались прекрасные. Тонкая работа, аккуратный механизм, хорошая гравировка, приятная тяжесть в ладони. Не новая вещь, но явно ухоженная. Я разбирала их осторожно, с почти религиозным вниманием, потому что, во-первых, механизмы — это прекрасно, а во-вторых, я не хотела, чтобы Эрик потом стоял надо мной с выражением: «Мадемуазель, вы убили время». Хотя, если бы он так сказал, я бы, наверное, оценила. Маску он, естественно, продолжал носить. Только иногда менял их. Вот сейчас, например, белую фарфоровую он сменил на чёрную — с чем-то вроде бородки. То есть сама маска закрывала пол-лица, а нижнюю часть, в районе рта и подбородка, закрывала чёрная ткань. Выглядело это… Ну. Если бы слово «драматично» имело физическое воплощение, оно бы ходило именно так. Иногда я ловила себя на том, что пытаюсь понять, сколько у него вообще масок. Одна белая фарфоровая. Одна чёрная. Возможно, ещё какие-то для особых случаев: «кошмарить директоров», «явиться как Ангел Музыки», «мрачно играть в три утра», «пойти к гостю и сделать вид, что всё под контролем». И да. Меня иногда беспокоило, что Эрик почти не ест и, кажется, почти не спит. А ещё он играет в три часа ночи. Да. Я уже обнаружила один минус совместного проживания с ним — его ночные концерты на органе. Словно у музы нет других дел, кроме как являться к нему по ночам. Вот прямо представила: Муза, бедная женщина в ночной рубашке, с мешками под глазами, стоит у него возле органа и говорит: «Эрик, родной, может завтра?» А он такой: «Нет. Сейчас. Страдание пришло». И давай хуярить по клавишам так, что у меня душа выходит из тела, возвращается, смотрит на часы и спрашивает: «Камилла, почему мы всё ещё здесь?» Я не против музыки. Я даже очень за музыку. Но не в три или четыре, сука, утра. Но один плюс появился на пятый день: Эрик показал мне дополнительные скрытые проходы по Опере. Почему только на пятый? Потому что у Призрака Оперы, как выяснилось, график расписан чуть ли не на месяц вперёд. Он всё так же продолжал кошмарить директоров, всё так же продолжал обучать Кристину и всё так же оттягивал неизбежное — объяснение Кристине, что он вовсе не Ангел Музыки, а всего лишь Эрик. Всего лишь. Господи. Если бы я сказала ему «всего лишь», он бы, наверное, ушёл страдать в гроб. Конечно, я не видела, как проходят его уроки с Кристиной. Не присутствовала, не подглядывала, не лезла. Хотя хотелось. Но я держалась. Потому что обещала не нарушать границы. Да и если честно, мне было важно, чтобы он сам пришёл к мысли поговорить с ней честно. Не потому, что я ткнула его носом. Не потому, что загнала в угол. А потому, что он сам поймёт: ложь, даже красивая, всё равно ложь. Хотя, зная Эрика, он ещё долго будет ходить вокруг этого, как кот вокруг ванны. И да, мне всё ещё нужно было подумать, что я могу сделать для него. Для человека, который, кажется, обычной ласки никогда не видел. Материнского тепла — наверняка тоже. Нормального человеческого принятия — тем более. По логике, моё пребывание здесь уже можно считать подарком. Я живу в его доме, пью его кофе, пользуюсь его проходами, разбираю его часы, спорю с ним на уроках, называю его деспотом, не убегаю от его маски и иногда даже слушаю его музыку без саркастических комментариев. Подарок, блять. Живой. Шумный. С проблемами. И тут я внезапно застыла посреди гостиной. — Чёрт — Я забыла сообщить друзьям, что…Что? Действительно, что? Я медленно повернула голову к камину, будто он мог дать ответ. Камин, естественно, молчал. Подземный заговорщик — Не представляю даже, как сказать, — пробормотала я. — «Эй, я тут живу с местным призраком»? Нет, это какая-то чушь. И почему я только сейчас вспомнила, что не предупредила ни Рауля, ни Кристину, что, к примеру, уезжаю побыть в одиночестве на две недели? Раньше я не упустила бы ни одной детали. Раньше у меня в голове всё раскладывалось по полочкам: кому написать, кого предупредить, какие слухи предотвратить, какие легенды подготовить. А здесь? А что здесь? Сама хотела обычной жизни. Но можно ли назвать обычной жизнь, если ты живёшь с человеком, который похоронил себя заживо? Стоп. Это ведь даже не совсем его личное решение. Его вырастили с такой мыслью, чтобы он только об этом и думал. Чтобы считал себя существом, которому нельзя наверх, нельзя к людям, нельзя к свету, нельзя к теплу. Только прятаться, пугать, быть легендой, быть монстром, быть удобным кошмаром для тех, кто не хочет видеть человека. Я поморщилась. — И хватит разговаривать сама с собой — Пауза — А вот и буду. Потому что единственный человек, который здесь есть, оставил меня одну и сейчас занимается своими обязанностями. Я встала с дивана в гостиной и пошла к себе, чтобы переодеться для выхода. Эрик, как и обещал, показал мне безопасный выход отсюда в первый же день. Безопасный — относительно. Потому что лично я считаю, что любой выход из дома Призрака Оперы по умолчанию должен сопровождаться табличкой: «Вы уверены?» Но если я уйду, он наверняка подумает, что я бросила его. Оставить записку? Ага. Если он её заметит. А не в первую очередь моё отсутствие. Хотя я ненадолго. Да и буду в Опере. Он меня там точно заметит. С другой стороны, он может заметить и решить, что я ушла к друзьям навсегда, предала, бросила, обманула, и дальше по списку того прекрасного психологического болота, в котором он живёт. Круто. Теперь я волнуюсь за того, кого знаю от силы неделю. Даже меньше, если считать нормально. Вот же чёрт. Это либо ирония, либо моя тупость. Скорее всего второе. Я быстро переоделась, поправила волосы, проверила, на месте ли ключи, и направилась к тайному ходу. Путь вёл в Оперу через ложу номер пять — личную ложу Эрика. Впервые оказавшись там одна, я не удержалась и задержалась на пару секунд. Воу. А здесь и правда был неплохой вид. Отсюда всё как на ладони: сцена, зал, ряды кресел, золотая роскошь декора, огромная люстра, которая, надеюсь, пока висит крепко и не планирует драматично падать на головы публике. Очень надеюсь. Ладно. Повосхищусь позже. Сейчас нужно уходить. Я быстро покинула ложу, пока меня не заметила мадам Жири, и, оказавшись на лестничной площадке, почувствовала себя немного легче. Вот теперь можно встретить мадам Жири. Да и вообще кого угодно. В любом случае можно сделать вид, что я вошла, как обычный посетитель. Ну… Как сказать. Обычный посетитель, который вылез из личной ложи Призрака Оперы. Нормально. Всё прекрасно. Быть покровителем Оперы Гарнье реально круто. Хотя папе предложи. А он, не дай бог, обматерит, вставит мозги и скажет: «Что ж ты раньше не сказала, что так просто можно стать покровителем столь прелестного произведения искусства?» Эх. Всё же заразительно это — восхищаться прекрасным. За своими мыслями я не сразу заметила, как Сорелли куда-то уводит Филиппа. О-о-о. Что сейчас будет? Вот бы камеру сюда. Чисто фоном, конечно. Не рабочую. Потому что частная жизнь — это их частная жизнь. Но постебаться я всё же могу. Боже, какая же я тварь. Они, к счастью, меня не заметили. Я успела побыть у них на хвосте, а затем остановилась у двери. Хи-хи-хи. Подслушивать плохо. Но иногда даже полезно. Так, надеюсь, я что-нибудь услышу. Хотя какая тут надежда? Дверь весьма хорошая. Удалось разобрать лишь не такие уж новые признания, тихий взволнованный голос Сорелли, что-то о том, что ей надоело ждать, и решение Филиппа, что стоит ещё немного подождать, пока он разберётся с делами семьи. Как всегда. Хотя чего там решать? Рауль выйдет за Кристину, ты — за Сорелли, и рожайте детей сколько влезет. Всё равно все де Шаньи будут ваши. Или тебе репутация среди аристократии важнее счастья? Нет, убийство я оправдать могу пятьдесят на пятьдесят, но вот это «не могу, не знаю, может быть, посмотрим» — сразу лесом. Потому что если мужик любит, он всё сделает для любимой. Скажем, Валериус ради своей мадам отказался от гранта и учёной степени, перенеся защиту, потому что мадам нужно было всего лишь навестить могилу родителей. Она с трудом переносила одиночество на кладбище. Такое не редкость, но если это не любовь, то что тогда? Иногда он мне, правда, давно это было, писал, что ей очень идёт мужская одежда и в ней она всё так же прекрасна. Клянусь, я начала думать, что он уже весь свой гардероб перебрал, чтобы отдать ей ради её же удобства. Это весьма мило. А Филипп взрослый мужик, но ведёт себя как мальчик. Нужно будет провести с ним воспитательную беседу. Пока не дошло до скандала, я отошла от двери обратно к лестнице и поднялась к гримёрной Кристины. И почти сразу услышала громкий женский голос. Затем увидела массивную, прекрасную женщину, от которой будто веяло жаром, сценой, гневом и духами настолько тяжёлыми, что ими можно было сбить с ног слабого мужчину. Слова, на которые она переходила, показались мне знакомыми: испанский или итальянский? — С таким отношением ко мне невозможно работать! — возмущалась она. — Вы смели поставить эту маленькую выскочку Кристину Даэ на предстоящее представление?! Одного раза ей вполне должно хватить! Пусть возвращается в свою норку! — Мадам Карлотта, прошу вас, не стоит сразу горячиться, — послышался голос Моншармена. — Многие просто забыли, какой прекрасный голос у нашей дорогой примадонны — О, я сразу узнала и Моншармена, и Карлотту. Да, я знала её поверхностно, но слышала, что она начинала с самых низов. Откуда у неё, наверняка, остались связи. И теперь она явно не собиралась позволить какой-то юной шведке занять её место. Кристина играла её роль Маргариты, по той простой причине, что Карлотта просто заболела. Интересно, не поспособствовал ли этому Эрик? Скорее всего. И это, конечно, не нормально. Но для Эрика «нормально» вообще понятие декоративное. — К тому же, — продолжил Моншармен, — Кристина Даэ была лишь вашей заменой. И, прошу заметить, малютка весьма неплохо справилась. Мы подумали, что она может быть вашим дублёром на постоянной основе. — Даже слышать этого не желаю! Не бывать этому! — Я отчётливо услышала сильный топот каблуком — Стоп. А это кто такой и что он смеет делать за кулисами? — Ой. Я слишком близко подошла. Моншармен обернулся и тут же просиял так, будто я не случайная проблема, а долгожданное спасение. — Ах, мадемуазель де Лакруа! Приятно видеть вас вновь. Вы так резко пропали, я даже волноваться начал — Да. Заметно, как ты волновался. Особенно по тому, как сейчас почти молишься глазами, чтобы я спасла тебя от этой женщины. Он подошёл ко мне и по обыкновению поприветствовал поцелуем руки — Что привело вас на этот раз? —По его лицу сразу было видно: только я скажу слово «призрак», он меня пошлёт. Может, не открытым текстом. Он воспитанный. Но душой — точно. — Как раз к Кристине. — Боюсь, это немного нужно обсудить. Видите ли, мы сейчас решаем вопрос о возвращении гримёрной мадам Карлотте. — Точнее — примадонне, — резко поправила Карлотта — И да, мне намного лучше. Я уверена в своих силах. — Не сомневаюсь, — тихо произнёс мне Моншармен — Я невольно улыбнулась уголками губ. Сразу видно: она из него все соки выпила. — Значит, сделаем, как вы желаете, — сказал он уже громче. — Гримёрная будет освобождена в течение дня. — И где будет Кристина? — спросила я. — Думаю, мы поселим её рядышком. Её голос я нахожу весьма хорошим, и было бы грехом, по мнению Ришара, вернуть его обратно в хор. До сих пор не пойму, почему прежние директора, Полиньи и Дебьенн, скрывали такое сокровище и даже нам не обмолвились. Странности на странностях в этой Опере. — Прошу прощения, Моншармен, я вам тут случайно не мешаю? — съязвила Карлотта, злобно глядя на директора, посмевшего отвернуть от неё голову. — Это вы меня извините, Карлотта. Люблю поболтать на досуге. — Раз так, давайте пройдёмся, и мы ещё всё обсудим — Тут я уже заметила его дрожь и явное нежелание. И поэтому вмешалась моя нескромная персона. — Простите, мадемуазель Карлотта, но мне нужен директор. Я хочу обсудить с ним один вопрос — Карлотта резко перевела на меня взгляд. Тяжёлый. Оценивающий. Так смотрят женщины, которые слишком много раз доказывали своё право быть наравне и даже выше обычных людей. — Говорите, вы де Лакруа? Та самая холодная леди де Лакруа? Белая ворона де Лакруа — Прозвища сильно приелись. Даже неловко. Но если взглянуть на Карлотту, сразу видно: сама пробивалась. Потому что её, как я это называю, аура сильной независимой женщины видна издалека. — И вы ко мне обратились «мадемуазель»? — Конечно. Просто язык у меня не повернётся назвать вас мадам. Но если у вас есть муж, я могу исправиться, — мило улыбнулась я. Карлотта на мгновение застыла. А затем лицо её изменилось. Не то чтобы потеплело. Нет. Скорее стало менее убийственным. — Что ж, хоть кто-то понимает разницу между мадам и мадемуазель! Она с явным гневом посмотрела на стоящего рядом со мной Моншармена. Сочувствую тебе, мужик. Сказать «мадам» незамужней женщине — это почти смертный приговор. Потому что обычно мадам называют замужних. Да, иногда девушек постарше тоже, но некоторые, как Карлотта, уже выглядят таковыми из-за возраста, положения и манеры держаться. Поэтому Армен сам виноват, не заметив кольца. Возможно, она его снимает. Но какой смысл делать это в Опере в обычной рабочей обстановке за кулисами? Верно. Никакого. А сказать лишний раз женщине, что она выглядит просто на все двадцать без хвостика, лишним не будет. Сразу подаёшь себя с хорошей стороны на блюдечке. — И вы дружите с этой Кристиной? — с презрением спросила Карлотта. Да уж. Страх сильных женщин: однажды окажется, что они больше не справляются, и их легко вытеснят более юные девы, которые даже могут их превзойти. — Верно. Моя семья дружит непосредственно с профессором Валериусом. Наверняка вы о нём слышали. Он же нашёл месье Даэ с дочерью и приютил их. Конечно, я пересекалась с Кристиной, как и с Раулем де Шаньи. Его старшая сестра замужем за моим отцом, поэтому я знаю этих двоих с детства. — Да, очень интересно, дорогая, но думаю, мне уже пора. Нужно как следует отрепетировать и к тому же выбросить лишний хлам, который наверняка оставила после себя Кристина — Карлотта развернулась на каблуках и ушла в гримёрную, оставив нас одних. Я даже услышала, как с облегчением выдохнул Моншармен. — Такую злить не стоит, мадемуазель, — сказал он. — Я уже проверил на своей шкуре. И благодарю вас за своё спасение. — Я заметила. И всегда пожалуйста. Удалось получить ответ от барона де Лакруа? То есть от моего отца. — Как полнедели назад мы получили ответ от барона. И да, ему также сообщили о некоторых изменениях в виде новой ложи и о том, что ему теперь доступно посещение Оперы в любой день, не только во время представления. — Благодарю за работу. Рада, что теперь я ваш покровитель. — Мадемуазель, вы просто удивительны — Он произнёс это с той смесью восхищения и осторожности, с которой люди обычно смотрят на красивую саблю: вроде блестит, а вроде лучше руками не трогать — И да, — добавил он, — сейчас мадемуазель Даэ должна быть на репетиции на сцене вместе с музыкантами. Возможно, если вы пойдёте сейчас, успеете её поймать. Скоро перерыв. — Благодарю ещё раз, месье Моншармен — Я слегка поклонилась ему и быстро направилась к сцене. К счастью, я всё равно опоздала. Пришлось искать Кристину где только можно. Нашла я её уже на выходе. И угадайте, с кем? Естественно, с Раулем. С кем же ещё? Они стояли чуть в стороне, тихо смеялись, о чём-то переговариваясь. Кристина выглядела мягкой, светлой, немного уставшей после репетиции, а Рауль — как человек, который наконец получил редкую возможность быть рядом с ней и теперь пытается не светиться, как идиот. Пытается плохо. — Голубки, я вам тут не мешаю? — Они притихли. Рауль медленно повернул голову и оглядел меня с таким безразличием, будто я была неприятной погодой. — Да, мешаете — Я моргнула. — Рауль… Ты что, откопал где-то на скорую руку эликсир бесстрашия? Если да, поделись, чтобы я разбила его источник. И заодно сейчас тебе физиономию. — Имею право возмущаться, — ответил он. — Потому что из нас двоих не я пропал на два дня без единой весточки, записки или хоть какой-нибудь информации. Ты хоть представляешь, как Кристина за тебя переживала? Просто испарилась, а теперь объявляешься, будто для тебя эта неделя прошла где-то в другом мире. Да. Ну что я могу сказать…Рауль прав. Я поступила безответственно. Не предупредила. Никого не поставила в известность. Вообще. Стоп. Когда это он успел мозги включить? Неужели моё бесследное исчезновение пробуждает в нём разум? Соблазн проверить эту теорию просто огромен. Я одарила его своей фирменной кошачьей ухмылкой, предвкушая, как Рауль снова начнёт закипать. — Всё понятно, — сказал он, сузив глаза. — Кристина, для её величества мы недостойны даже взгляда. Только посмотрите на эту наглую физиономию. — Это у тебя физиономия, а у меня аккуратная мордочка. — Максимум бульдожья. — Сейчас точно получишь. — Как истинный джентльмен, я, конечно, предоставлю даме право первого шага в решении этого спора. — Рукопашный бой. И никаких подачек, — процедила я, уже прикидывая, куда именно ему зарядить: в плечо, в бок или сразу по самолюбию. — Ты и без них у меня на земле лежать будешь. Ничком. — Проверим? — Рауль чуть приподнял подбородок. Я уже приготовилась влепить кому-нибудь оплеуху — чисто профилактическую, воспитательную, почти лечебную, — когда рядом раздался звонкий смех Кристины. Мы оба замерли. Повернулись к ней. И, кажется, одновременно вспомнили, что вообще-то она всё это время стояла рядом. Хотя, если честно, Кристина за годы нашего знакомства видела и похуже. Один раз Рауль пытался доказать, что может перепрыгнуть через низкий забор, зацепился ногой, рухнул лицом в траву и потом три дня делал вид, что это был «тактический манёвр». А я, естественно, три дня звала его «виконт Тактическое Лицо». Эх~ воспоминания. — Крис, что смешного? — спросила я. — Разве не очевидно? — она улыбалась так тепло, что даже мне стало немного стыдно. Немного. Совсем капельку. — Вы с самого детства ведёте эту нескончаемую борьбу. И каждый раз меня умиляет, как виртуозно вы находите новые способы друг друга задеть. — Это не борьба, — одновременно сказали мы с Раулем. Пауза. Мы переглянулись. — Это воспитательная работа, — добавила я. — Это самозащита, — сказал Рауль. — От меня? — От твоего языка. — Моему языку памятник поставить надо. — Лучше намордник. — Сейчас я тебе… — Кристина снова рассмеялась и мягко положила руку Раулю на рукав, останавливая его раньше, чем он успел сказать что-нибудь ещё самоубийственное. — Прямо ностальгия берёт, — произнесла она. — По тем временам, когда мы с Раулем играли, а вы, Камилла, сидя на ветке дерева, присматривали за нами. Ох, помню, как вы пытались на него вскарабкаться, милый Рауль. Рауль тут же посерьёзнел. — Это было давно. — Да, — кивнула я. — А потом кто-то шлёпнулся на свою мягкую точку и истерил без причины, хотя высота была смехотворная. — Эй! — возмутился он. — Мы же обещали этого не вспоминать! — Кто «мы»? Я ничего не обещала. — Камилла. — Что? — Ты невыносима. — Знаю. Но почему-то вы всё ещё со мной общаетесь. — Вот именно, почему? — буркнул Рауль. — Потому что без меня ваша жизнь станет скучной и унылой. Особенно твоя. — Моя жизнь стала бы тише. — Тише не значит лучше. — В твоём случае значит — Я прищурилась. — Крис, держи своего виконта, пока я не укоротила его родословную на одно поколение. — Как будто у тебя получится, — фыркнул Рауль. — У меня есть опыт. — В чём? В угрозах? — В корректировке поведения заносчивых мальчиков. — Я не мальчик. — Докажи. — Камилла, — мягко, но уже чуть строже позвала Кристина. Я подняла руки. — Всё-всё. Мир. Временный. До следующего случая — Рауль всё ещё смотрел на меня с подозрением, но тоже отступил. Видимо, здравый смысл у него всё-таки проснулся. Или Кристина держала его за рукав достаточно крепко, чтобы он вспомнил, что хочет выглядеть рядом с ней прилично. — И мы ещё не закончили обсуждать твоё исчезновение, — сказал он. Вот же настырный. Я бы даже гордилась, если бы это не было направлено против меня. — Рауль, я не обязана отчитываться ни перед кем о том, как провожу два дня. — Когда ты исчезаешь без предупреждения, обязана. — Не драматизируй. — Это говоришь ты? — Да, я. Имею право. — Нет, не имеешь. — Слушай, я просто осталась у себя, никого не хотела видеть и спала до посинения, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал максимально скучающе. — Ещё вопросы есть? Нет? Ну и отлично. Возьми с полки пирожок и помолчи, ведь когда я ем, я глух и нем. Рауль нахмурился. Кристина же смотрела на меня внимательнее. Слишком внимательнее. Вот она-то как раз могла заметить, что я вру. Не целиком, конечно. Формально я действительно никого не хотела видеть большую часть времени. Просто «у себя» находилось под Оперой, а «спала до посинения» периодически прерывалось органными концертами, уроками чревовещания и попытками понять, ест ли вообще мой хозяин дома. Мелочи. — Ты правда в порядке? — тихо спросила Кристина. Вот это уже было сложнее. С Раулем можно цапаться, и он, возмущаясь, сам не заметит, как перестанет копать глубже. А Кристина спрашивала не словами, а глазами. Тёплыми, тревожными, слишком добрыми глазами человека, который уже потерял слишком многое и теперь боится потерять ещё кого-то. Проклятье. — Правда, — сказала я мягче. — Ты же знаешь причину такого моего состояния. Иногда мне нужно исчезнуть, чтобы не прибить кого-нибудь из окружающих. Сейчас со мной всё в порядке. Чувствую себя прекрасно. Поэтому хоть на край света с вами готова уехать. — Не нужно таких крайностей, — тут же сказал Рауль. — Достаточно будет посидеть у матушки Валериус — Я оживилась и уточнила. — А профессор? — Нет, к сожалению, только она, — ответила Кристина. — Профессор приедет позже. — А, ну тогда понятно. Ладно, у мадам так у мадам. — Вы согласны? — удивилась она. — Почему нет? Я же сказала, что в порядке. К тому же надо же мне убедиться, что вы там без меня не превратились в полностью приличных людей. — С тобой это невозможно, — заметил Рауль. — Вот видишь, я полезна обществу — Мы отправились к мадам Валериус. По дороге Рауль периодически пытался снова поднять тему моего исчезновения, но я мастерски уворачивалась. Где-то язвила, где-то переводила разговор на репетицию, где-то спрашивала Кристину о её голосе, о новой партии, о том, как её приняли музыканты. Кристина отвечала осторожно. Видно было, что ей и радостно, и страшно. Радостно — потому что сцена наконец открывалась перед ней не как недостижимый свет в конце коридора, а как настоящая возможность. Страшно — потому что Карлотта не собиралась отдавать своё место без боя. И потому что где-то в стенах всё ещё был голос. Её Ангел. Эрик. Я поймала себя на том, что почти физически чувствую этот узел. Кристина верит. Рауль ревнует к невидимому учителю. Эрик врёт, страдает, тянет время и, возможно, уже сам не знает, где заканчивается созданная им легенда и начинается человек. А я живу у него дома и учусь говорить так, чтобы голос звучал не оттуда, где я стою. Прекрасно. Какой аккуратный клубок пиздеца. У мадам Валериус мы засиделись, как всегда. Вот вроде приходишь ненадолго. Посидеть. Выпить чаю. Узнать новости. Убедиться, что все живы, относительно здоровы и ещё не приняли решений, после которых мне придётся кого-то вытаскивать из скандала. А потом моргаешь — и уже темно. Мадам была рада видеть нас. Особенно Кристину. Она, кажется, всю встречу смотрела на неё с такой нежностью и тревогой, что мне хотелось отвести взгляд. Слишком личное. Слишком материнское. Слишком то, чего у меня самой никогда не было в классическом варианте. Папа, конечно, любит меня. Наверное. Точнее, да, любит. Но его любовь в прошлой жизни выглядела так: «Почему нож лежит неудобно? Если на тебя нападут справа, ты не успеешь достать». Или: «Не сутулься, враг решит, что ты устала». Или: «Не доверяй мужчинам, которые улыбаются слишком красиво. Обычно у них или долги, или сифилис, или мать с амбициями». Практичная любовь. Почти бухгалтерская. С Габи я конечно такого не чувствовала и она мне дорога, я ей тоже наверное? А у мадам Валериус всё было иначе. Она укутывала Кристину взглядом, поправляла ей рукав, спрашивала, достаточно ли та ела, не болит ли горло, не слишком ли её утомляют репетиции. И каждый раз Кристина отвечала с такой мягкой улыбкой, что я начинала понимать, почему она так цепляется за образ Ангела Музыки. Когда человеку не хватает умершего отца, он слышит его в любом чуде. И вот тут в этом чуде сидит Эрик. Живой. Сложный. Лгущий. Одинокий. Блять. Не думать сейчас. Я пила чай, слушала разговоры, иногда вставляла язвительные замечания, заставляя Рауля возмущаться, а Кристину смеяться. Мадам Валериус расспрашивала меня о делах, об отце, о том, как поживает Габи с детьми — и я отвечала как есть, что всё хорошо. О том, где я сейчас живу, естественно, промолчала. «Ах да, мадам, я временно поселилась у подземного гения, который выдавал себя за ангела вашей воспитанницы». Нет. Некоторые новости лучше подавать порционно. И желательно с нюхательной солью. К десяти вечера за окнами уже окончательно стемнело. Ливень зарядил такой, будто небо решило смыть Париж к хуям и начать заново. Дождь бил по стёклам, стекал сплошными струями, фонари снаружи расплывались мутными золотыми пятнами. Засиделись. Как всегда. Видимо, это наша слабость. Каждый день в нашем заведении начинается одинаково. Невольно вспомнилась эта золотая фраза, и меня вдруг охватило странное предчувствие: пора вернуться. Не просто пора. Срочно. Сначала это было лёгкое беспокойство где-то под рёбрами. Потом оно стало сильнее, словно кто-то незаметно сжал пальцами внутренности и сказал: «А теперь, Камилла, включай мозг». Может, стоило хотя бы записку Эрику оставить? Да. Стоило. Конечно, стоило. Почему я не оставила? Потому что я идиотка. Потому что думала, что вернусь быстро. Потому что решила, что если буду в Опере, он меня заметит. Потому что почему-то поверила, что человек с травмой брошенного ребёнка спокойно воспримет моё внезапное отсутствие. Гениально. Аплодисменты. Папа бы мной гордился. Нет, не гордился бы. Сказал бы: «Камилла, ты умная женщина. Почему иногда ведёшь себя как табуретка?» Хороший вопрос, папа. Очень хороший. Почему меня вдруг преследует ощущение, что я окружена детьми? Чего только стоят мои Доминик и Иса, плюс Рауль, Крис, Филипп, который никак не может определиться с Сорелли, а теперь ещё и Эрик…Я ведь в няньки не нанималась. Почему всё так обернулось? После посиделки мы с Раулем сели в карету. Он предложил меня подвезти, чтобы я не промокла. Предложение было разумным. Дождь лил так, что даже моя любовь к самостоятельности сказала: «Нет, спасибо, я сегодня в отпуске». Кристина осталась у мадам Валериус на ночь. Рауль, конечно, ещё минут пять смотрел на неё так, будто уезжает на войну, а не отвозит меня до Оперы, но тут я уже решила не комментировать. Пусть. Иногда даже я умею быть милосердной по отношению к нему. Редко. Но умею. В карете было тепло и тесно. Дождь барабанил по крыше, колёса шуршали по мокрой мостовой, фонари проплывали за окном мутными пятнами. Рауль сидел напротив, сложив руки, и смотрел на меня с выражением старшего брата, который очень хочет отругать, но понимает, что его могут укусить. — Рауль, высади меня у Оперы, и можешь ехать, — сказала я. Он тут же нахмурился. — Зачем? — Хочу котиков подкормить, которых Жамм опекает — Я подняла кулёк с кусочками стейка, которые нам подали за ужином и которые я, естественно, не могла не прихватить. Что? Котики важнее этикета. — В такую погоду? — он посмотрел в окно, где Париж превращался в акварельную кашу. — Там есть вход в подвал, так что не промокну. — То есть ты хочешь переночевать в подвале? — Как вариант, но нет — Рауль посмотрел на меня ещё подозрительнее. Вот же. Иногда он всё-таки слишком умный. Не вовремя. — Просто я подружилась с одной девчушкой, — сказала я, моментально придумывая легенду. — Она хотела, чтобы я у неё заночевала. Но в Опере строго запрещено водить кого попало, поэтому она и хотела дождаться ночи, чтобы сделать всё тайно. Она также договорилась со своими знакомыми, так что проблем не будет ни у кого. Для меня всё идеально сложилось. А покормить котиков — приятный бонус — Рауль молчал. Смотрел. Я смотрела в ответ с выражением максимально честной, уставшей и слегка раздражённой женщины, которая просто хочет накормить котиков и не объяснять свою жизнь виконту. Видимо, сработало. — Странные у тебя знакомства, — сказал он наконец. — У меня вся жизнь странная. Ты только сейчас заметил? — Нет. Просто иногда забываю масштаб бедствия. — Записывай, чтобы не забывать. — Тебя проводить? — Не переживай, сама дойду. — Смотри, если тебя где-то по пути выкрадут ради выкупа, не говори потом, что я не предупреждал. — Давай прямо сейчас расписку напишу? — Да ладно, верю на слово — Я отвернулась к окну. Погода разбушевалась не на шутку. Вода стекала по стеклу так плотно, что город снаружи казался не настоящим, а нарисованным и размазанным чьей-то мокрой ладонью. На мгновение мне показалось, будто между фонарями промелькнула какая-то знакомая тень. Высокая. Тонкая. Слишком неподвижная для обычного прохожего. Я моргнула, прищурилась в темень, но ничего не увидела. Показалось. Наверное.Не люблю свою близорукость.А линз, естественно, ещё нет. Очки мне бы пригодились, но, во-первых, найти подходящие — отдельная морока, во-вторых, попробуй объясни обществу, почему мадемуазель де Лакруа иногда щурится на людей так, будто оценивает, куда их закопать. Хотя…Возможно, очки даже смягчили бы образ. Или сделали бы меня похожей на злобную гувернантку. Тоже вариант. Теперь интересно, слышно ли в подземном доме, как свирепствует этот ливень? Сейчас выясню. — Да, — вспомнила я, — и я уеду ненадолго. На полторы недели. Завтра после встречи с директорами Оперы. Хочу просто отдохнуть. Скажешь об этом Филиппу? — Рауль посмотрел на меня с недоверием. — На полторы недели? — Да. — Куда? — В место, где меня никто не будет донимать вопросами. — То есть ты не скажешь. — Именно. — Камилла. — Рауль — Мы посмотрели друг на друга. Он сдался первым. — Хорошо. Скажу Филиппу. — Благодарю. — Нашей наседке, — добавил он с едва заметной улыбкой. Я хихикнула. Такое прозвище я ещё давно дала Филиппу. Ну а что? За Раулем присматривал. За мной тоже, как ни странно, отчего я и именовала его так. Рауль поддержал, и прозвище прицепилось. Естественно, Филиппу об этом знать не стоило. Только между мной, Раулем и Крис используется. Не более. Хотя, может, по секрету Сорелли рассказать? Нет. Не стоит. Сболтнуть может. Или, что хуже, начнёт смеяться в лицо Филиппу в самый неподходящий момент. Карета остановилась у Оперы, как раз на улице Скриба. Я быстро подняла воротник и выскочила под доступный козырёк. Фух. Слегка промокла. И зябко стало. Дождь тут же ударил по плечам, по волосам, по юбке, будто обиделся, что я пряталась в карете. Воздух пах мокрым камнем, лошадьми, грязью, холодом и тем особенным ночным Парижем, который красив ровно до тех пор, пока ты не вспомнишь, что тебе нужно идти по лужам. Рауль открыл дверцу и выглянул. — Точно не проводить? — Точно. — Ты упрямая. — Ты только понял? — К сожалению, давно. — Тогда езжай. И не забудь про Филиппа. — Не забуду. — И не волнуй Кристину. — Это ты её волнуешь. — Значит, скажи ей, что я жива, бодра и временно удаляюсь от общества. — Как монах? — Как угроза обществу, которой нужно немного тишины — Рауль покачал головой, но улыбнулся. — Будь осторожна. — Всегда. — И... У тебя получилось выяснить про призрака или ангела Кристины? — ожидала я этот вопрос, поэтому придумала ответ и дала его: — Да и сейчас я с этим разбераюсь. — То есть твои полторы недели это? — Да связано с ним, но прошу тебя не лезь. Я правда справляюсь и весьма в хорошем направлении. Верь и не действуй на рожон. Если, что-то случиться и я не вернусь спустя эти полторы недели пиши моему отцу, только в крайнем случае и повторюсь, если не вернусь, ясно? — Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать «может всё же не надо» но промолчал, дав мне ответ: ясно. Карета тронулась, оставив меня одну под шумом дождя и тусклым светом фонарей. Прежде чем войти через решётку на всё той же улице Скриба, я позвала котиков из подвала. — Кис-кис-кис, ну где вы, хвостатые бандиты? —Опустилась на колени и поставила еду на краешек продухины. Мокрая юбка тут же радостно собрала всю грязь, до которой могла дотянуться. Прекрасно. Папа бы сказал: «Если садишься на колени в грязь, хотя бы убедись, что за это кто-то платит». Но котики не платят. Они просто существуют. И этого достаточно. Из темноты почти сразу высунулись мягкие мордочки. Сначала одна — с белым пятном на носу. Потом вторая, полосатая. Потом совсем маленькая, осторожная, с огромными глазами. Почуяли угощение и принялись жадно уплетать. На душе потеплело. Улыбка сама собой расползлась по лицу. И плевать на грязную мокрую юбку. Мне так не хватает моего Мурзика. Самое банальное имя для кота, да. Но он так забавно мурчал, будто внутри у него работал маленький моторчик. Когда я была младше, он спал у меня на груди и возмущался, если я смела шевелиться. Настоящий хозяин дома. Папа делал вид, что терпеть его не может, но однажды я застала, как он кормит Мурзика лососем и серьёзно объясняет ему, что «Камилла опять ведёт себя безрассудно». Предатель пушистый тогда слушал. Сердце кровью обливается от одних только воспоминаний. Так. Хватит грустить. Я поднялась, отряхнула юбку, что бесполезно, и наконец вошла через решётку, закрыв её за собой. Дорога была знакомая. Слишком знакомая для человека, который живёт здесь всего неделю. Я двигалась быстро, почти на автомате. Каменные переходы, влажный холод, повороты, ступени, тихий гул воды где-то в глубине. Иногда звук дождя ещё пробивался сверху, глухо и далёко, словно Париж бушевал в другом мире. Через десять минут я была у дома Эрика. Точнее… У того, что от него осталось. Я остановилась на пороге. Всё разгромлено. То, что раньше было прихожей, превратилось в хаос. Разбросанные вещи, сдвинутый столик, упавшая лампа, следы мокрых шагов на полу. Гостиная — в свалку из книг, нот, осколков, ткани и какой-то мелочи, которую я даже не сразу смогла опознать. Камин горел неровно, будто его разожгли в спешке или, наоборот, в ярости. Воздух влажный. Пах дождём, гарью, пылью и чем-то металлическим. Кровью? Нет. Нет-нет-нет. — Что здесь случилось? — голос прозвучал слишком резко даже для меня. — Эрик! Ты дома?! — В ответ — тишина. А потом из глубины дома донёсся дикий вопль. Полный такого отчаяния, что у меня внутри всё оборвалось. Не крик боли. Не крик ярости. Крик человека, который уже упал куда-то настолько глубоко, что не видит выхода — Эрик! Я рванула на звук. Вбежала в его комнату и застыла на секунду. Он лежал на полу, свернувшись калачиком среди осколков. Точнее, среди осколков зеркала. Без маски. Одежда промокла насквозь. Волосы липли к вискам и затылку тёмными тяжёлыми прядями. Всё его худое тело сотрясали рыдания — тяжёлые, рваные, будто он не плакал, а пытался выдохнуть из себя что-то, что годами жило внутри и теперь разорвало грудную клетку. Руки были в крови. Много крови. Слишком много для моего спокойствия. — Эрик, — я тут же опустилась рядом. — Для начала успокойся, родной мой, ты слышишь меня? — Он не ответил. Даже не поднял головы. Только сильнее сжался, словно ожидал удара. Господи. Родной мой. Что же ты сделал? Я осторожно взяла его за руки и почувствовала, какие они холодные. Ледяные. Кровь смешивалась с водой, ткань перчаток — если они вообще были, я не сразу поняла — промокла, кожа под пальцами дрожала. — Так, — сказала я себе почти беззвучно. — Аптечка. Придётся идти за аптечкой. Но оставлять его здесь одного? Нет. Не сейчас. Лучше отвести его в мою комнату. Там чище, теплее, нет осколков, нет этого проклятого зеркала, нет его гроба, который в такой момент выглядел не эксцентричным выбором мебели, а слишком прямой метафорой. — Эрик, родной мой, дыши ровнее. Вдох носом, выдох ртом. Медленно. Я здесь. Слышишь? Я здесь — Я говорила спокойно и увещевающе, хотя внутри меня уже поднималась паника. Только вот моя паника сейчас никому не нужна. Поэтому я запихнула её куда подальше, желательно в тот же ящик, где лежит мой здравый смысл. Он всё равно там редко используется. — Ну что за истерика, а? — продолжила я тише. — Дыши. Вот так. Я с тобой — Он никак не реагировал, продолжая рыдать. Правда, уже без воплей. Хоть что-то. Я попыталась поднять его. Это оказалось сложнее, чем выглядело. Он был худым, но высоким, угловатым, мокрым, неподатливым и совершенно не помогал. Тело его то обмякало, то внезапно напрягалось, будто он пытался сжаться ещё сильнее и исчезнуть. — Эрик, мне нужно поднять тебя. Я не причиню вреда. Слышишь? Сейчас встанем. Медленно — Я обхватила его поудобнее под бок, стараясь не задеть порезанные ладони, и с огромным трудом подняла— Вот так. Молодец. Очень хорошо. Нет, не падай. На меня смотри. Или не смотри. Просто стой. Хотя нет, лучше иди. Господи, Эрик, ты сейчас вообще меня слышишь? Он не ответил. Только дышал рвано, с надсадным хрипом, будто каждый вдох давался ему через боль. Его голова бессильно склонилась вперёд, мокрые пряди упали на лицо, и я почувствовала, как дрожь пробегает по его телу. Или это меня трясёт? Нет. Мне нельзя. Я сейчас мебель, опора, санитар, психотерапевт, сторожевой пёс и злая гувернантка в одном лице. Потом потрясусь. Когда он будет в безопасности. Если будет. Нет, не «если». Когда. — Ноги переставляй, родной мой. Вот так. Шаг. Ещё шаг. Прекрасно. Ты молодец. Да, я знаю, что тебе сейчас плохо. Но мы уйдём из этой комнаты, хорошо? Здесь осколки. А мне не хочется потом доставать стекло ещё и из твоих коленей, потому что кто-то решил устроить трагедию с элементами декора — Слова лились сами. Какие-то ласковые, какие-то язвительные, какие-то совершенно бессмысленные. Но если он слышит хотя бы ритм голоса — уже хорошо. Главное, чтобы не провалился обратно в этот свой внутренний ад. Мы шли медленно. Очень медленно. Каждые пару шагов он будто терял связь с телом, и мне приходилось подтягивать его на себя, удерживая от падения. Руки его были прижаты к груди, кровь капала на мокрую рубашку, на пол, на мои рукава. Ну вот. Платье окончательно можно хоронить. Неважно. Потом. На пороге моей комнаты он вдруг замер. — Нет… — прошептал он. Голос был едва слышным, сорванным, каким-то детским. — Что «нет»? — Нельзя… — Можно. — Нельзя… марать… — Эрик, если ты сейчас скажешь, что не хочешь марать мою комнату, я клянусь, я тебя приложу лбом об дверной косяк. Ласково. Воспитательно. Почти с любовью — Он всхлипнул. Кажется, не от страха. Кажется, просто потому что любое слово сейчас могло стать последней каплей. — Камилла… — Да, я. И я очень злая, потому что кто-то решил разнести собственную комнату и вскрыть себе руки об зеркало. Так что не спорь со мной. У тебя нет сил, у меня нет терпения, а у пола нет желания знакомиться с твоим лицом ближе —Я втолкнула — нет, аккуратно провела, но с настроением «не беси женщину» — его в комнату и усадила на кровать. Он сел. Сгорбился. И тут же снова прижал окровавленные руки к груди, словно боялся, что я их отниму. Да что же ты наделал, золото моё? Неужели я виновата? Может, если бы оставила записку… Если бы предупредила…Если бы вернулась раньше…Если бы не ушла вообще… Так, дура, соберись. Не вини себя в том, чего ещё не знаешь. Сначала кровь. Потом истерика. Потом самобичевание. В правильном порядке, пожалуйста. В моей комнате уже были свечи. Я зажгла их одну за другой, чтобы лучше видеть предстоящую работу. Тёплый свет расползся по стенам, выхватил из полумрака его лицо, мокрые волосы, впалые щёки, дрожащие плечи. Без маски он выглядел…Нет. Не думать так. Не оценивать. Не рассматривать. Это не зрелище. Это человек, который сейчас сломан. А ты обещала не трогать его границы. Да, маски нет. Да, ты видишь то, что он прячет. Но можно не смотреть как зверь на ярмарке. Можно смотреть на руки. Руки важнее. Руки в крови. — Эрик, родной мой, я сейчас за аптечкой схожу, она у тебя в комнате лежит. Всё хорошо. Ты молодец. Да, вот так, дыши ровнее. У тебя отлично получается — Он сидел, словно не слышал. Глаза блестели от слёз и смотрели куда-то сквозь меня. Будто перед ним не я, не комната, не свечи, а что-то совсем другое. Возможно, прошлое. Возможно, зеркало. Возможно, та бездна, куда его сталкивали столько лет, что он уже научился считать её домом. Это то, что называется панической атакой? Похоже. Так, вспоминай. Главное — не паниковать самой. Дать ему успокоиться. Сказать, что его чувства нормальны. Контролировать дыхание. Не окружать. Не давить. Спрашивать разрешение на прикосновения. Медленно. Осторожно. Прикосновения. С ними нужно быть крайне осторожной. Сколько раз его вообще касались с применением насилия? Можно только гадать. И, если честно, не хочется. Потому что если начну представлять — найду виноватых, вытащу из могил и убью повторно. Я вышла из комнаты почти бегом. Его комната встретила меня хаосом, осколками, перевёрнутыми вещами и тем самым запахом крови и дождя. Аптечка. Где аптечка? Я видела её. Где-то… — Да где же ты, сука…Нашла! — Деревянный ящик стоял возле шкафа, наполовину скрытый упавшей тканью. Я схватила его, по дороге прихватила из кухни миску с тёплой водой и чистую ткань. Тёплой — насколько возможно. Пальцы дрожали, но я делала вид, что это просто от холода. Очень убедительно. Перед самой дверью моей комнаты я остановилась на секунду, вдохнула, выдохнула и заставила лицо стать спокойным. Потому что если он увидит панику на мне — ему станет хуже. А у нас и так всё прекрасно. Просто великолепно. Человек в истерике, руки в крови, комната разгромлена, я мокрая, грязная, злая и с миской воды. Идеальный вечер. Я вошла. Эрик сидел там же. Не убежал. Не упал. Уже победа. — Я вернулась, — сказала я, опускаясь перед ним на колени. Глаза не поднимала смотрела только на руки — Видишь? Никуда не исчезла. Сейчас мне нужны твои руки. Можно? — В ответ тихий, надломленный всхлип. Разрешение? Я приму это как разрешение — Хорошо. Если будет больно — скажи. Или хотя бы попробуй не умереть драматично у меня на руках. Я сегодня не в настроении для трагического финала. Осторожно взяв его правую руку, я принялась смывать кровь. К счастью, осколков там почти не было. Несколько неглубоких порезов, один более неприятный, но не настолько, чтобы я начала прощаться с его пальцами. Хорошо. Очень хорошо. Я работала медленно. Промыть. Посмотреть. Промокнуть тканью. Обработать. Он вздрагивал, но не отдёргивал руку. Только временами дыхание сбивалось, и тогда я тихо напоминала: — Вдох. Выдох. Вот так. Молодец. Ещё раз. Нет, не задерживай. Дыши, родной мой. Ты у меня сейчас не имеешь права падать в обморок, потому что мне и так весело. Я, чтобы заполнить это страшное пространство между нами, начала напевать простую мелодию. Даже не песню. Так, что-то детское, бессмысленное, мягкое. Папа бы, услышав, сказал, что я воюю с паникой колыбельной и это стратегически сомнительно. Но работало. Или мне хотелось думать, что работало. Правая рука быстро оказалась перебинтована. А вот с левой пришлось повозиться. Там осколки были. Мелкие, блестящие, застрявшие в коже между порезами. Я нашла пинцет, смочила его спиртом, который лежал в той же аптечке, и склонилась ниже. — Сейчас будет неприятно — Он не ответил— Да, я знаю, ты молчишь. Но предупредить я обязана, иначе буду чувствовать себя сволочью. А я, конечно, сволочь, но с принципами — Первый осколок вышел легко. Второй — хуже. На третьем Эрик дёрнулся, и я тут же остановилась — Тише. Тише-тише. Всё. Я остановилась. Смотри на меня. Нет, не туда. На меня, Эрик — Его взгляд медленно, тяжело сфокусировался на мне. На секунду. Всего на секунду. Но этого хватило — Я не причиняю тебе вред намеренно, слышишь? Мне нужно вытащить стекло. Потом будет легче — Его губы дрогнули. — Больно…— Одно слово. Хриплое. Почти бесшумное. И почему-то оно ударило меня сильнее всех воплей. — Знаю, родной мой. Знаю. Потерпи немного. Ты справляешься — Я продолжила. Осколок за осколком. Промыть. Вытащить. Обработать. Снова промыть. Повязка. Работа оказалась не такой уж утомительной физически, но морально меня выжала почти досуха. И да. Готовить теперь придётся мне. Ура. Хоть чем-то займусь ещё. Появится возможность поговорить о предпочтениях Эрика, если они, конечно, есть. Хотя, судя по его режиму, его предпочтения звучат так: «кофе, страдание, музыка, ещё кофе, возможно, кусок хлеба, если он случайно оказался рядом». Нужно будет это исправить. Вряд ли человек может нормально функционировать, если питается исключительно трагедией. Хотя он как-то умудряется. Закончив ближе к часу ночи, я с трудом сдержала тяжёлый вздох. Обе руки были обработаны и перебинтованы. Кровь больше не текла. Осколки я сложила на ткань. Вода в миске стала мутно-розовой, и смотреть на неё было неприятно. Я поднялась, собираясь убрать всё это, как вдруг Эрик резко ожил. Так резко, что я не успела отступить. Он рухнул с кровати на колени и вцепился пальцами в складки моего платья. Вернее, попытался вцепиться. С бинтами и порезами это выглядело скорее как отчаянное цепляние за ткань, за реальность, за меня. Вот тебе на. И это теперь всегда так будет? Плохо дело. Слезы снова хлынули как из рога изобилия. Ладно, это я ещё могу принять. Плач — не преступление. Плач даже полезен, если организм иначе уже не вывозит. Но вот эти падения на колени…Для меня это вообще не оправдание. И не способ разговора. — Эрик, родной мой, ну что ты? — пришлось всё равно включить мягкий голос, чтобы не довести его до новой паники — Он уткнулся лицом в складки моего платья. Господи. У меня же там грязь, дождь, кошачьи подношения, подземная пыль и, возможно, вся улица Скриба в миниатюре. Но ему, видимо, было всё равно. — В-вы всё же не бросили своего Эрика! — выдохнул он ломким голосом. — Ох, Камилла… Эрик уже думал, что потерял вас! — Потерял? Неужели всё же виновата? Нет. Стоп. Не прыгай сразу в вину, как дура в прорубь. Выяснить. Сначала выяснить — Эрик, пожалуйста, объясни, что ты имеешь в виду. Я осторожно разжала его руки и сама села на колени перед ним, чтобы не нависать сверху. Наши взгляды встретились. Да я смотрела только в глаза стараясь не обращать внимания, что вокруг них и вообще на лицо, если это возможно. И я увидела столько боли в этих жёлтых цитринах, что на мгновение весь мой гнев, вся усталость и вся готовность устроить скандал застыли на месте. Да, я знаю названия драгоценных камней. И да, его глаза сейчас действительно были похожи на цитрины, только треснувшие изнутри. Я продолжала обращаться к нему на «ты». — К-как же? — он всхлипнул, будто сам вопрос причинял боль. — Вы просто взяли и ушли, не предупредив Эрика! Он для вас ничего не значит? — Ох. Вот оно — Конечно, кто же сможет полюбить такого монстра, как он?! Верно, никто! Поэтому все от него уходят, а приходят только причинить боль, как вы, мадемуазель! Эрик для вас всё делает, а вам, видимо, не хватает, чтобы понять, как он любит вас! — Я замерла. Что. Он сказал что? Нет, сейчас не время хвататься за отдельные слова. Сейчас он не в себе. Но мозг, падла, уже поднял табличку: «Он любит тебя~». Заткнись, мозг. — Ах да, — продолжал он, уже почти захлёбываясь словами, — есть же ещё этот мальчишка виконт! Красив, богат! Мало ему Кристины, так он ещё и вас решил к себе прибрать! — Ещё чуть-чуть, и он сдуру ляпнет что-нибудь похуже. Или я ляпну. Поэтому я прикрыла ему рот указательным пальцем. Очень аккуратно. Но достаточно решительно. — Прости, что? — теперь замер он. Глаза расширились. Видимо, не ожидал такой реакции— Эрик, ты вообще думаешь, что говоришь? Для начала давай успокоимся и выслушаем друг друга. Иначе будем как два сейчас долбоёба сидеть и обвинять друг друга, ферштейн? — Он лишь недоуменно хлопал глазами. Ути господи. Как же его легко удивить. Блин. Я что, при нём сказала «долбоёбы»? Да. Я сказала «долбоёбы». Блять. Ладно. Не самое страшное, что случилось сегодня. Да и, будем честны, слово точное— Хорошо, — выдохнула я, убирая палец от его губ. — Давай. Выскажи свою точку зрения. — Как будто это что-то изменит! — воскликнул он, хотя голос всё ещё срывался. — Просто признайтесь, вам наплевать на Эрика! — Я глубоко вдохнула. Этот сеанс будет не из простых. Особенно учитывая, что он включил режим ребёнка: надулся и отвернулся в сторону. Да, взрослый мужчина. Гений. Архитектор подземного мира. Музыкальный титан. Сейчас сидит на полу моей комнаты, с перебинтованными руками, мокрыми волосами и лицом обиженного щенка. Чудесно. — Эрик, послушай, — сказала я медленно, стараясь не рявкнуть. — Будь мне правда на тебя плевать, я бы не вернулась. Не обрабатывала бы твои раны. И вообще сейчас не сидела бы здесь, слушая тебя — Он изменил позу из обиженной в менее обиженную. Словно эти слова действительно дошли. Словно мысль, что он мне небезразличен, была настолько неожиданной, что даже паника на мгновение отступила, чтобы посмотреть, что происходит — Извини, если я не предупредила тебя, — продолжила я. — Но я даже не знала, как это сделать. Да и ты помнишь, что я могу покинуть твой дом, когда захочу? — Он опустил голову — Помнишь? — нажала я — слабый едва заметный кивок — Вот. Я лишь вспомнила, что не поставила в известность друзей. Для них я просто пропала на неделю. Я думала, ты, если был в Опере, заметишь меня и поймёшь, что я просто хотела пообщаться с друзьями. Не более. — Ага, — глухо сказал он, — а быть с виконтом в одной карете — это так, по-дружески — Значит, не показалось. Та тень. Он был там. Следил. И я сейчас такой скандал учиню — Ты вообще меня за кого принимаешь? — Так. Что там было о сохранении психики и недопущении паники? Сейчас скатываем этот план в комок и в мусорную корзинку — Мы с Раулем и Крис — друзья детства! — сказала я, уже не пытаясь быть мягкой настолько, насколько хотела. — Точнее, этому балбесу я как нянька, которая вправляет ему мозги при необходимости. А это нужно делать чуть ли не каждый день! — Эрик поднял на меня взгляд. В нём всё ещё была боль. Но теперь к ней примешалось что-то вроде растерянности — К тому же, — продолжила я, — ты знал, что его старшая сестра замужем за моим отцом? — Он замер — Нет! Тогда я прямо говорю: мы с Раулем часто пересекались. Конечно, мы знакомы с детства. И я тебя умоляю, серьёзно? Нет, конечно, я люблю этого дурака, но как младшего брата. Не меньше и не больше! И я считаю, что они с Крис хорошая пара — Я подалась чуть ближе, удерживая его взгляд — А то, что ты меня уже в шлюхи записал… это, прости уж, ни в какие рамки не лезет. Слова ударили. Я видела, как они ударили. И, возможно, стоило сказать мягче. Но я устала. Слишком устала за сегодня. Слишком много крови, лжи, дождя, беспокойства, недосказанности и чужой боли. Я подняла на него свои карие глаза, и под этим углом они должны были показаться ему красными. Так и получилось. Потому что он смотрел на меня так, будто увидел не женщину, а богиню какую-то, когда же я видела. Не Призрака Оперы. Не страшного мастера ловушек. А побитого щенка. Блять. Всё-таки не получилось поговорить спокойно тет-а-тет. Почему всё идёт по одному месту, как всегда? Я закрыла глаза на секунду, вдохнула и заставила голос стать ровнее. — Слушай, я не хотела кричать. Просто устала, наверное, за сегодня, вот и всё. Время уже позднее. Как тебе вариант лечь спать? — Он молчал. Долго. Потом тихо, почти неуверенно произнёс: — …Эрик не против такой возможности — Господи. Ну вот как на него злиться после этого? Можно. Нужно. Но сложно. Я не смогла удержаться и погладила его по голове. Он сперва вздрогнул всем телом, смотря на меня так, будто ожидал подвоха, удара, насмешки или того самого момента, когда ласка превратится в боль. А когда понял, что вреда не будет, осторожно замер. Потом едва заметно подался навстречу. Как кот. Жаль, что не мурлычет. А то бы сейчас наверняка мурлыкал во всю мощь. Без шляпы отчётливо видна большая проплешина между лобной и теменной частями черепа. Волос почти нет, только возле висков и на затылке длинные, чёрные, жирные пряди, спутанные от дождя. Да. Нужно будет воспользоваться моими маслами. Может, получится сделать их мягче. Не ради красоты. Хотя и ради неё тоже. Скорее ради ощущения, что его тело — не враг. Что за ним можно ухаживать. Что к нему можно прикасаться без отвращения. Что он не обязан всегда быть собранным, скрытым, закованным в маску и ткань. — Тогда я приберусь у тебя в комнате и позже вернусь, — сказала я. — Может, принести то, в чём ты обычно спишь? — Нет, не нужно, Эрик сам уберёт за собой! — Он попытался встать. Я сразу усадила его обратно на кровать. — Ага, сейчас. Сиди и отдыхай. Ты весь мокрый, видимо, под дождь попал. Лучше прими ванну. Можешь воспользоваться моей — Он резко побледнел. Хотя куда уж больше. — Ох нет, Камилла! Эрику не следует марать вашу ванную комнату собой, как и не следует здесь находиться. Поэтому я сейчас же покину вашу комнату! — Сидеть на жопе ровно! — Я крепко удержала его за плечи. Сил у меня хватит. Я продолжаю тренироваться. И, если честно, сейчас во мне было достаточно злости, чтобы удержать не только Эрика, но и небольшой артиллерийский расчёт. Он замер. Глаза огромные — Как я сказала, так и будет, — отчеканила я. — Сейчас я наберу ванну и принесу тебе сменную одежду. Ты спокойно помоешься, пока я приберусь у тебя. Потом мы ляжем спать. Понятно? — Он смотрел на меня изумлённо, потеряв дар речи. И только кивнул — Вот и умница. А теперь спокойно скажи, в чём ты спишь — Пауза. — Эрику достаточно рубашки и брюк. — Хорошо. Рубашка и брюки. Уно моменто. Я быстро нашла вещи. Чистую рубашку, брюки, полотенце. Отнесла всё в ванную, набрала воду настолько тёплую, насколько могла, и почти силой довела туда Эрика. Он шёл послушно. Слишком послушно. Как человек, который ещё не до конца вернулся в себя и готов подчиняться любому спокойному голосу, лишь бы тот не исчез. На пороге ванной он опять остановился. Я уже открыла рот. — Даже не начинай — Он закрыл рот. Хороший мальчик. Господи, Камилла. Не думай так — И да, Эрик, — добавила я, ставя рядом мои масла для волос, — можешь воспользоваться моими маслами, если захочешь. Я не буду против. Также будь осторожен с бинтами. Если что, я их поменяю без проблем. Он снова кивнул. Смущается, видите ли. Ну-ну. А минутой ранее мне претензии выставлял, мол, я общаюсь с виконтом. Мужчины. Даже подземные гении иногда остаются мужчинами. Я оставила его в ванной и вышла, прикрыв дверь. Не запирая. Если ему станет плохо — пусть позовёт. Если, конечно, позовёт. А если нет — я всё равно через пару минут проверю. Нет, не проверю. Границы. Чёрт. Почему нормальная забота такая сложная? Я быстро убралась у себя: вылила грязную воду, оставила тряпку в горячей воде, чтобы смыть остатки крови, убрала на место часть аптечки, отдельно сложила использованные бинты и ткань. Потом вернулась в его комнату. Там всё ещё царил разгром. И теперь, когда адреналин немного отпустил, стало видно больше деталей. Упавшие книги. Рассыпанные ноты. Сдвинутый стул. Разбитое зеркало — огромное, тяжёлое, в резной раме, теперь зияющее пустотой и зубцами стекла. Видимо, Эрик в порыве гнева и истерики посмотрел на себя и разбил ту вещь, которая над ним словно насмехалась. Странно, что у него вообще есть зеркала. Но, видимо, они ему всё же нужны. Посмотреть, как сидит новая маска. Как выглядит костюм. Как ложится плащ. Насколько убедительно он сегодня выглядит как Призрак, а не как человек, которому хочется, чтобы его кто-нибудь обнял и сказал, что он не чудовище. Кстати, о маске. Где она? Я обошла комнату, осторожно собирая осколки. Несколько раз ругнулась сквозь зубы, потому что стекло оказалось в самых неожиданных местах. Вскоре нашла её. Разбитую в углу, рядом с гробом. Белая фарфоровая. Видимо, в том же порыве Эрик бросил её, и она разбилась. Удивительно, что осколки не разлетелись по всей комнате. Я подняла их осторожно. Хотела выбросить. Но остановилась. Это не моя вещь. Даже разбитая. Даже если он сам её сломал. Я собрала всё в отдельную ткань и положила на стол, чтобы он сам решил, что с ней делать. Мусор — это осколки зеркала. Маска — нет. Даже разбитая. Даже если её вид сейчас вызывал у меня желание сжечь всё это символическое дерьмо к чёртовой матери. Я собрала стекло, вымела мелкие осколки, проверила пол ладонью через плотную ткань, чтобы не пропустить ничего опасного. Потом подняла книги, сложила ноты в более-менее ровную стопку, вернула на место стул и поправила упавшую ткань возле органа. Кстати, о нём. На пюпитре лежали ноты. Листы исписаны плотными, резкими, местами почти яростными линиями. Чернила кое-где расплылись, будто на бумагу попала вода. Или слёзы. Нет. Не думать. Название сверху я всё же прочитала. «Торжествующий Дон Жуан». Конечно. Как иначе. У нормального человека в комнате лежала бы, не знаю, лёгкая пьеса, романс, что-то приятное для слуха и нервов. У Эрика — «Торжествующий Дон Жуан». Название само по себе уже звучит как угроза обществу. Я не стала трогать ноты. Только аккуратно выровняла край стопки, чтобы листы не упали, и отошла. Как он только не путается в этих листах, разбросанных везде, где только можно? Только догадываться приходится. Хотя, возможно, он как раз прекрасно помнит, где у него каждая страница, каждый набросок, каждая пометка, каждая пауза, каждое место, где он решил, что мир недостаточно страдает и нужно добавить ещё три аккорда боли. Гений. Блять. Утомительное явление природы. Я ещё раз осмотрела комнату. Кровь убрана. Осколки убраны. Мокрые следы вытерты. Одежда, которую он, видимо, сбросил или сорвал с себя в ярости, сложена отдельно. Разбитое зеркало я пока полностью убрать не могла: рама осталась на месте, зияющая и уродливая. Нужно будет потом закрыть её тканью или попросить кого-нибудь заменить стекло. Хотя нет. Кого попросить? «Здравствуйте, месье стекольщик, не хотите ли спуститься в подземный дом Призрака Оперы и починить зеркало в комнате с гробом? Не бойтесь, хозяин кусается только эмоционально». Да уж. С этим придётся думать позже. Я уже собиралась выйти, когда взгляд сам собой зацепился за небольшой закрытый ящик у стены. Раньше я не обратила бы на него внимания, но теперь, после всего случившегося, мысль пришла почти сразу. Маска. Ему понадобится маска. Не потому, что мне она нужна. Не потому, что я хочу спрятать его лицо. А потому, что ему без неё сейчас страшно. И если этот кусок фарфора, ткани или кожи способен дать ему хоть немного спокойствия, значит, пусть будет. Я не имею права решать за него, когда он должен быть готов оставаться без неё. Готовность не выбивают заботой. Её ждут. Я подошла к ящику, на секунду замерла, словно всё ещё спрашивала разрешения у пустой комнаты, и всё же открыла его. Внутри, аккуратно уложенные на мягкую ткань, лежали несколько масок. Белая. Тёмная. Ещё одна, более простая, без лишней театральности, но всё равно изящная — гладкая, закрывающая всё лицо. Я взяла её. Осторожно, как берут не вещь, а чужую границу. Пальцы скользнули по холодной поверхности, и я вдруг почувствовала странную злость. Не на маску. Не на него. На всех тех, кто сделал так, что эта вещь стала для него не украшением, не частью образа, а почти кожей. Второй кожей. Защитой. Клеткой. Домом. Проклятьем. Я закрыла ящик, положила маску на чистую ткань и уже вместе с мусором вышла из комнаты. Мусор оставила у выхода к улице Скриба. Ещё нужно прибраться в гостиной. Агх~ оставлю на завтра. Пошла к себе и когда открыла дверь своей комнаты, внутри оказалось тихо. Свечи горели ровно, мягко освещая кресло, кровать и стены. Воздух стал теплее, чем прежде, и пах уже не кровью, мылом и слабым ароматом моих масел. Эрик сидел в кресле возле пустого камина в потемках. Помытый. В чистой рубашке и брюках. Волосы ещё влажные и я рада, что он всё же воспользовался маслами, потому что в тусклом свете пряди выглядели мягче, аккуратнее, хотя полностью привести их в порядок за один раз, конечно, невозможно. Он сидел неподвижно, чуть сгорбившись, положив перебинтованные руки на колени. Смотрел прямо на огонь свечей. Без маски. И от этого его фигура казалась странно хрупкой. Будто любое резкое слово могло разбить её заново. Я сразу отвела взгляд чуть в сторону — на его плечо, на камин, на собственные руки, на что угодно, только не на лицо. Не потому, что мне было противно. Нет. Именно потому, что я понимала: он не давал мне разрешения смотреть. Тогда, в панике, всё случилось слишком быстро. Я видела больше, чем он, возможно, хотел бы показать, да я даже не особо всего помню. Но сейчас, когда он уже пришёл в себя хоть немного, я не собиралась пользоваться его беспомощностью. Я прикрыла дверь за собой и остановилась на расстоянии возле него. — Я все осколки убрала, — сказала спокойно, глядя в сторону тёмного камина. — И ничего из твоих вещей не тронула, можешь не переживать — Потом чуть приподняла руку с маской — Кроме одной. Я взяла тебе новую маску — Он резко повернулся ко мне. Я не посмотрела ему в лицо. Упрямо удержала взгляд на его перебинтованных руках — Не потому, что мне нужно, чтобы ты её надел, — добавила я, прежде чем он успел что-либо сказать. — А потому, что, думаю, тебе так будет спокойнее. Решай сам. Я подошла ближе, но не вплотную, и протянула маску так, чтобы он мог взять её без лишнего движения. Его пальцы дрогнули. С перебинтованными руками это было неловко, поэтому я просто положила маску на край кресла рядом с ним и отступила на шаг. — Я отвернусь — И отвернулась. Без показной драмы. Без жалости. Просто повернулась к книжной полке, делая вид, что меня очень заинтересовали корешки книг. Хотя в этот момент я могла бы изучать хоть стену, хоть трещину в камне, лишь бы дать ему возможность вернуть себе контроль. За спиной послышалось тихое движение ткани. Потом осторожное, почти болезненно медленное касание. Он надевал маску. Я не торопила. Не спрашивала. Не оборачивалась. Только стояла и молча считала вдохи, чтобы не начать говорить лишнего. Раз. Два. Три. Пусть сам. Когда щелчок крепления прозвучал особенно тихо, почти незаметно, я подождала ещё несколько секунд. — Можно? — спросила я. Пауза. — Да, — ответил он. Только тогда я повернулась. Теперь маска снова закрывала его лицо, и всё же что-то изменилось. Может, дело было в мокрых волосах. Может, в усталости. Может, в том, что теперь я знала: под маской не чудовище, а человек, который до ужаса боится быть увиденным. Он смотрел на огонь. Не на меня. — Вам разве не противно? — спросил он наконец. Голос тихий. Пустой. И от этого хуже, чем если бы он кричал. Я подошла ближе, остановившись так, чтобы не нависать над ним. — Нет — Он чуть повернул голову — Хотя, по твоему мнению, должно быть противно, — продолжила я. — Но мне нет. Он долго смотрел на меня, будто пытался найти ложь. Привычно, упорно, почти с отчаянием. Как человек, которому слишком часто говорили красивые слова только для того, чтобы потом посмеяться. Я выдержала взгляд. Пусть ищет. Ничего не найдёт. Потому что в этот раз я не врала. Мне не противно. — Значит, у Эрика есть шанс жить как обычный человек? — спросил он вдруг. И вот это было настолько тихо, настолько осторожно, что я даже не сразу нашла ответ. Он смотрел на меня снизу вверх, и в свете огня его глаза действительно казались прекрасным янтарём в лучах солнца. Чёрт. Не бей так, жизнь. Я устала. — Ну, по физиологии Эрик уже является Homo sapiens, — сказала я, потому что если сейчас отвечу слишком серьёзно, мы оба утонем в этом болоте. — Только не таким, как все остальные представители данного вида —Он замер. Потом мне показалось уголок его рта едва заметно дрогнул. Улыбка. Маленькая. Слабая. Но настоящая. Ага за маской, моя уставшая фантазия предоставляет мне как она может выглядеть прямо сейчас. — Вы считаете это утешением? — Я считаю это фактом. А факты — вещь упрямая. Почти как я. — Почти? — Никто не сравнится со мной в упрямстве. Даже ты. Хотя ты стараешься — Он опустил взгляд, и в этом движении было что-то смущённое. Я снова его смутила. Удивительное существо. Может разгромить комнату, разбить зеркало, следить за мной через Париж под дождём, устроить истерику и ревнивый скандал, но стоит мне сказать что-то чуть менее грубое, чем обычно, — и всё, подземный гений теряется — Идём спать? — спросила я. Он поднялся. Медленно, осторожно, будто тело всё ещё не до конца слушалось. И первым делом, конечно, попытался уйти к себе. Ну нет. Я достаточно хорошо успела изучить этот взгляд: тихий, виноватый, отстранённый, с явным намерением вернуться в комнату, сесть за орган и начать страдать так, чтобы небо над Парижем тоже захотело утопиться. — Стоять — Он остановился. — Да мадмуазель Камилла? — только сейчас заметила, что во время приступа он говорил моё имя, а сейчас после вернул обращение мадмуазель. — К себе ты не идёшь — всё же отрезала я. — Но… — Нет. — Мне не следует оставаться здесь. — А мне не следует после сегодняшнего вечера оставлять тебя одного с органом, гробом и разрушенной самооценкой — Он вздрогнул. — Я не стану играть. — Верю — Пауза— Нет, не верю. Ложь. Я очень устала, поэтому не буду изображать доверчивую идиотку. — Но ваша кровать… — Что моя кровать? — Она ваша. — Поразительное наблюдение. Я в курсе. — Эрику не место… — Если ты сейчас продолжишь эту фразу в духе «не место в вашей постели, не место рядом с вами, не место среди людей», я найду подушку и буду бить тебя ею, пока ты не начнёшь мыслить менее драматично — Он посмотрел на меня почти испуганно. — Подушкой? — Да. Это гуманное оружие. Почти. — Мадмуазель Камилла. — Месье призрак — Мы уставились друг на друга. Он пытался быть упрямым. Я была упрямее. Это даже не соревнование. Это избиение опытом — Ты ложишься спать. Здесь. На кровати. Я рядом. И нет, это не обсуждается. — Я не могу занять вашу кровать. — Можешь. — Не могу. — Тогда я пойду спать с тобой в твоём гробу. Он застыл. Вот прямо весь. Глаза расширились из прорезей, и сейчас он будто попытался подобрать слова, но все приличные умерли по дороге. — Что? — выдохнул он. — Что слышал. Если ты сейчас начнёшь устраивать мне спектакль о том, как недостоин кровати, я пойду и лягу в твой гроб. А там, насколько я помню, место только для одного. Придётся тесниться. Сильно тесно — И вот тут я увидела. Да. Как он сжался и стал чуть меньше. Мило. И я едва не сломалась. Нет, ну пуся. Часами ранее ревновал меня к Раулю и обвинял во всех смертных, а теперь смутился от угрозы лечь вместе в гроб. Логика травмированных мужчин — отдельный вид искусства. — Это… совершенно невозможно, — пробормотал он. — Значит, кровать. — Но… — Кровать. — Мадмуазель. — Либо кровать, либо гроб на двоих — Он резко посмотрел в сторону, словно камин стал единственным безопасным объектом в комнате. — Вы жестоки. — Я практична. — Вы невозможны. — Это комплимент, спасибо — Потребовалось ещё добрых полчаса. Полчаса, мать его. Чтобы уложить взрослого мужчину в кровать. Сначала он пытался сесть на самый край, будто кровать могла оскорбиться от его веса. Потом сказал, что ему достаточно кресла. Потом заявил, что может спать на полу. Я ответила, что если он ляжет на пол, я лягу рядом и буду всю ночь комментировать каждый его вдох. После этого он долго смотрел на меня с ужасом. Видимо, понял, что я не шучу. Потом попытался предложить, чтобы я легла, а он просто посидел рядом. Я сказала, что если он будет «просто сидеть рядом», я привяжу его к кровати бинтами. Он посмотрел на свои перебинтованные руки. — Это негуманно. — Зато эффективно. — Вы бы не сделали этого. — Проверь — Он не стал. Умный мальчик. В итоге я всё-таки добилась невозможного: Эрик лёг. Не сразу расслабился, конечно. Сначала вытянулся напряжённо, как струна. Руки держал поверх одеяла, будто боялся спрятать их и тем самым сделать что-то неприличное. Глаза не закрывал. Дышал слишком осторожно. Я погасила лишние свечи, оставив только одну у камина, и сама села на край кровати, стягивая с себя наконец мокрую, измученную юбку и переодеваясь за ширмой в ночную рубашку. Да, за ширмой. Потому что границы. И потому что если он от одного «гроба на двоих» так смутился от менее невинных подробностей его, возможно, придётся откачивать спиртом из аптечки. Когда я вернулась, он всё ещё лежал в той же позе. В маске. И, как ни странно, теперь казался спокойнее. Не расслабленным — до этого ему ещё как до Луны пешком, — но хотя бы не таким оголённым, не таким смертельно уязвимым, будто весь мир смотрит прямо туда, куда нельзя. — Ты вообще моргаешь? — уточнила я. Он моргнул — Вот. Уже прогресс. — Я могу уйти, если… — Нет. — Но вам может быть неудобно. — Мне будет неудобно, если ты сейчас встанешь и пойдёшь играть на органе. — Я сказал, что не стану. — А я сказала, что не верю — Он тихо вздохнул. — Вы всегда так прямо говорите? — Почти всегда. Иногда ещё грубее. — Я заметил. — И тем не менее ты до сих пор жив. — Благодаря вам, вероятно. Вот это прозвучало не как шутка. Я замерла. Потом легла рядом, соблюдая расстояние. Не слишком близко, чтобы не испугать. Не слишком далеко, чтобы он не решил, что я боюсь. Одеяло было одно. Прекрасно. Подземный быт и его маленькие издевательства. Я натянула его на себя и на него, поправила край у его плеча. Он вздрогнул, но не отстранился. — Руки не прячь под себя, — сказала я. — Раздавишь повязки. — Да. — Если заболит — разбудишь меня. — Не стоит. — Это не просьба. — Мадмуазель Камилла — Месье Эрик — Он замолчал. Я закрыла глаза, но сон, конечно, не шёл. Тело устало до дрожи, голова гудела, но мозг продолжал скакать по событиям вечера, как бешеная блоха. Я ушла. Не оставила записку. Он увидел меня с Раулем. Проследил до Оперы. Вернулся сюда. Разнёс комнату. Разбил зеркало. Руки в крови. Рыдания. «Как он любит тебя». Вот это особенно хотелось выкинуть из головы. Не потому, что неприятно. А потому, что слишком опасно. Любовь у человека, который не знает, как выглядит безопасная привязанность, может стать клеткой. Для него. Для меня. Для всех, кто окажется рядом. И я не имела права просто принять это как романтическую драму. Это не романтическая драма. Это человек, которого слишком долго учили, что он монстр, но никогда — просто человек. И теперь он цепляется за первую, кто не убежала. За меня. А я… А что я? Я лежу рядом с ним в своей кровати, после того как обработала ему руки, отругала за ревность, пригрозила лечь с ним в гроб и погладила по голове. Прекрасно. Очень последовательная женщина. Папа бы уже молча налил себе коньяк. Потом мне. Потом сказал бы: «Рассказывай с самого начала, и постарайся, чтобы к концу истории мне не захотелось кого-нибудь застрелить». Не получится, папа. Там слишком много кандидатов. —... Мадмуазель Камилла? — Голос Эрика прозвучал тихо. Я открыла глаза. — М? — Вы спите? — Уже нет. — Простите. — Говори — Он молчал так долго, что я решила: передумал. Но потом он всё же произнёс: — Вы правда вернётесь, если уйдёте? — У меня что-то неприятно сжалось в груди. Вот он. Главный вопрос. Не про Рауля. Не про друзей. Не про ложь. Не про маску. Про то, вернусь ли я. — Да, — сказала я. Он повернул голову ко мне. — Почему? — Потому что сказала, что вернусь. — Люди часто говорят. — Я не люди — Он смотрел на меня. В полумраке его лицо, скрытое маской, казалось ещё более резким, чужим, болезненно уязвимым. Свет свечки скользил по краю маски, по впадинам, по тени возле глаза. И всё же больше всего я видела не это. Я видела, как сильно он ждёт удара. Даже сейчас. Даже после ванны, бинтов, маски и кровати. Ждёт, что я рассмеюсь. Или передумаю. Или скажу: «Нет, конечно, я уйду, как все». Я повернулась на бок, глядя на него. — Слушай меня внимательно, потому что повторять в таком тоне я не люблю. Я могу злиться. Могу уходить наверх. Могу встречаться с друзьями. Могу быть с Раулем в одной карете, потому что он мой друг детства и, прости господи, почти родственник через эту семейную паутину. Могу захотеть одиночества. Могу не говорить сразу, куда пошла, потому что иногда я туплю, как обычный человек. Но если я обещала вернуться — я вернусь — Он сглотнул. — Даже к Эрику? — Особенно к Эрику, если этот дурень снова решит, что один пропущенный вечер равен концу света — Он отвернулся. Но не успел спрятать глаза. Там внутри глядело на меня облегчение. Такое сильное, что мне захотелось стукнуть себя по лбу. Блять. Записка. Всего лишь записка могла бы предотвратить всё. Вот это! — Но и ты меня слушай, — добавила я. — Если я ухожу, это не значит, что бросаю. Если я разговариваю с мужчиной, это не значит, что я его выбираю. Если я дружу с Раулем, это не значит, что я принадлежу ему. И уж точно не значит, что ты имеешь право следить за мной и потом устраивать мне суд — Он напрягся. — Я хотел убедиться… — Что? — Что вы в безопасности. — А выглядело это как ревность и слежка. — Я… — он замолчал и продолжил — Я не умею иначе — Вот. Вот это было честно. Не оправдание. Но честно. — Научишься, — сказала я. — Вы так уверены? — Нет. Но я очень упрямая — Он почти улыбнулся. Почти — А теперь спать, — приказала я. — Потому что если я завтра буду похожа на дохлую лягушку, виноват будешь ты. — Дохлую… лягушку? — Да. — Странный образ. — Усталый образ. Не придирайся. — Простите. — И хватит извиняться за каждую мысль. Выбери три главных извинения на день и используй экономно. Он тихо выдохнул. Кажется, это мог бы быть смех, если бы у него осталось чуть больше сил. Некоторое время мы лежали молча. Дождь где-то далеко ещё глухо шумел над Оперой. Под землёй этот звук доходил приглушённым, будто Париж завернули в толстую ткань. Вода в трубах или камне отзывалась едва слышным гулом. Я почти начала проваливаться в сон, когда почувствовала осторожное движение рядом. Не прикосновение. Просто движение. Эрик чуть повернул руку ладонью вверх. Перебинтованной ладонью. Рядом с моей, но не касаясь. Ох ты ж. Запрашивает разрешение? Или просто неосознанно тянется? Неважно. Я медленно, чтобы он успел отстраниться, положила свои пальцы поверх его запястья — туда, где не было повязки. Он замер. Совсем. Даже дышать перестал. — Дыши, — пробормотала я. Он вдохнул. Рвано. Потом ещё раз. Тише. Я не сжимала его руку. Просто касалась. Минимально. Достаточно, чтобы он знал: я здесь. И недостаточно, чтобы он почувствовал себя пойманным. — Так нормально? — спросила я. Ответ пришёл не сразу. — Да, — прошептал он. В этом «да» было столько осторожного изумления, что у меня защипало глаза. Не плакать. Только не сейчас. Я сегодня уже вытерла достаточно слёз, чтобы не добавлять свои в статистику — Спи, родной мой, — сказала я тише. — Завтра будешь объяснять, почему решил, что хорошая идея — бить зеркало руками. И заодно мы обсудим еду, сон и то, что орган в три утра является нарушением прав человека. — Каких прав? — Моих. — Ах. — Вот именно. Ах — Он молчал. Потом еле слышно произнёс: — Мадмуазель Камилла. — М? — Благодарю — Я закрыла глаза. — Скажешь это завтра, когда я буду менять тебе повязки и ругаться. — Вы будете ругаться? — Обязательно. — Тогда… я постараюсь не бояться — Вот теперь точно не плакать. — Правильно. Меня бояться надо дозированно. — Дозированно, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Да. И только по уважительным причинам. — Например? — Если я молчу дольше минуты. — Это опасно? — Очень. Значит, я думаю. Он тихо, почти неслышно рассмеялся. И этот смех, слабый, усталый, но настоящий, стал лучшим итогом ночи. Через несколько минут его дыхание начало выравниваться. Сначала осторожно. Потом глубже. Пальцы под моими едва заметно расслабились. Плечи перестали быть такими напряжёнными. Он уснул. По-настоящему. Не в кресле. Не у органа. Не в своём проклятом гробу. В кровати. Рядом с живым человеком. Господи. Если бы мне неделю назад сказали, что я буду считать это победой, я бы спросила, сколько вина выпил рассказчик. Но вот она, победа. Маленькая. Странная. Я счастлива? Да определено счастлива, но блять я найду выход из любой ситуации, но сука как я нахожу вход?