Глава 8 Где Алый призрак знакомиться с Эриком и сталкивается с последствиями своей добродетельности

— Знаете мадмуазель. С учетом условий, что вы мне предложили будет наверное весьма не нагло с моей стороны просить того же, верно? — я кивнула ну как бы, да он прав. Я ему с три города условий дала, так что нужно наверное было самой сказать, что он может попросить у меня всё, что угодно взамен. Главное безопасность Кристины, Рауля да и работников оперы. А всё остальное, что он бы не попросил переживу — Не согласились бы вы пожить со мной две недели? Пожить с тобой две недели? Я не ожидала этого и это всё? Просто пожить? Я нахмурилась начиная обдумывать это, пока Эрик стоял у камина и, кажется, разглядывал огонь так внимательно, будто тот должен был дать ему ответы на все вопросы мироздания. Хатим сидел в кресле напротив и выглядел человеком, который пришёл на переговоры, а оказался на семейном совете с участием катастрофы в человеческом обличье и заметно напрягся. Моём, разумеется. Хотя Эрик тоже вполне тянул на стихийное бедствие. Я же молча оглядывала гостиную решив не надолго отвлечься. На первый взгляд она казалась обычной: камин, диван, кресла, уютно расположившиеся у огня, столик, книжные шкафы… Всё как у людей. Если забыть, что всё это великолепие скрыто глубоко под сценой Оперы. Вот именно это осознание и не давало мне покоя. Теперь меня мучил вопрос: куда, чёрт возьми, уходит дым из камина? Неужели Эрик каким-то образом соединил его с трубами котельной? Теоретически возможно. Практически — титаническая работа. Особенно если делать всё тайно, без толпы рабочих, без шума, без лишних глаз и без того, чтобы какой-нибудь Жозеф Бюке не сунул нос куда не надо. И, кстати, как он сюда затащил диван? Вот серьёзно. Диван. Целый. Он же не перо весит. Я, конечно, вижу Эрик высокий и жилистый, но всё равно не верю, что он просто взял диван под мышку и такой: «Пойду-ка обставлю подземное логово». Хотя…Это же Эрик как я поняла. Может, у него где-нибудь есть механический лифт. Или система блоков. Или потайной грузовой ход. Или украденные рабочие. Нет, последнее звучит конечно слишком мрачно. Хотя для Призрака Оперы — в стиле. Наверное, моя ошибка в том, что я иногда отключаюсь от разговора. Да, несмотря на то, что должна уметь слушать всё ближайшие метров десять на двадцать, если очень постараться, мозг иногда уходит в самостоятельное путешествие. Особенно когда вокруг такое. Дом под Оперой. Камин под оперой. Диван под оперой. Мужчина в маске под оперой. Я под оперой. Папа бы сейчас выдохнул, закрыл глаза и сказал: «Камилла, я даже спрашивать не буду». И правильно бы сделал. Потому что ответила бы я всё равно какую-нибудь ерунду. Хатим тем временем подался вперёд и очень тихо произнёс: — Эрик это решение должно быть обдуманным. И я тебе напомню мадемуазель не игрушка и не новая деталь для твоих игр. — Я не считаю её игрушкой, — холодно ответил Эрик, не поворачиваясь. — И уж тем более деталью. — Тогда не веди себя так, будто можешь распоряжаться ею. — Я ничего не требую. Лишь услуга за услуга — Хатим выразительно посмотрел на меня. Я сделала вид, что не замечаю. Потому что, если честно, мне было интересно, куда это всё приведёт. Да, я снова лезу туда, куда нормальные люди не полезли бы даже за деньги. Но я и не нормальная. И денег мне за это никто не платит. Что ещё обиднее. — Ты просишь её остаться здесь, — сказал Хатим. — На две недели. — Я предлагаю. — Тонкая грань. — Она достаточно умна, чтобы отказать, если пожелает — Вот тут я наконец вернула внимание к разговору. Спасибо, месье Призрак, за признание моей интеллектуальной самостоятельности. Приятно. Редко кто вообще доходит до мысли, что у женщины есть мозг. Ну видимо мне посчастливилось встретить несколько сегодня обычных мужчин, умеющих думать в данном ключе. Хотя в аристократии всё да наоборот и заканчивается на волосах, глазах, талии и «мадемуазель, вы так милы, когда молчите». Убила бы. Морально. Иногда не только морально. — Мадемуазель Камилла, — Хатим повернулся ко мне. — Простите, что говорю о вас в вашем присутствии так, будто вас здесь нет. — Ничего. Я почти привыкла. Аристократия кстати постоянно так делает. — Я хотел лишь убедиться, что вы понимаете, на что соглашаетесь. — Пока не соглашалась. — Вот именно - подтвердил Хатим. Эрик наконец отвернулся от камина. Свет огня скользнул по его белой маске и жёлтым глазам. На мгновение он выглядел почти нереально. Словно не человек, а какой-то персонаж из страшной сказки, которому забыли объяснить, что сказка закончилась, а он всё ещё играет свою роль. Маска скрывала неизвестность, открывая лишь чёрные прорези, сквозь которые пробивались желтоватые глаза. И тут в голове всплыл снова этот сратый мем: «Он не бесполезный, он ночью светится». Боже. Опять. Не смущай Призрака Оперы своей внутренней деградацией, Камилла. Лучше смотри на руки. Ух ты. Какие изящные. Длинные пальцы, тонкие запястья, кости отчётливо проступают под кожей. Да блин. — Месье, — я выбрала мягкий тембр голоса, — позволите ли вы мне осмотреть ваш дом полностью? —Эрик тут же устремил на меня взгляд. Внимательный. Он видимо долго взвешивал все «за» и «против», прежде чем показать мне свой дом. И я его понимала. Не каждый день к тебе приходит такая мадама-чемодан. Ещё и в мужском прикиде. Мужское, женское — завезли всё сюда…Господи, ну и юмор у меня. Пора завязывать. Когда я собралась подняться, он опередил меня, легко выпрямившись. — Простите, где мои манеры? — произнёс он с театральной мягкостью. — Я позволил моей дорогой гостье заскучать. Полагаю, нам действительно не помешает небольшая экскурсия — Он повернулся к Хатиму. — А тебе, мой друг, кажется, пора — Голос сочился сарказмом, и мне почудилась зловещая ухмылка, скрытая за белой маской. Хатим нахмурился. — Эрик. — Дарога, ты уже сказал всё, что хотел. Даже больше. Намного больше. — Я не оставлю мадемуазель одну, пока не услышу её решение. — Она не пленница. — Именно поэтому я хочу услышать это от неё — Оба посмотрели на меня. Ну прекрасно. — Мадемуазель? — мягко произнёс Эрик. — М? — я подняла взгляд. Он стоял уже ближе. Не вплотную, соблюдая дистанцию. И это было… неожиданно приятно. — Ваше решение? Видите ли, упрямый дарога, естественно, не желает оставлять вас со мной, что я нахожу грубостью с его стороны. Вы уж простите меня, но он столько лет меня знает и до сих пор не понял, что я никогда не причиню вреда прекрасному полу — Да, пол у вас здесь прекрасный. Каменный. Да-да-да. Я не могу об этом не шутить. — Поэтому мне интересно ваше мнение. Не поймите меня неправильно, — продолжил Эрик, и его голос стал тише. — Просто, как вы уже поняли, мне весьма одиноко здесь. А дарога видит лишь одну мою сторону из множества. Буду честен: когда-то я хотел дать Кристине возможность увидеть мой дом. Увидеть не Призрака, а… меня. Эрика. Но появился этот виконт, затем вы, и события пошли иначе — Рауль раздражает его. Удивлена ли я? Нет. Рауль умеет раздражать даже тех, кто его любит. А уж без любви — там вообще без шансов — Виконт де Шаньи раздражает меня с первого своего появления, — признал Эрик. — А вот вы… Вы имеете весьма интересную точку зрения. Это было видно по вашим разговорам с балеринами. К тому же от меня не ушло ваше внимание к моей персоне. Сегодня как и вчерашним вечером вы расспрашивали многих обо мне в личине Призрака Оперы. И ваша смелость, стремление разобраться… восхищают. Вы не испугались подземелья, не отвернулись от моего дома, легко вошли сюда без видимого страха и сомнения. И вы спасли жизнь этому назойливому Бюке — Он ненадолго замолчал — Могу лишь поблагодарить вас. В настоящем я не желаю никому причинять вреда. Так получилось, что Бюке попал туда действительно случайно. Или сама судьба отправила его туда. Можно построить множество догадок на одном предположении… — Эрик, извините, что перебью, но можете сейчас перейти к сути дела? — Он посмотрел на меня с удивлением. Потом, кажется, смутился. Да, точно смутился. Откашлялся. — Прошу прощения за монолог. Тогда, с вашего позволения, спрошу прямо, — сказал он уже осторожнее. — Готовы ли вы дать мне шанс и пожить здесь две недели? — Пожить? — и мы вернулись с того с чего начали. — Да, — ответил Эрик. — Здесь. В моём доме. Как гостья. Не пленница. Этого времени должно хватить, чтобы вы привыкли ко мне и, возможно, смогли бы увидеть во мне собеседника и… друга. Последнее слово далось ему не сразу. Голос звучал то тише, то громче, а глаза бегали по комнате, выдавая смущение. Понятное дело, что он желает, наверное, не только дружбы. А может, в первую очередь вообще не понимает, чего именно желает. Любви? Принятия? Привязанности? Тепла? Человека рядом, который не будет шарахаться от каждого движения? И почему-то выбор пал на меня. Возможный вариант ответов: потому что я не испугалась? Потому что странная? Потому что уже влезла? Или потому что я единственная, кто может посмотреть на него и не закричать? А смогу ли я дать то, чего он ждёт? В прошлой жизни я встречалась с тремя парнями. Все трое, как один, бросали меня, потому что я холодная и не умею выражать чувства. Несмотря на то, что я заботилась о партнёре, выслушивала, поддерживала и не бросала в беде. Видимо, этого всегда было недостаточно. Хотя Костян говорил, что мне просто попадались долбаебы. Но так ли это? А я сама? Я не очень понимаю, что такое любовь. Папа тоже не умеет её показывать. Возможно, он любил меня через воспитание, работу, навыки и свою вечную суровую заботу. Мне этого хватало. Наверное. А сейчас есть Габи и мои младшие балбесики, за которых я могу порвать любого. — Вы ждёте от меня решения сейчас? — спросила я. — Не хочу показаться грубым, но да, — ответил Эрик. — Я бы не хотел, чтобы вы тянули с ним — Он прав. Если я буду тянуть, он может дать себе надежду. А надежда у отчаявшегося человека — штука опасная. Она либо растёт, либо ломается. И в обоих случаях последствия могут быть весьма неприятными. Особенно если человек живёт под Оперой, знает все тайные ходы и владеет комнаты пыток. Но две недели? Не много и не мало. Однако нужно кое-что прояснить. — Я смогу выходить на улицу самостоятельно? Или в Оперу, чтобы увидеться с подругами? — Эрик чуть наклонил голову. — Вы сможете выходить. Но желательно — в моём сопровождении — Он не услышал слово «самостоятельно»? Или специально его пропустил? — Боитесь, что я обращусь в жандармерию? — Скорее, не думаю, что вам нужны эти хлопоты. К тому же зачем всем знать, что у Призрака Оперы, местного авторитета, есть физическая оболочка? — Незачем. — Вот вы и ответили на свой вопрос — Он снова ухмыльнулся? Наверняка. И да, я вообще-то просила просто пройтись по дому. А теперь мне предлагают пожить в подземелье две недели. С другой стороны…Чревовещание. Точно Он умеет чревовещавить. Я обязана этому научиться, ну потому что почему нет? Доминика возможно кошмарить буду. — А можете взять меня в ученицы? — Конечно. Ваш голос прекрасен, но его можно сделать ещё прелестнее. — Нет-нет, я не об этом — Он, кажется, смутился. А потом в жёлтых глазах появился живой интерес. — Я бы хотела, чтобы вы научили меня чревовещанию. — Я весьма удивлён, что вы знаете о такой технике, — произнёс он. — И хотите ей научиться? — Да. — Что ж… я не против. Но это значит, что вы согласны жить здесь? — Я задумалась ещё на мгновение. Кристина будет в безопасности. Рауль не будет носиться по Опере, как истеричный хорёк и тоже будет в безопасности. Я смогу наблюдать за Эриком. Узнаю тайные ходы. Научусь чревовещанию. И, возможно, помогу человеку, у которого жизнь сложилась по принципу «давайте ещё сверху плитой придавим». — Да, думаю, почему бы и нет? Только мне нужно забрать одежду из дома на эти две недели — Золотые искорки в его глазах стали почти щенячьими. И вот это было опаснее любых угроз. Я видела, как он сжал руки в кулаки. Видимо, хотел прикоснуться, может, взять за руку. Но не решался. Так. Камилла. Не экспериментируй. Не надо. Хотя… К чёрту. Мне интересна его реакция— Если хотите ко мне прикоснуться, я не против — И протянула ему руку. Хатим шумно вдохнул. Эрик посмотрел на мою ладонь так, словно я предложила ему не руку, а невозможное чудо. Блин. Не делай такое лицо. У меня сейчас сердце треснет, а я им почти не пользуюсь. Он медленно протянул руку в перчатке и осторожно коснулся моих пальцев. Не схватил. Не сжал. Именно коснулся. Как первый раз и это не только что минутами 20 ранее держал мою руку. Ещё так бережно, будто боялся, что я исчезну. Его ладонь холодная даже через ткань перчатки чувствую это. Мои же руки теплее, и я невольно нахмурилась. Он тут же отдёрнул руку, словно я обожгла его. — Думаю, у нас будет время, мадемуазель, — быстро сказал он. — А пока, может быть, мы прогуляемся до вашего дома? Я помогу донести вещи. — А? Да. Хорошо — Я наконец встала. Ах, моя попа отсидела своё. Хатим тоже поднялся. — Я пойду с вами, — сказал он. — В этом нет необходимости, — холодно ответил Эрик. — Есть. — Дарога… — Я пойду, — повторил Хатим. Вот упрямый. С другой стороны, правильно делает. Если бы я была на его месте, тоже не оставила бы девушку с потенциально опасным мужиком, который только что предложил ей пожить у него под землёй. Да, звучит хреново. Мы втроём вышли на улицу. Уже было далеко за два часа ночи уж точно. Ловить карету не имело смысла, потому что ловить было нечего. Париж затих. На улицах остались только редкие прохожие, ночные гуляки, тени и мы — странная компания из девушки в мужской одежде, перса в отставке и Призрака Оперы. Если бы нас сейчас нарисовали, картина называлась бы: «Что, блять, происходит?» Хатим тоже хотел помочь с багажом, но Эрик культурно послал его, сказав, что сам справится. Впрочем, вещей я всё равно собиралась взять немного. На две недели хватит. Но Хатим упрям, поэтому в моей мастерской они оказались вдвоём. — Прошу, ничего не трогайте. Я мигом взбегу наверх, соберу вещи, а вы подождите здесь — Они синхронно кивнули. Поднимаясь по лестнице, я вздохнула. Эх, папа… И чему ты только учил? Кажется, весь здравый смысл Камиллы де Лакруа выветрился со временем. Хотя, возможно, мои чувства просто расцвели благодаря друзьям и семье. Вполне возможно. Главное — Кристина теперь в безопасности и сможет спокойно проводить время с Раулем. Интересно, когда он сделает ей предложение? И что будет с Сорелли? Неужели Филипп осчастливит её? Графство де Шаньи — одно из самых влиятельных семейств. Учитывая, как удачно вышли замуж сёстры Рауля и Филиппа, необязательно теперь наращивать влияние? Правда, я в этой политике вижу лишь тупик. Логики там нет и в помине, лучше вообще об не думать. Значит ли это, что я добровольно запираю себя в клетке? Эрик не хочет, чтобы я самостоятельно гуляла по улицам и посещала Оперу. Прямого запрета он не озвучил, но намёк был более чем ясен. Ну уж нет. Захочу — выйду. Никто мне не указ, и он об этом узнает. С этими мыслями я уложила вещи в огромную сумку. На две недели хватит: платья для выходов в свет, пеньюар, пара брюк туда же и рубахи, бельё, полотенце, умывальные принадлежности, масла для волос, расчёска. Кажется, всё необходимое. Ах да. Туфли на низком каблуке, удобные для прогулок. Теперь точно всё. Спустившись вниз, я протянула сумку Эрику. Она, конечно, не пушинка, но он, к моему удивлению, понёс её всю дорогу с лёгкостью. Ну надо же. Худой — не значит слабый. Записала. Мастерскую я заперла на ключ, убедившись, что всё на своих местах. На двери висела табличка, которую я оставила: «В отпуске с такого-то по такое-то число». Дальше Хатим проводил нас обратно до решётки на улице Скриба, где мы с ним и расстались. Дальше, в тишине, мы с Эриком дошли до его дома. — Это ваша комната, мадемуазель, — сказал он, положив сумку на добротную кровать. — Прошу, располагайтесь — Передо мной предстала комната в стиле Луи-Филиппа. Кажется. Я с любопытством оглядывала диковинки. Некоторые вещи брала в руки, осторожно рассматривая. Комната была странно уютной. Никакой паутины, скелетов и таблички «гостья, не убегай». Даже обидно. Я повернулась к Эрику. — Эрик, я хотела бы выходить из дома по своему желанию, когда захочу. Поэтому прошу вас не держать меня взаперти. В конце концов, я здесь ваша гостья — Мой строгий взгляд, видимо, оказался слишком тяжёлым. Он опустил голову. — Вы правы, мадемуазель Камилла, — произнёс он тише. — Я покажу вам безопасные пути и отдам ключи от решётки. Но имейте в виду: в Опере я буду за вами присматривать. Компромисс? Вряд ли. Скорее, ему нужна гарантия моей благонадёжности. Он будет следить за мной в Опере, чтобы я чего доброго не выкинула какую-нибудь глупость. Справедливо. Я и правда порой способна на «угадай, что выкину в следующий раз». Папе всегда было весело угадывать, что я натворю. А Костя, наверное, крестился и ставил свечки в церкви за моё благоразумие. Скучаю по этому балбесу. — Кстати, Эрик, может, всё же покажете мне свой дом? — Прекрасная идея, мадемуазель, учитывая, что ранее вы меня об этом просили — Он предложил мне руку в перчатке. Я без всякого отвращения приняла её. Он повёл меня по дому. Тут кухня. Там гостиная. Здесь чулан. А вот музыкальная комната. В конце экскурсии он показал мне свою комнату, назвав её почему-то склепом. Видел бы он комнату Гота — тогда свою, наверное, назвал бы «миленькой». Да, она была выдержана в готическом стиле. Немного темновата, драматична, но вполне аккуратна. И это что? Гроб? Круто. Судя по отсутствию обычной кровати, он спит в нём. Об этом же свидетельствовали подушка и одеяло. Интересно, удобно ли спать в гробу? Видимо, я произнесла это вслух, потому что Эрик ответил: — На вид может казаться неудобным, но на самом деле в нём весьма уютно. — Я могу попробовать? — Мадемуазель, зачем вам это? Не стоит подвергать себя неудобству. Тем более там, где спит Эрик — Вот опять. «Эрик». О себе в третьем лице. Случай не просто тяжёлый, а колоссальный. Кажется, у него психотравма, на которую наложилась ещё одна психотравма, а всё это лежит на дороге, вымощенной психотравмами. Да уж. Достанется мне с ним две недели. Но ничего. Думаю, справимся и научим его игнорировать чужое мнение из прошлого. Ну. Попробуем. — Не говорите так о себе, — сказала я. — Мне не нравится, как вы к себе относитесь — Такое чувство, что я обезвреживаю бомбу, перерезая провод за проводом. Скажи я прямо, что он обычный человек, он, вероятно, стал бы отрицать. Его всю жизнь унижали, и вряд ли он вообще способен воспринимать себя как личность. Поэтому нужно тщательно подбирать слова. — Вы весьма великодушны, мадемуазель Камилла, — произнёс он тихо. — Ко мне ещё никто так не относился в первый же день знакомства. Да и за всю мою жизнь. — Да-да, как скажете. И всё же попробуйте говорить о себе нормально. Хотя бы при мне — Он замер. — Нормально? — Да. Не «Эрик спит», «Эрик покажет», «Эрик не причинит вреда». А «я сплю», «я покажу», «я не причиню вреда». Вы же не театральная афиша — Некоторое время он молчал. Потом тихо произнёс: — Эрик постарается — М-да видимо слишком много от него потребовала прямо сейчас — Не Хотели бы вы послушать мою игру? — спросил он, будто спешил сменить тему. — Почему бы и нет? Тогда, может, после попьём кофе? Всё равно я сова, не усну до трёх-четырёх часов утра. — Вам нужно беречь себя и спать столько, сколько необходимо, мадемуазель Камилла. — Давайте только без отцовских нотаций. — Прошу прощения, — произнёс он с почти невинной вежливостью. — Не привык принимать гостей, которые не боятся спорить с хозяином дома. — Привыкайте. У вас впереди две недели. — Полагаю, они будут весьма… насыщенными. — Даже не сомневайтесь — он прикоснулся тыльной стороной моей ладони к своей маске в части, где находились губы и уселся за орган. Я села рядом, чуть в стороне, повернувшись так, чтобы видеть и его, и клавиши. Его пальцы коснулись клавиш. И полилась музыка. Сначала тихая, осторожная, словно он проверял не инструмент — а меня. Будто спрашивал не словами: «Вы останетесь? Не испугаетесь? Не исчезнете, как только музыка смолкнет?» А Я лишь наблюдаю за ним. Музыка постепенно набирала глубину. Сначала она была похожа на подземный ручей — тонкая, холодная, скользящая где-то между камней. Потом стала шире, темнее, сильнее. В ней появился гул озера, дыхание стен, шаги в пустых коридорах, шёпот закулисья, далёкий голос сцены, где люди наверху даже не подозревали, что под их ногами кто-то превращает одиночество в искусство. Я замерла. Нечто похожее я уже чувствовала, когда впервые услышала песню My Clematis из Alien Stage. Голоса Суа и Мизи были прекрасны, как и музыкальное сопровождение. Но то, что я слышала сейчас, было совсем другим. Не запись. Не постановка. Не идеально вычищенный звук из наушников. Живое. Рядом. Под пальцами человека, который не просто играл музыку, а, кажется, говорил ею вместо себя. А потом Эрик запел. И всё. Вот просто всё. Я понимала Кристину. Окончательно. Безоговорочно. Если бы такой голос однажды раздался из стен в момент, когда я сломлена, одинока, потеряна и отчаянно хочу чуда, я бы тоже, возможно, поверила во что угодно. В ангела. В демона. В собственное безумие. Голос Эрика был не просто красивым. Красивых голосов я слышала много. Он был слишком живым. Слишком глубоким. Слишком проникающим куда-то под рёбра, туда, где обычно я держу всё запертым на три замка, две цепи и табличку «не входить, убьёт». Падла. Музыкальная падла. Если бы Эрик участвовал в Alien Stage, он бы всех заткнул, а там вроде и инопланетяне заботились о нём как лучше. А И, возможно, довёл бы их до нервного срыва. Я слушала, не двигаясь. И впервые за долгое время мне не хотелось комментировать. Ни вслух. Ни даже про себя. Редкое явление. Запишите в календарь. Музыка оборвалась не резко, а так, будто последняя нота растворилась в воздухе и ушла куда-то в камень. Ещё несколько мгновений я сидела молча. Эрик не поворачивался. Его руки всё ещё лежали на клавишах, но не нажимали их. Плечи были напряжены. Наверное, он ждал. Оценки? Реакции? Восторга? Страха? Насмешки? Чёрт. Как неудобно, когда понимаешь, что одно неправильное слово может стать ножом. Я осторожно выдохнула. — Это было прекрасно, — сказала я тихо. Он не пошевелился. — Вы говорите это из вежливости? — Нет. — Из жалости? — Тоже нет. — Тогда почему так тихо? — Я посмотрела на его спину. — Потому что если скажу громче, получится слишком честно — Он медленно повернул голову. Белая маска поймала слабый свет лампы. Жёлтые глаза смотрели внимательно и настороженно. — А вы всё же боитесь честности, мадемуазель Камилла? — Иногда. Честность вообще опасная штука. Особенно когда человек не знает, что с ней делать. — И вы не знаете, да неужели? — В данном случае — не очень — Он полностью повернулся ко мне. — Почему? — Я прищурилась. — Потому что у меня есть гордость, месье Призрак. А если я сейчас начну рассыпаться в комплиментах, она умрёт мучительной смертью — Он замер. Потом тихо рассмеялся. Почти по-человечески. Хотя он и есть человек, только сломленный жизнью наверняка. Тёплый, короткий звук, который почему-то резко снизил уровень опасности в комнате. Хотя, возможно, это иллюзия. Уровень опасности рядом с Эриком, подозреваю, никогда не падает ниже отметки «интересно, но лучше не трогать». — Вы очень необыкновенная женщина, — произнёс он. — Вот это уже опасное заявление. — Почему? — Обычно после таких слов в моей жизни начинается какая-нибудь катастрофа. — Возможно, она уже началась. — Не исключено — Он снова посмотрел на клавиши. — Я давно не играл не для себя, особенно для гостя. — Гостя, который не связан и не заперт? — Эрик медленно повернул ко мне голову. Ой. Рот. Мозг. Вы вообще знакомы? — Простите, — сказала я быстро. — Не удержалась. — Вы часто не удерживаетесь. — Это семейное. — Ваш отец был таким же? — Я едва заметно улыбнулась. — Нет. Он гораздо хуже. Просто выражает это с лицом человека, который разочаровался в человечестве ещё до завтрака. — Вы скучаете по нему? — Не вопрос. Утверждение. Я опустила взгляд на свои руки. — Ну конечно, немного правда — Сказать это оказалось легче, чем я думала. И тяжелее одновременно. Странно. Обычно я либо шучу, либо ухожу от темы. А тут просто сказала. Наверное, музыка выбила из меня часть защиты. Надо быть осторожнее. — Он умер? — спросил Эрик. Здесь я прыснула и подавилась воздухом, начиная ругаться. — Тепюнь вас на язык Эрик! Нет конечно! Вот живёт за три девять земель от столицы с женой и ещё двумя детьми! Сплюньте лучше! — Эрик смолк и начал немного паниковать. — Извините! Я спросил не подумав! Надо было догадаться, что он жив вы же говорили о нём только что! Ох~ ещё раз извините мадмуазель глупость Эрика! — я успела схватить его руки прежде чем он начал себе причинять вред. — Да успокойтесь. Всё нормально это я просто так реагирую не стоит правда принимать это на свой счёт так близко месье Призрак. Это вы меня простите за такую реакцию — тут он снова глянул на меня словно фанатка Лазарева, когда та увидела Лазарева в живую. — В-вы? Так просто сейчас извинились перед Эриком...? — До меня это никто не делал? Тогда стоит это исправить, лучше давайте сменим тему? Например, об устройстве вашего дома и как вы его построили? — он глядел на меня как на диковинку какую-то ещё минут добротных наверное вечность прежде чем заговорил дрожащим голосом. И Господи и он ещё при нашей встрече пылал такой самоуверенностью, что я бы даже не подумала о том, что это один и тот же человек. В его глазах мелькнула как раз неуверенность и он начал осторожно мне рассказывать. —Н-начну пожалуй с камина, учитывая что на нём вы мадмуазель заостряли своё внимание. Сам дымоход соединён с вентиляционной шахтой, которая выходит к системе отопления и котельным трубам. Тяга регулируется заслонками. При правильном положении дым уходит туда, где его никто не отличит от обычного — Я уставилась на него. — Я так и подумала, значит я была права? — Отчасти. — Великолепно. А диван? — Что диван? — Как вы его сюда затащили? — Эрик молчал несколько секунд. Потом медленно произнёс: — Вы слушали мою музыку и думали о диване? — Не одновременно. — Утешительно. — Но вопрос важный. — Разумеется. Как же иначе — Он встал из-за инструмента и жестом предложил мне выйти из его комнаты — Если мадемуазель желает технических подробностей моего жилища, я могу продолжить экскурсию. — Вот теперь вы говорите как человек, который умеет соблазнять правильно — Эрик замер. Я тоже. Мой мозг тоже. Какого черта я веду себя как дура? Может потому что ты и есть дура ответил мне мозг? Ну спасибо. Но Поздно. Сказано. Можно попытаться сгладить. — То есть, — добавила я с самым невинным видом, — знаниями, конечно. — Разумеется, — медленно произнёс он. — Знаниями — И вот теперь я точно почувствовала его улыбку под маской. Мы вернулись в гостиную. Камин всё ещё мягко потрескивал, на столике я заметила, что лежали какие-то чертежи, а у книжного шкафа виднелась стопка нот. Эрик подошёл к стене, коснулся резной панели возле полки, и одна из секций бесшумно сдвинулась в сторону. Я застыла. — Потайной ход? — Один из многих. — Я сейчас завизжу. — От страха? — От восторга — Он снова коротко рассмеялся. — Я покажу вам не все, — предупредил он. — Логично. Вы же не самоубийца. — И не глупец. — А вот это мы ещё проверим — Жёлтые глаза посмотрели на меня с откровенным интересом. — Вы считаете меня глупцом? — Нет. Но умные люди иногда делают невероятно глупые вещи, когда дело касается чувств — Он замолчал. Ой. Снова попала. Я не специально. Ну почти. — Например? — спросил он тихо. — Например, притворяться Ангелом Музыки для девушки, которая всё ещё скорбит по отцу — Воздух между нами изменился. Не взорвался. Не заледенел. Просто стал тяжелее. Эрик отвёл взгляд к огню. — Вы не упускаете возможности напомнить мне об этом. — Потому что это важно. — Я знаю. — Правда? — Да, — произнёс он глухо. — Правда — Я не стала добивать. Удивительно, но иногда я умею останавливаться. — Вы сказали, что поговорите с Кристиной, — напомнила я уже мягче. — Вы всё ещё намерены это сделать? — Да. — Как? — Без голоса из стен. — Хорошо. — Без имени Ангела. — Ещё лучше. — Я скажу ей, что её учитель — это Эрик. — Это будет честно. — Она спросит, почему я лгал. — Спросит. — И что я отвечу? — Я посмотрела на него. Вот это был настоящий вопрос. Он действительно не знал. И вот тут мне стало ясно: Эрик смог построить таинственные там часы Мазендерана, целый жилой дом под Оперой с канализацией и отоплением, подчинить себе директоров, создать легенду, управлять страхом, голосом, тайными проходами и всем этим подземным королевством. Но обычный человеческий разговор пугал его сильнее, чем те же люди. — Ответьте правду, — сказала я. — Не всю, если не готовы. Но правду. — Что я был одинок? Что хотел, чтобы она слушала меня? Что боялся, что, узнав правду, она убежит? — Да. — Это жалко. — Это человечески — Он резко посмотрел на меня. — Вы не понимаете, насколько между этими словами велика пропасть. — Понимаю. Просто вы стоите не на той стороне — Он отвернулся. Несколько мгновений мы молчали. Я заметила, как его пальцы сжались на краю панели. Так сильно, что перчатка натянулась на костяшках. — Мне не нравится, когда вы говорите такие вещи, — сказал он. — Потому что они неприятны? — Потому что они похожи на надежду — А вот тут уже замолчала я. Проклятье. Снова это мерзкое чувство где-то в груди. Как будто сердце, которым я почти не пользуюсь, вдруг решило: «О, работа!» Нет, милое. Не надо. Мы не подписывались. — Надежда — опасная штука, — сказала я наконец. — Вы уже говорили. — Значит, повторю. Особенно с вами. — Со мной? — Да. Вы человек крайностей, Эрик. Если вам дать надежду, вы можете построить на ней дворец. А если её отнять — похоронить под ним всех вокруг — Он медленно повернулся. Жёлтые глаза смотрели на меня пристально. — Вы правда не боитесь меня? — Я задумалась. — Опасаюсь. — Это не ответ. — Это честнее, чем «нет». — И всё же вы согласились остаться. — Да. — Почему? — Вот опять. Почему? Да откуда я знаю. Потому что я идиотка. Потому что любопытная. Потому что хочу защитить Кристину. Потому что хочу научиться чревовещанию. Потому что вы играете так, что у меня мозг отключается. Потому что мне почему-то не хочется оставлять вас одного в этом красивом подземном мавзолее. Потому что я вижу, как вы держитесь за любую крошку человеческого тепла, и это злит меня сильнее, чем должно. Выбирай ответ, Камилла. Любой. Желательно не катастрофический. — Потому что вы человек, с которым можно договориться, — сказала я. Он смотрел на меня долго. — Только поэтому? — Нет. — А ещё? — Потому что я тоже хочу понять, кто вы такой. Не Призрак. Не легенда. Не страшилка для балерин и директоров. А вы, самого Эрика — Эрик едва заметно вздрогнул. Маленькое движение. Почти незаметное. Но я заметила. — Эрик может вам не понравиться, — тихо сказал он. — Мне редко нравится правда. Но я всё равно предпочитаю её. — Вы странная женщина. — Вы уже говорили. — И скажу ещё не раз. — Тогда заведите тетрадь и отмечайте количество повторов. В конце месяца выставлю счёт — Он вновь усмехнулся. Напряжение ослабло. Ненадолго, но достаточно, чтобы мы оба смогли дышать. — Кофе? — напомнила я. — Вы действительно хотите пить кофе после трёх часов ночи? — Да. — Тогда отложим пока ненадолго вашу экскурсию по тайным ходам — Панель вернулась на место и Эрик повёл меня на кухню. Кухня как кухня. Полки, аккуратно расставленная посуда, медные кастрюли, небольшой стол, плита, чайник, кофейник, банки с крупами и специями. Всё чисто. Всё на местах. Никакого «логова безумца». Скорее жилище педанта с хорошим вкусом и слишком большим количеством свободного времени. — У вас здесь уютно, — признала я. Эрик остановился у полки. — Не ожидали? — Честно? Нет. Я ожидала больше пафоса, тьмы и, возможно, черепов. — Черепа в другой комнате — Я медленно повернула голову. Он спокойно достал кофейные зёрна. — Это шутка? — Возможно. — Я не уверена, что хочу знать ответ. — Разумно — Он приготовил кофе с неожиданной ловкостью. Движения точные, привычные. Я села за стол и наблюдала, как он перемалывает зёрна, ставит воду, достаёт чашки. Домашняя сцена. Совершенно абсурдная. Призрак Оперы готовит мне кофе на кухне под театром. Да. Нормально. В моей жизни всё прекрасно. — Вы часто пьёте кофе? — спросила я. — Когда работаю ночью. — То есть постоянно? — Почти. — Плохо для сердца. — У меня думаете оно есть? — Вопрос был произнесён легко. Слишком легко. Как будто шутка. Но я услышала под ней острый край. Я опёрлась локтем о стол и посмотрела на него. — Есть. Просто вы обращаетесь с ним как с ненужной деталью — Эрик замер на секунду. Потом продолжил наливать кофе. — Вы всегда так говорите? — Как? — Будто вскрываете человека маленьким ножом и делаете вид, что всего лишь поправляете воротник. — Профессиональная деформация. — Интересная профессия у вас. Занимаетесь ремонтом часов? — Мгм — промычала я. Он поставил передо мной чашку. Кофе оказался крепким, ароматным и горьким настолько, что у меня чуть душа не вышла из тела пожать руку создателю напитка— Ого. — Слишком крепкий? — Нет. Просто он сейчас посмотрел на меня и сказал: «Живи, тварь». — Эрик застыл. Потом издал странный звук, подозрительно похожий на подавленный смех. — Вы невозможны, мадемуазель. — Зато бодра. — Это точно — Я пила кофе в тишине. Не неловкой. Странной, осторожной, но не неловкой. Я грела ладони о чашку, а Эрик сидел напротив, всё ещё в маске, всё ещё слишком прямой, слишком собранный. Но плечи уже не были такими напряжёнными, как раньше. Он иногда смотрел на меня. Я делала вид, что не замечаю. Пусть привыкает. К присутствию. К молчанию. К человеку напротив, который не требует спектакля. — Мадемуазель Камилла, — произнёс он после долгой паузы. — Да? — Вы сказали, что хотите учиться чревовещанию. — Очень хочу. — Зачем? — Хороший вопрос. Плохой ответ. Потому что это полезно для манипуляций, отвлечения, запугивания, спасения собственной задницы и создания эффекта «голос из ниоткуда», если понадобится сбить противника с толку. Но говорить это человеку, который и сам много лет притворялся голосом из ниоткуда? Ну такое. — Это полезный навык, — сказала я. — Для чего? — Для жизни. — Ваша жизнь часто требует говорить безмолвно? — Вы даже не представляете — Он наклонил голову. — Мадемуазель, вы полны загадок. — А вы живёте под Оперой в доме с гробом и тайными ходами. Не вам жаловаться. — Справедливо — Он чуть постучал пальцем по столу. — Я могу научить вас основам. Но предупреждаю: это не фокус, который можно освоить за вечер. Нужны дыхание, контроль горла, языка, мягкого нёба, умение распределять звук и, главное, дисциплина. — Дисциплина у меня есть. — Не сомневаюсь. — Правда? — Вы слишком быстро оцениваете пространство, людей и выходы, чтобы быть недисциплинированной — Я медленно поставила чашку на стол. — Вы наблюдательны. — И вы тоже — Он снова чуть склонил голову — С вашего позволения начну только с основ чревовещания — Заебись мой первый урок в почти четыре утра, юху! — Первое правило: звук не должен идти оттуда, откуда его ожидают. — Логично. — Второе: слушатель сам помогает вам обмануть себя. Люди верят глазам больше, чем ушам. Если их внимание направлено на дверь, они услышат голос у двери. Если на потолок — голос сверху. — То есть чревовещание — это не только голос, но и управление вниманием? — Именно — О. Вот это интересно. Я даже подалась вперёд. — Продолжайте — В его глазах вспыхнуло довольство. Педагогический азарт. Вот он. Учитель. Не Ангел. Не Призрак. Просто человек, который знает много и наконец нашёл того, кто слушает не из страха и не из обожания, а потому что действительно интересно. — Дыхание должно быть низким, — сказал он. — Не грудным. Вы удерживаете звук, не позволяя губам выдавать движение. Согласные — самая сложная часть. Особенно губные: «б», «п», «м». Их заменяют близкими по звучанию, а слушатель дорисовывает смысл сам. — Мозг обманывает сам себя. — Всегда. — Обожаю мозг. Такая глупая штука. — Ваш — не кажется глупым. — Вы просто плохо меня знаете. — У меня есть две недели — Вот тут мы оба замолчали. Фраза прозвучала слишком… странно. Словно две недели вдруг стали не сроком эксперимента, а чем-то вроде маленькой жизни, выданной нам под расписку. Я первой отвела взгляд. — Тогда начнём завтра? Точнее сегодня днём, а то я уже, кажется, эмоционально выпотрошена вашей музыкой, переговорами, подземельями, диваном и кофе, который разговаривает с душой. — ...Завтра, — согласился он. Стараясь не обращать внимания на мои сказанные странности. — И ещё. — Да? — Если я буду жить здесь, нужны правила — Он сразу напрягся. — Правила? — Да. Обычные. Человеческие. Чтобы никто никого случайно не придушил на почве недопонимания. — Я слушаю — Я загнула палец — Первое: я гостья, не пленница. Вы уже согласились показать безопасные пути и дать ключи. Это остаётся в силе. — Да — Второй палец. — Второе: мои вещи — мои. Без разрешения не трогать. — Разумеется — Третий. — Третье: моя комната — моя территория. Входить можно только после стука и моего ответа. — Естественно. — Не все мужчины знают слово «естественно», поэтому уточняю. — Я не все мужчины. — Это я уже заметила — Четвёртый палец. — Четвёртое: если вы злитесь, говорите словами. Не исчезаете драматично в стену, не пугаете меня голосами, не хлопаете никакими тайными дверями и не играете на органе так, чтобы потолок осыпался — Он молчал. — Это сложный пункт? — уточнила я. — Неожиданный. — Но выполнимый? — Постараюсь. — Не «постараюсь». Выполнимый? — Эрик посмотрел на меня. Долго. Потом медленно кивнул. — Выполнимый. — Отлично — Пятый палец — Пятое: я не трогаю вашу маску. Никогда. Без вашего разрешения — Вот тут тишина стала совершенно иной. Он застыл. Взгляд не отводил — Я серьёзно, маска — ваша граница. Я не буду её нарушать — Он молчал так долго, что я уже решила: всё, перегнула. Но потом его плечи едва заметно опустились. — Благодарю, — произнёс он почти неслышно. Без пафоса. Без сарказма. Одно слово. И почему-то именно оно ударило сильнее любых монологов. — Не благодарите, — буркнула я. — Это нормальное уважение к чужим границам. — Для вас — возможно. — Должно быть для всех. — Люди никогда делают то, что должны. — Знаю — Я допила кофе. Он остыл, но всё ещё горький. Как наша беседа. С лёгкой надеждой на сахар, который кто-то забыл положить. — Теперь ваши правила, — сказала я. Эрик поднял взгляд. — Мои? — Да. Вы хозяин дома. Вам тоже можно иметь условия — Он задумался. Серьёзно задумался. Как будто сама мысль, что его границы тоже имеют право на существование, была для него непривычной. Потрясающе. И печально. — Не входите в некоторые помещения без меня, — сказал он наконец. — В доме есть механизмы, которые могут быть опасны. — Согласна. Список помещений? — Я покажу завтра. То есть на следующий день, не этот. — Хорошо. — Не рассказывайте никому, где находится мой дом. — Очевидно. — Не приводите сюда никого без моего разрешения. — Даже Хатима? — Особенно Дарогу. — Сомневаюсь, что он оценит. — Переживёт — Я фыркнула. — Что ещё? — Он посмотрел на свои руки. — Не смейтесь над тем, что может показаться вам странным — Я осторожно поставила чашку на стол. — Я могу шутить. Это моя защитная реакция. Но смеяться зло — не буду. — Вы отличаете одно от другого? — Да. А если перестану отличать — можете сказать. — И вы услышите? — Постараюсь — Он чуть наклонил голову. — Не «постараюсь». Выполнимо? — Зараза. Быстро учится. — Выполнимо, — сказала я. В его глазах мелькнуло удовлетворение. — Тогда последнее. — Слушаю. — Если вам станет вдруг здесь некомфортно и страшно… скажите. Не лгите из вежливости — Я хотела отшутиться. Очень хотела. Что-нибудь вроде: «Если мне станет страшно, вы услышите мой вопль даже на крыше Оперы». Но не стала. Потому что он спрашивал не о страхе подземелья. Он спрашивал о себе? — Хорошо, — сказала я. — Скажу. — Благодарю. — И вы тоже. — Что я? — Если вам станет страшно — Он застыл. Снова. — Мне? — Да. Вам. — Я не… — Не начинайте — Он замолчал. Я посмотрела на него поверх чашки — Страх бывает не только от ножа у горла. Иногда страшно, когда кто-то сидит на вашей кухне и пьёт ваш кофе, будто это нормально — Жёлтые глаза дрогнули. — Это действительно странно, — признал Эрик. — Что именно? — Что вы здесь. — Поверьте, я тоже периодически вспоминаю, где нахожусь, и мой мозг на секунду делает вид, что уволился. — Уволился? — Да. С должности здравого смысла — Он посмотрел на меня так, будто пытался понять, шучу я или нет. А я и сама не знала. Кухня вдруг показалась удивительно тихой. Не пугающей, не мёртвой, а именно тихой — такой, где слышно, как потрескивает где-то далеко камин, как вода в трубах или в камне издаёт едва различимый гул. Дом под Оперой жил своей жизнью. Не так, как обычные дома наверху, где за окнами проезжают кареты, кричат торговцы, хлопают ставни, ругаются соседи и кто-нибудь обязательно роняет что-то тяжёлое в самый неподходящий момент. Здесь всё было иначе. Закрыто. Скрыто. Личное пространство человека, который много лет прятал от мира не только лицо, но и сам факт, что он умеет пить кофе, хранить полотенца на полке и аккуратно расставлять чашки. Почему-то именно это било сильнее всего. Не гроб. Не тайные ходы. Не подземное озеро. А чашки. Обычные чашки на обычной кухне. Господи, Камилла, тебя окончательно добили бытовые предметы. — Мадемуазель? — осторожно позвал Эрик. — А? — Вы ушли в свои мысли. — Да. Простите. Ваши чашки нанесли мне психологический удар — Он замер. — Чашки? — Не обращайте внимания. Это внутренние процессы. — Боюсь, ваши внутренние процессы куда опаснее многих внешних. — Иногда да — На этот раз он не рассмеялся, но в глазах появилось мягкое, почти незаметное веселье. Хорошо. Значит, напряжение не вернулось. Я отодвинула пустую чашку и потянулась, чувствуя, как усталость наконец догоняет тело. День был слишком длинным. Слишком богатым на события. Если бы утром мне сказали, что ночью я буду сидеть на кухне Призрака Оперы, обсуждать правила проживания и пить кофе, я бы, наверное, спросила, кто и чем меня ударил. Хотя, зная мою жизнь, просто кивнула бы и уточнила: «А кофе хотя бы нормальный?» Кофе был нормальный. Слишком нормальный. Даже обидно. — Что касается наших уроков, — сказал Эрик, будто боялся, что если мы слишком долго будем молчать, разговор рассыплется, — мы начнём с дыхания, через несколько дней. — С дыхания? — Да. Большинство людей не умеют дышать правильно. — Наглое заявление в адрес человечества. — Правдивое. — Ненавижу, когда вы правы. — Вы уже успели заметить, что я прав? — Успела заметить, что вы будете невыносимым учителем. — Требовательным. — Невыносимым. — Эффективным. — Посмотрим — Он чуть склонил голову. — Вы любите спорить — подчеркнул Эрик. Я пожала плечами. — Просто не люблю соглашаться слишком быстро. Люди начинают наглеть. — Разумно. — Вот видите, вы уже учитесь. — Чему? — Не спорить с очевидным — Эрик посмотрел на меня долгим взглядом, и мне снова показалось, что под маской он улыбается. Странное дело: я не видела его лица, но постепенно начала считывать выражения по глазам, положению головы, голосу, паузам между словами. Пугающе быстро. Плохой знак. Или хороший. Нет, Камилла, не надо делить всё на хорошее и плохое. Иногда знак просто знак. А иногда это огромная вывеска «Осторожно, впереди эмоциональная яма», но ты всё равно туда идёшь, потому что любопытная дура. — И сегодня, — продолжил он, — я также покажу вам безопасные проходы. — И отдадите ключи? — Да. — Все? — Все необходимые. — Хороший дипломатический ответ. — Я научился у вас. — У меня плохому учиться легко. — Не думаю — Я подняла на него взгляд. — Осторожнее, месье. Вы снова говорите что-то почти доброе. — Почти? — До полноценной доброты не хватило уверенности и лёгкого нахальства. — Учту — Он сказал это так серьёзно, что я фыркнула. Нет, всё-таки он опасен. Очень. Не только ловушками и голосом. А тем, что иногда внезапно оказывается… нормальным. Не безопасным. Нет. Но нормальным. И это почему-то куда страшнее образа Призрака. Потому что с Призраком всё ясно: не трогай маску, не лезь в ловушки, не стой спиной к озеру, не верь голосам из стен. А с человеком? С человеком правил намного больше. И все они мутные. — Вам стоит отдохнуть, — сказал Эрик. — Опять нотации? — Забота — Я подавилась воздухом. Не буквально. Почти. — Простите, что? — Он замер, будто сам не ожидал от себя этого слова. — Забота, — повторил он тише. — Если это слово не кажется вам чрезмерным — Ой. Нет. Не делайте так. Не говорите это таким голосом, будто просите разрешения на существование. Я резко отвела взгляд к кофейнику. — Не кажется, — сказала я. — Просто неожиданно. — Неприятно? — Нет — Слишком быстро ответила. Проклятье. Он заметил. Конечно, заметил. — Тогда я провожу вас до комнаты, — произнёс он. — Вы боитесь, что я заблужусь? — Здесь легко заблудиться. — Или вы боитесь, что я найду что-то интересное? — И это тоже. — Честно. Одобряю — Я встала, и только тут поняла, насколько устала. Ноги чуть ныли после всех переходов, прогулок, лестниц, подземелий и эмоциональных качелей. Хотелось лечь, закрыть глаза и минут на десять перестать думать. Минут на десять. Потом, конечно, мозг включится и начнёт: «А помнишь камин? А помнишь руки? А помнишь голос? А помнишь, что ты добровольно поселилась у Призрака Оперы?» Да помню я. Отстань. Эрик взял лампу и пошёл впереди. Я последовала за ним по коридору. Свет мягко скользил по каменным стенам, тканям, деревянным панелям, странным декоративным деталям, которые он, видимо, собирал или делал сам. Где-то вдалеке, за стенами, глухо шумела вода. — Здесь холодно зимой? — спросила я. — Не настолько, как можно подумать. Некоторые помещения связаны с отопительными ходами Оперы. Я… многое переделал. — Я уже поняла. — Что именно? — Что если вам дать достаточно времени, вы построите цивилизацию под землёй и ещё будете жаловаться, что никто не оценил акустику — Он остановился. Потом медленно повернул голову. — Вы считаете это невозможным? — Нет. В том-то и проблема — В его глазах снова мелькнуло веселье. Мы дошли до моей комнаты. Сумка всё ещё лежала на кровати, рядом — аккуратно сложенный плед. Я не помнила, чтобы он был там раньше. Возможно, был. А возможно, Эрик успел положить его, пока я рассматривала стены и философствовала о дымоходах. Дом действительно был подготовлен для гостьи. Эта мысль почему-то кольнула. Он ведь не знал наверняка, соглашусь ли я. Но комната была готова. Постель свежая, на столике лампа, рядом таз и кувшин с водой, полотенца, даже небольшой букетик сухих цветов в вазе. Сухие цветы. Под землёй. — Вы давно подготовили эту комнату? — спросила я. Эрик застыл у порога. — Некоторое время назад. — Для Кристины? — Он молчал. Ответ понятен. Я не стала издеваться. Не стала спрашивать, что именно он представлял, когда готовил эту комнату. Не стала давить туда, где и так больно. — Она правда красивая, — сказала я вместо этого. Он медленно поднял взгляд. — Вы находите? — Да. Немного меланхоличная, но красивая. — Меланхоличная? — Комната человека, который очень хотел, чтобы в ней кто-то жил, но не был уверен, что это случится — Снова тишина. Камилла, рот. Закрой рот. Срочно. Но было поздно. Эрик смотрел на меня так, будто я без спроса открыла ящик стола и нашла там не письма, а его сердце — Простите, — сказала я. — Я иногда слишком точно формулирую. — Нет, — тихо ответил он. — Вы формулируете именно так, как есть — Ну вот. Не легче. Я прошла в комнату, чтобы разрядить момент, и положила руки на сумку. — Я разберу вещи позже. Сейчас, если начну, то либо засну лицом в бельё, либо найду повод передумать насчёт сна ещё на два часа. — Тогда я оставлю вас — Он сделал шаг назад. И почему-то в этом движении было столько осторожности, что мне стало неловко. Будто он не хотел вторгаться. Будто боялся, что одно неверное движение разрушит хрупкое соглашение между нами. Я посмотрела на него. — Эрик — Он остановился. — Да, мадемуазель Камилла? — Спасибо за кофе. И за музыку — Он будто хотел что-то ответить, но не сразу нашёл слова. — Благодарю вас за то, что слушали. У Эрика редко бывают слушатели, которые благодарят его за его же музыку. — Тогда привыкайте. —...В это трудно поверить. — И правильно. Не расслабляйтесь — Он тихо рассмеялся. Снова этот короткий человеческий смешок. Господи. Вот с этим будет сложнее всего. Не с гробом. Не с маской. Не с подземельем. А с тем, что он иногда смеётся. Это весьма мило. — Доброй ночи, мадемуазель Камилла, — сказал он. — Доброй ночи, месье Эрик — Он слегка поклонился и вышел, закрыв за собой дверь. Не запер. Просто закрыл. Я постояла несколько секунд, глядя на створку. Потом подошла и проверила ручку. Открывается. Конечно, открывается. Он ведь обещал. Я могла бы запереться изнутри. Наверное, следовало бы. Паранойя где-то внутри лениво подняла голову, посмотрела на ситуацию, сказала: «Ну, вообще-то мужик в маске, подземный дом, ловушки, ты с ума сошла?» — и снова легла. Устала, бедная. Я всё же оставила дверь незапертой. Не из доверия. Нет. Не будем громких слов. Скорее из желания проверить, будет ли он соблюдать границы, если у него есть возможность их нарушить. Плохой эксперимент. Очень плохой. Папа бы ударил меня взглядом. Не рукой. Взглядом. У него получалось больнее. «Камилла, проверять опасных людей на порядочность — это не стратегия, а способ умереть с удивлённым лицом». Да знаю я. Но папа сейчас дома спит и не может лично прийти и сказать мне, что я дура. Хотя, подозреваю, он чувствует это на расстоянии. Семейная связь. Или хроническое разочарование. Я сняла с себя верхнюю одежду, аккуратно сложила её на стул, потом распустила волосы. Бинты, стягивающие грудь, наконец отправились туда, где им самое место — подальше от моего тела. Дышать стало легче. Намного легче. Свобода. Маленькая, тканевая, но свобода. Я умылась холодной водой, переоделась в ночную рубашку и села на край кровати. Комната была тёплой. Тихой. Чужой. Но не враждебной. На столике горела лампа, отбрасывая мягкий круг света. За его пределами углы комнаты тонули в полумраке. Где-то далеко снова едва слышно отозвалась вода. Я легла, натянула одеяло до груди и уставилась в потолок. Ну что, Камилла. Поздравляю. Вы добровольно поселились у Призрака Оперы. На две недели. Чтобы защитить Кристину, изучить тайные ходы, научиться чревовещанию. Я закрыла глаза. И почти сразу перед внутренним взором всплыли его руки на клавишах. Музыка. Маска. Жёлтые глаза. Слово «забота», произнесённое так, будто оно слишком тяжёлое для одного человека. Нет. Не думать. Спать. Завтра будет первый день. Первый настоящий день в доме Эрика. День, когда он покажет мне безопасные пути, отдаст ключи, начнёт учить меня чревовещанию и, возможно, попытается не говорить о себе как о театральном привидении. А я…А я попробую не разрушить это всё своим языком, любопытством и привычкой лезть людям под кожу. Сложная задача. Почти невыполнимая. Но я ведь люблю невозможное. Перед тем как окончательно провалиться в сон, я услышала за дверью тихие шаги. Они остановились. Просто замерли на мгновение по ту сторону. Я не открыла глаз. Через несколько секунд шаги удалились. И почему-то именно после этого я уснула. Без кошмаров. Без тревоги. Под землёй. В доме Призрака Оперы. Что, в общем-то, прекрасно характеризует мою жизнь, хотя моя паранойя на всякий проснулась и велела мне закрыть всё же дверь. Что я и сделала.