Часть 2

      Следующее утро встретило их привычной суетой перед парой по теории магии. Аудитория была прохладной и пахла старой бумагой и мелом. Слизеринцы расселись за партами, перемешавшись с пуффендуйцами — такое соседство всегда гарантировало тишину и образцовое поведение, что новый профессор Хикс, казалось, ценил превыше всего.       Люси устроилась рядом с Поппи Свитинг, которая сияла как никогда.       — Летом я помогала бабушке ухаживать за садом, — шептала Поппи, раскладывая перья и чернильницу. — Представляешь, у нас завёлся пикси! Он такой милый, но страшно вредный. А ты как?       — О, знаешь, ничего особенного, — уклончиво ответила слизеринка, но её перебил взволнованный шёпот подруги.       — Смотри-ка, — Поппи легонько ткнула её локтем в бок и кивнула в сторону слизеринских мальчиков. — Все так изменились за лето. Ребята прямо возмужали. Оминис вон стал выше и прямо похож на грустного дворянина, и форма на нём сидит как на манекене.       Люси, которая уже собиралась углубиться в конспекты, замерла. Она подняла глаза и будто увидела его впервые. Поппи была права. Плечи стали чуть шире, линия спины под идеально сидящим мундиром — прямее и увереннее. Он сидел, слегка склонив голову к своей волшебной палочке, лежащей на парте, и в его позе была та самая врожденная аристократическая стать, которую не купишь ни за какие деньги. Он и правда выглядел как молодой лорд с портрета, случайно попавший в школьный класс.       Её лицо выразило такое чистое, немое изумление, будто ей только что сообщили, что он внезапно прозрел.       Себастьян, сидевший рядом с Оминисом, тут же уловил этот пристальный взгляд. Уголок его рта дрогнул в ухмылке. Он наклонился к другу и, прикрыв рот рукой, прошептал так, чтобы не увидел профессор:       — Оминис, на нас пялится Люси. С таким видом, будто мы только что публично объявили о запрете квиддича на вечные времена.       Оминис, до этого целиком погруженный в тактильное изучение текста в своей специальной книге, вздрогнул от неожиданности и на мгновение замер, будто пытаясь сориентироваться. Легкая смущенная складка тронула его лоб.       Девушка опомнилась, осознав, что её поймали на месте преступления. Она резко отвернулась, чувствуя, как по щекам разливается горячая волна румянца. Чтобы скрыть смущение, она с преувеличенным интересом уставилась на конспект Поппи, полный зарисовок пикси и цветов.       — Да, — выдохнула она многозначительно, всё ещё не в силах поднять глаз, и кивнула в сторону подруги, молча подтверждая её наблюдение. — Абсолютно с тобой согласна.       Поппи довольно улыбнулась, приняв этот кивок как комплимент своему вкусу, и снова погрузилась в рассказ о садовом пикси. Люси же старалась не смотреть в сторону слизеринцев, всем видом показывая, что её интересует исключительно теория магических законов. Но образ «грустного дворянина» уже прочно засел у неё в голове.       Весь оставшийся день Люси преследовало странное чувство. Слова Поппи, сказанные словно бы между делом, засели в голове глубоко и прочно, как заноза. Теперь, встречая Оминиса в коридорах, в Большом Зале или на лестницах между уроками, она не могла удержаться от пристального, изучающего взгляда.       Она как будто видела его впервые. И этот новый образ — «грустный дворянин» — накладывался на привычного, старого друга, создавая диссонанс.       Проходя мимо него в библиотеке, где он, уткнувшись пальцами в брайлевский фолиант, она на мгновение задержалась, комично осмотрев его с ног до головы. Да, мантия и вправду сидела безупречно, без единой складки. Как он умудряется?       На уроке зельеварения, пока профессор Шарп бормотал что-то о свойствах корня мандрагоры, её взгляд снова уплыл через два стола. Оминис стоял, слегка наклонив голову, прислушиваясь к бульканью своего котла. Его поза была удивительно собранной и спокойной. «Возмужал», — пронеслось у неё в голове, и она тут же сгорела от стыда за эту дурацкую мысль.       Себастьян, чья наблюдательность обострялась пропорционально скуке на уроке, к концу дня уже не мог игнорировать это странное поведение. На трансфигурации, пока профессор Уизли объясняла теорию превращения птицы в бокал, он наклонился к Оминису, сделав вид, что поправляет перо.       — Слушай, а на тебя сегодня очень подозрительно смотрит наша подруга, — прошептал он, бросая короткий взгляд через парты. — Словно ты тайно подменил все её книги на словари по латыни. Ты что-то сделал? Нечаянно наступил на её мантию? Или, не дай Мерлин, нагрубил ей?       Оминис, который как раз мысленно сверял заклинание с тихими тактильными подсказками своей палочки, нахмурился. Его брови сошлись у переносицы в выражении искреннего недоумения.       — Я? — его шёпот был полон чистого, неподдельного изумления. — Совершенно ничего. Я едва успел с ней и двумя словами поздороваться с утра. Может, тебе померещилось? Или у неё просто… непривычный сегодня вид? — он, слегка замявшись, закончил фразу, явно не зная, как ещё можно объяснить такое пристальное внимание. Себастьян фыркнул.       — Вид у неё самый обычный. А вот взгляд. Взгляд у неё как у детектива, который вынюхивает преступление. Ладно, посмотрим, что будет дальше.       Оминис лишь пожал плечами, снова погрузившись в тактильные схемы трансфигурации. Но на его обычно спокойном лице задержалась легкая тень задумчивости. Он на секунду замер, словно прислушиваясь не к звукам класса, а к чему-то другому, возможно, к тихой вибрации своей палочки, которая всегда знала чуть больше, чем он.