Крапивой по губам

      Тереза неторопливо подметала двор, изредка здороваясь с уже проснувшимися соседями. Это было привычное ей тихое раннее утро, когда солнце поднялось, но ещё не обжигало своим теплом, а ветер нёс прохладу и свежесть от ручья за домом. Взмах старой метлы — и тропинка очищалась, взмах — и мысли, как пыль, разлетались в разные стороны. Если представить, что всё перед ней не более, чем игра, становится даже весело. В такое время это роскошь. Взмах — и сразу становилось немного легче.       Раньше она тихо под нос напевала себе песню, чтобы не сбиваться с ритма и развлечь себя, но с того страшного набега на Скалицу прошло слишком мало времени, чтобы горло перестало сдавливать спазмом, стоит ей только подумать об этом. У неё словно отняли голос. В детстве отец очень любил слушать, как она маленькая, ещё едва знающая слова, пыталась напевать что-то, его это так радовало, что тогда она пела при любом удобном случае. Теперь же она не была уверена, сможет ли выдавить из себя хоть звук. Получалось только свистеть, но дядя, как услышал, сразу запретил. Оказалось, некоторые мельники такие суеверные.       Тереза окинула взглядом двор, отложив метлу в сторону, и прикинула, что ещё успеет сделать до завтрака. Обычно в это время она кормила Барбоса, что хвостиком плёлся за ней с самого её пробуждения, мешая работать. Но сегодня Барбоса не было. Индро забрал его, как и планировал, и Терезе только и оставалось надеяться, что он додумается накормить Барбоса чем-то кроме объедков.       Она подвязала волосы платком, приготовила дяде простой завтрак, накрыв его тяжелой крышкой, чтобы тот успел съесть его тёплым, и отправилась полоть огород.       Возле грядок она потянулась всем телом и глубоко вдохнула. День обещал быть приятным. Она погрузила руки в землю, вырывая сорняки и подумала, какое спокойствие ей приносит это занятие. Волноваться за Индро она не перестала, конечно, но здесь и сейчас как будто немного отключилась. Ей нравилось это состояние, когда руки работают, а голова пуста. Но стоило ненадолго замедлиться и ослабить бдительность, как мысли всё равно находили лазейку. На миг она застыла, удерживая противный молочай в руках, и в голове всплыло давнее «а что если».       Сейчас её ближайшее будущее было размыто: у неё не было работы, кроме как следить за дядюшкиным хозяйством, денег у неё отродясь не было, разве что небольшие сбережения, собранные в платок (да и те скорее всего скромные пожитки разобрали половцы), а что дело до замужества… Не было у неё никого в претендентах кроме Индро. Ещё с тех пор, как он был простым сыном кузнеца — такой наивный, глупый, но добрый парень, он почему-то сразу запал ей в душу. У него ничего не было за душой, он не очень-то любил работать, а в друзьях его местная шайка дураков, и всё-таки она всегда видела в нём что-то, что было ей близко. Индро не обижал слабых ради веселья, даже если ребята ходили шугать какого-нибудь дикого кота, он не был из тех, кто задирается или мнит себя кем-то, кем не является, просто чтобы пустить пыли в глаза, а ещё хоть и ворчал на своих родителей, от Бьянки Тереза слышала, что всё равно видно, что их любит. Это казалось ей куда более весомым аргументом. Единственный его большой недостаток заключался в том, какой он по натуре ведомый. От того были все его беды. И Тереза верила, что со временем он и сам это поймёт. Любой камень для стройки сначала нужно хорошенько обтесать — только тогда его можно использовать по назначению.       И всё-таки… Захочет ли он когда-нибудь на ней жениться? Мужчины часто оттягивали с браком, сетуя на то, что ещё не успели вдоволь нагуляться или не уверены в своём выборе женщины. Индржих, вроде бы, не из таких, но ведь он всё-таки мужчина, и с него как с гуся вода сойдёт всё, что он ей наговорил и сделал. Привязался, чувствовал себя виноватым, не знал, как себя вести — и вот, он уйдет, поблагодарив за всё со словами, что пойдёт искать лучшей жизни. А Тереза останется. Ей, в общем-то, идти некуда…       Часто эти мысли, прямо как и сейчас, приводят к её несостоявшемуся браку. Ведь волновалась бы она о том, как может повести себя Индро, если бы не была сама на это способна? Чем её малодушный уход с праздника отличается? Тереза знала, что приняла верное решение, но иногда она задумывалась, а как жилось бы ей, если бы она всё-таки посваталась с Фейфаром? Если бы она переступила через себя и позволила этим узам сплести из них семью, взял бы он её под своё крыло? Быть может, тогда бы они все успели спрятаться в замке, и братья с отцом уцелели…       Тереза тряхнула головой и сильнее ухватилась за листья сорняка, глубоко пустившим корни в землю. Она потянула ещё раз и ещё, попробовав обхватить всё растение сразу, и когда не вышло, её откинуло назад с верхушками сорванных листьев в руках. Тереза вернулась в прежнее положение, раздраженно поглядывая на молочай, а затем бросила взгляд на руки. Она отряхнула ладони, и только теперь заметила белые струйки сока, выступившие из разорванного стебля. Липкие, тягучие. Молочай всегда так защищается — отдаёт всё, что внутри, стоит его только надломить. Тереза нахмурилась, стирая сок о передник. И снова — словно кто-то нарочно толкнул мысль в нужную сторону.

Тобиаш Фейфар.

Смогла бы она лечь с ним в одну постель?

      Мысль была такой же постыдной и липкой, как этот сок на ладонях. Хотелось отряхнуться от неё так же легко — но не выходило. Она задавала себе этот вопрос и раньше, но каждый раз — с тем же холодом под рёбрами.       Фейфар был уважаемым человеком. Его знали, к нему прислушивались. Сам пан Радциг держал его при себе. Учёные мужи приезжали издалека, чтобы говорить с ним о расчётах и машинах. Отец говорил, что это честь — породниться с таким человеком.       Честь.       Тереза видела перед собой не честь, а тяжёлые веки одряхшего старика, усталые руки, запах вина и пергамента. Человека, которому нужны были не она — а тишина, порядок и кто-то, кто будет вовремя подавать кубок или растирать плечи после долгой работы. И никакое его преимущество не пробуждало в ней не то что страсти, а просто — симпатии, какая возникает у мужчины и женщины. Каким бы он ни был, она не могла в нём видеть кого-то кроме друга семьи, а от того было тягостнее ругаться с отцом. Раньше она не понимала, почему учёного мужа заботит её семья, ведь до этого никогда он не имел с ними никаких дел, но когда отец открылся ей… Она едва ли пришла в себя от шока. Как же ей было мерзко! Как хотелось кричать, выражая правденый гнев, недовольство, и в конце-концов, отвращение! Неужели по всей Скалице и окрестностям не найдётся ни одной достойной вдовы, которую можно взять под крыло? Это было бы не только правильно, но и по-христиански. Но жениться на молоденькой дочке мельника…       Тереза знала девушек, которые на её месте ни за что бы не воспротивились. Она могла бы стать такой же. Многие стали бы, некоторые с радостью. Удачное замужество — половина женского счастья, так ведь говорят? Она тоже хотела бы думать, что способна идти этим путём. Хотела бы… но не смогла. Даже в тот вечер, когда согласилась надеть синее платье и улыбаться так, будто ничего её не тревожит.       Она пыталась представить: его дом, его стол, его шаги по утрам. Представить, как склоняет голову, как улыбается, как благодарит за заботу.       Но когда она увидела Индржиха и Бьянку, счастливо воркующих друг с другом на празднике… Она не смогла. Всё внутри неё тогда сжалось, сопротивлялось, не позволяло даже до конца дорисовать эту картину.       Отец не желал ей зла. Он правда верил, что делает, как лучше. В его словах было столько уверенности, что Тереза почти начинала верить вместе с ним. И всё же… если бы она согласилась тогда…       Если бы не ушла с праздника.       Если бы не упрямилась.       Может быть… отец не погиб бы?       Может быть, братья успели бы укрыться?

А вдруг её упрямство стоило им жизни?

      Она знала, что это неправда, но стоило ей сомкнуть веки — эта мысль возвращалась к ней снова и снова — тихая, вкрадчивая, как свист ветра тихой ночью в поле. Да, Тереза знала, что верни время вспять, она бы сделала всё также, как и тогда, знала — и всё равно возвращалась к этому «а если».       По щеке что-то потекло. Сначала, не поняв, она подумала, что вспотела, но в миг «пробуждения» взор её замылился, и она поняла, что снова беззвучно плачет, судорожно сжимая в руках метлу. Вот почему она не любит думать! Вот он — корень всех проблем. Как было бы славно родиться в следующей жизни Барбосом. Барбос не спрашивает себя, сможет ли лечь с тем, кого не любит. Все его заботы лишь о том, чтобы набить брюхо, да погонять кур. Наверное, и хорошо, что Индро прихватил его с собой. Соседи хоть перестанут обвинять их зазря.       Только бы Индржих поскорее вернулся…