Джекс. LIFE LINE.

У него была семья. Родители, два старших брата, младшая сестра. У него были друзья. На самом деле действительно большая компания смешных и весёлых ребят. Была работа, которую он, кажется, любил. У него было все, чего может хотеть человек в таком возрасте. А еще у него была ужасная психологическая травма. Для целого мира прошло мгновение. Для него три года. За это время он научился только одному — не быть собой. Честно? Он никогда не был придурком. Он был самым обычным. В школе у него были друзья, были крутые ребята, которые пытались его буллить, были некрутые придурки, которых задевал он. Ничего серьезного, детские шалости. Он был хорошим человеком, ну, нормальным. И он пытался быть таким в Цирке по началу. Нормальным. Его изнеженная спокойствием и нормальностью психика не была готова к тому, что его ожидало. В Цирке было страшно и опасно. Там была изоляция, цензура, тишина и угроза. С этим можно было уживаться. Поначалу. Но затем были смерти. Затем был Риббит. Была Помни. — Здесь нет места друзьям и любимым. Было легко влюбиться в кого-то. В конце концов, он был молодым, у него все же было сердце, а она была веселой и забавной, когда позволяла себе открыться. Чувства проявились незаметно, случайно, и они были чудовищны. Они были запретны. Позволить ей стать важной, потерять, а затем сойти с ума от горя? Он не совершит ту же ошибку вновь, ни за что. Она не простила ему грубость. И он был благодарен ей за это. Но влюблённость была опасна именно этим. Ему хотелось ее внимания. Хотелось иногда перебрасываться с ней малозначительными фразочками, переглядываться. Теперь она презирала его. — Это не то место. Она должна понять. Здесь им не быть вместе даже друзьями. Но только здесь. Причина была не в ней, не в нем, причина была в Цирке. Но Помни не поняла. Очнувшись, он первым делом подумал о ней. Мысль была резкой, болезненной и такой манящей. Помни. В этом мире она была жива, она была человеком. И он снова наконец стал им. Найти ее было проще простого. Канал, поиск по лицу, сайт сети супермаркетов, ведущий специалист. Затем узнать адрес офиса. И вот, он уже сидит на скамейке, следя за ее легкой походкой к машине. Это была всего лишь влюблённость. Не сумасшедшие чувства, сжигающие все на своем пути. Но это было ужасное притяжение. Феликс ненавидел Джекса. Ненавидел эту роль, этого персонажа, эту личность. Его тошнило от нее. Джекс был его полной противоположностью, был порождением измученного сознания, жалкой и трусливой попыткой выжить. Джекс был ужасным позором, сложнейшим этапом. Феликс вычеркнул его из памяти, закрылся от него, спрятался. Он разделил себя на Феликса и Джекса. И только Помни была связующим звеном между прошлым, Цирком и настоящим. Помни была важна. Он упустил момент, когда стал призодить к ее офису, провожать до кафе, где она часто обедала, сидеть там, наблюдая за ее мимикой и жестами. Упустил момент, когда легкая привязанность переросла в безусловное обожание. Он думал о ней ночью, днем, вечером и утром. Он думал о ней всегда. Феликс вздрогнул. Почему нет? Почему нельзя? Ведь эти чувства он теперь мог себе позволить, в этом мире любить кого-то и привязываться было безопасно. Он выбирал идеальный букет, идеальный день, идеальную одежду. Ее звали Кристина. И Кристина позволила ему пригласить ее на свидание. Он старался быть осторожным. Ни что в мире не должно было выдать в нем Джекса. Кристина была настороженной, внимательной, она все еще отходила от Цирка. Ему нельзя было напомнить ей чудовище, которое они оба ненавидели сильнее всего на свете. Шутки были мягкими, не грубыми, движения не резкими. Он контролировал каждый свой шаг, следил за всем, что делает. Он пытался быть идеальным. Ее одобрение вдруг стало самым ценным, что он мог получить. Ее улыбки, редкий смех над его шутками, случайные касания. Феликс обожал ее. Большие зелёные глаза, маленький нос, ее губы, щеки, мягкие волосы. Он готов был сделать все, о чем она попросит. В том баре он обрел себя. Обрел себя в любви к этому человеку, в всеобъемлющем желании принадлежать и защищать, быть рядом. Это было то самое чувство, желание, которого ему не хватало в цирке. Желание строить будущее. Коротко оброненное ею «зайчик» едва не заставило сойти Феликса с ума. Он отшатнулся, боясь увидеть в ней узнавание. Боялся даже представить, что в нем настоящем она увидит мерзкое отродье. Но страх был напрасным. Кристина не видела в нем Его, и он перестал бояться. С каждым днем, проведенным рядом, он обожал ее все сильнее. Все прочие люди потеряли свое значение. Была важна только Кристина, только ее присутствие рядом. Казалось, что он любил ее до Цирка, любил в нем и теперь любит после. Вся его жизнь сходилась в ее глазах. Он забирал ее с работы, целовал по утрам, держал за руку и обожал. Когда они съехались, казалось, что теперь все в целом мире больше не имеет значение. Цирк был в прошлом. Им обоим лишь предстоит научиться справляться с прошлым, но они рядом, вместе. Джекс тяготил Феликса. Мысль о том, что он обманывает ее, не давала покоя. Однажды ему придётся признаться. На лжи не построить счастливую семью, а он бы ее очень хотел. — У тебя бывало такое, что ты скучала по месту, где тебе было плохо? — ее ответ должен был дать ему намек. — Нет, — ни секунды раздумий, это ударило сильнее, чем ожидалось. — А по человеку, который когда-то, возможно не со злости, причинил тебе боль? — он поднял на нее глаза, если в ней осталась хоть капля позитивных чувств к Джексу, он скажет правду. Кристина вздрогнула, лицо скривилось. Она отшатнулась. Феликс напрягся, нельзя все испортить. — Нет. Давай сменим тему? — Даже если потом он сделал много хорошего? Даже если это было от большой любви? — он молил дать ему шанс. — Я никогда не смогу вновь доверять человеку, который когда-то причинил мне боль, Феликс. Это была точка. После этого разговора все было решено окончательно. Счастливое будущее с Кристиной — полное уничтожение всего, что связано с Джексом. В этот момент Феликс окончательно отделил его от себя. С этой секунды он воспринимался исключительно другим человеком, персонажем, чем бы это отродье не было. Феликс не имел ничего общего с Джексом. Теперь Кристина могла полюбить его. — Я счастлив быть здесь, с тобой, — чувство в груди заставляло быть сентиментальным, — я бы ни за что не позволил этому исчезнуть, клянусь. Феликс любил Кристину так сильно, что у него сводило зубы от этого чувства. Оно было таким невероятным, таким живым и настоящим, что все еще ощущалось запретным. Его хотелось потрогать, хотелось присвоить. Это чувство ему полностью принадлежало. — Я люблю тебя. Это было легко и быстро. Отрезать от себя ту часть, которая запрещала себе любить и чувствовать. Было приятно быть свободным. Но было больно никогда не слышать «люблю» в ответ. Феликс был готов давать ей время. Столько, сколько нужно. Хоть целую жизнь. Кристина была рядом. Была ласковой, нежной. Она целовала его, обнимала, сама брала за руку, предлагала прогуляться. Она забавно пыталась флиртовать с ним, щёлкала по носу и зарывалась в волосы. Он ей нравился, он это видел. И Феликс готов был поклясться, что она любит его. Просто не готова признать. Все начало разрушаться из-за Нее. Это снова была Рагата. Как в прошлый раз. Как с Риббитом, как в приключении с оружием. Во всем была виновата Рагата. Ее появление всколыхнуло стену между Джексом и Феликсом. Он узнал ее сразу. Слащавое выражение лица, ужасный вкус в одежде и волосы, похожие на лакрицу. И она разговаривала с Кристиной. С ЕГО Кристиной. Глупая кукла тоже узнала его. Большие глаза распахнулись в узнавании, он ухмыльнулся. От нее нужно было срочно избавиться. — Джекс. Удар. Пощечина. Вспышка. Это было отвратительно. Все внутри вывернулось наизнанку от этого имени, перевернулось. Его повело в сторону, он оперся о прилавок. Кристина что-то быстро защебетала. Он не отрывал взгляда от Рагаты. Мерзкая цирковая тварь не должна была дать Кристине даже задуматься о том, что между ее любимым парнем и Джексом есть что-то общее. — Заказ для Помни. Ему стало почти физически плохо. Все вдруг стало ярким, пятнистым. Как в Цирке. Все вокруг стало Цирком. Кристина помнила Цирк, она хотела его помнить. И это было отвратительно. — Помни»? — Феликс вскинул бровь, — какое глупое имя. Почти такое же глупое как Рагата. Он сбежал. Сбежал от собственного удушающего страха. О чем тут же пожалел. Он оставил ее наедине с Рагатой, один черт знает, что она может выдумать. Кристины не было три часа. Он успел возненавидеть все живое за эти ужасающие 180 минут. Прежде всего Кристину. Его сводила с ума мысль о том, что она сейчас с Рагатой. Рагатой, которая ненавидит его всей душой. О чем они разговаривают? За что она возненавидит его, когда зайдет? Она бросит его? Все будет кончено, если она уйдет. Его жизнь будет разрушена. И он сорвался на нее. Слова, о каждом из которых, он тут же жалел слетали с языка быстрее, чем он успевал их обдумать. Кристина замерла. Зеленые глаза распахнулись, а краски схлынули с лица. Он замер, разглядывая ее. Вина сдавила внутренности: — Блять, — она схватился за голову, — блять, что мы делаем? — Что мы делаем? Что ты делаешь! Это ты повел себя как придурок! Я даже не планировала оставаться с ней! Ты сам предложил! Что происходит? Ты устраиваешь скандал ради скандала! Кристина стукнула ладонью по стене. Его передернуло. Он ненавидел ссориться с ней, каждый раз это ощущалось как надрыв старой раны. Ругаться с ней было отвратительно, потому что каждый раз он вспоминал их самую первую и самую болезненную ссору. — О, я ведь это так часто делаю! — он зло рассмеялся ей прямо в лицо, — Кристина, я обожаю с тобой ругаться, это моё любимое занятие, разве ты еще не заметила? Феликс искренне надеялся, что она успокоится. Его начинало мутить. — Начинаю подозревать, что это так! Знаешь, — она задохнулась от переполняющих ее эмоций, — кажется, я знаю в чем дело! Ты так долго притворялся милым ангелочком, что теперь сорвало крышу? Со мной так не получится! Пошёл ты! Вот что бывает, когда сдерживаешь эмоции! Что она имеет ввиду? Как он должен понимать ее слова? Она все знает? Раскусила притворство? От злости сорвало крышу: — «Притворялся»? Да к чёрту тебя! Он прошел мимо нее к двери. Он ощутил поступающую тошноту, это уже происходило с ними. Ему нужно просто поскорее уйти. — Я не буду искать! Феликс застыл в дверях. Она помнит. Черт возьми, она все помнит, в ее памяти ещё свеж образ Джекса, как же отвратительно. Он надеялся, что однажды она забудет, что однажды он сможет окончательно открыться ей. Гореть тебе в аду, Джекс. — Не будешь искать «что»? На всякий случай уточнил, умоляя ее про себя сказать хоть что-то в ответ. Кристина отвернулась. Феликс ощутил подступающий приступ и снова сбежал. Это было похоже на Него. На Джекса. И это было ужасно и отвратительно. Он упал на ближайшую лавочку в парке возле дома Кристины, обхватил руками лицо. Грудь сдавил спазм. У спазма было имя. Джекс. Джекс. Джекс. Это имя вызывало приступ тошноты и удушающего отвращения. Он вцепился пальцами в волосы, потянул. Боль ненадолго привела его в чувство, и, войдя во вкус, он принял ногтями раздирать кожу на руках. Все до локтя покрылось припухшими красными полосами. Его передёрнуло. Что скажет Кристина, если заметит? Кристина. Он почти побежал домой. Ее там не было. От злости и обиды он разбил стакан. Ее не было час, два, когда за окном стемнело, а время приблизилось к полуночи, он извел себя настолько, что он был готов залезть на стенку. Он предполагал только одно место, куда Рагата могла ее отвести. Бар Зубл. Вероятность, что Рагата уже встретилась с другими была мала, но он все же рискнул. Он знал, что решение найти всех после Цирка было правильным. Он застал ее там. От облегчения у него расправились плечи. Никто его не заметил, и он, повинуясь каким-то собственным предположениям, осторожно присел позади них, спрятавшись за чью-то спину. Они говорили про Джекса. Джекса и Помни. Предполагаемую парочку, которая быстра нашла друг друга и сбежала подальше от всего, что напоминало от прошлого. Это было настолько близко к реальности, что его прошиб холодный пот. Ему было видно лицо Кристины. Услышав это, оно исказилось как от ужасной боли. Он крепче сжала стакан, ее улыбка дрогнула, а глаза влажно блеснули. Она тут же взяла себя в руки, выдала что-то от ненависти. В пылу мелькнуло его собственное имя. Глупый фарс, но Феликс слишком долго скрывал свои эмоции, чтобы теперь не разглядеть чужую ложь. От осознания у него перехватило дыхание. Кристина не просто помнила, Кристина тосковала. Тосковала по чертову выродку. Тосковала по Джексу. Это было так отвратительно, что хотелось вырвать эту мысль из себя с корнем, убежать, спрятаться. Он с трудом нашел в себе силы подняться. — Привет, девочки, — рука едва дотронулась до спины Кристины в поиске утешения. — Черт возьми, не может быть такого! — чертова Зубл — клянусь, что вырву тебе глотку, если это ты, Джекс! Кристина подскочила и обернулась. Их взгляды встретились. От любви к ней у него подкосились ноги, он попытался улыбнуться. Она скривилась и обереченно отвернулась. Ее разочарование выбило из легких весь воздух. Она действительно что-то чувствовала. К Джексу. Не к нему. Отчасти это была эмоциональная измена? — Хватит, он совсем на него не похож, разуйте глаза! — Кристина заправила волосы за уши, — это Феликс. — Феликс? — переспросила Генгл Слушать рассуждения дальше было невыносимо, он наклонился к Кристине: — Извините, вы не против, если я заберу Кристину домой, мне кажется, с нее на сегодня хватит, — его руки, как обычно, ласково приобняли ее за плечи. — Если она сама не против, — прищурилась Зубл, — ты кто такой? Ну что за дрянь! — Это Феликс, — отмахнулась Кристина, но все же поднялась, — мой знакомый. Это было больнее, чем удар. Одно слово заставило испытать его чувства такие глубокие и деструктивные, что хотелось больше никогда ничего не чувствовать. Он стиснул зубы и на секунду крепко зажмурился: — Буду рад познакомиться с вами в следующий раз, хорошего вечера. Все рассыпалось. Рассыпалось мелкими осколками к его ногам по одной единственной причине. В их жизнях когда-то был Джекс. И теперь весь смысл Феликс рушился. Рушился ее чувствами к нарисованному сломанной кисточкой образу, который не имел ничего общего с ним самим. Если эти чувства в ней, они должны исчезнуть, должны быть уничтожены, должны сгореть. Он любил ее так, что готов был прощать что угодно. Даже любовь к тому, кого он сам презирал до дрожи. — Кто такой Джекс? Кристина вздрогнула. Взгляд заметался. Она застонала, закатила глаза. Попытка была засчитана. Она попыталась перевести тему. — Кто такой Джекс? — упрямо настоял Феликс. Кристина вспыхнула, послала его и выскочила из машины. Разумеется, он метнулся следом. Она кричала на него, она плакала. Феликс боялся. Ему было ужасно страшно. — Кристина, пожалуйста, это правда важно, — он пытался обхватить ее за плечи, найти в ее тепле поддержку хотя бы для себя, — детка, умоляю, ответь. — Я тебя ненавижу! Ненавижу и тебя, и Джекса! Ему не хватало воздуха. Он чувствовал подступающее нечто, что он не мог позволить ей увидеть. Он был на грани истерики, когда она раз за разом скидывала его руки, когда отталкивала и кричала о презрении. Слова ранили, он задыхался. Она вырывалась и злилась. Но ужасный червь, поселившийся в сердце все равно вынуждал его давить дальше. Он ненавидел себя за это. — Ты его любила? Любишь? — ответ на этот вопрос мог стать решающим, он не знал какого ответа боялся больше, — ответь на один вопрос, и я клянусь, эта тема будет навечно закрыта. — Нет, никогда! Если хочешь знать, я его ненавидела! Оставь меня в покое! Он замер. Противоречивые чувства сбились в один тугой ком поперек горла. Это была ложь — если так, Кристина никогда не любила его, а его чувства глупо бились о камень равнодушия. Из отношения были фарсом, а он лишь ничтожной заменой. Это была правда — это было бы прекрасно. Пусть она его ненавидит, пусть она вообще забудет о Джексе. Лишь бы она любила Феликса. Лишь бы она не уходила. Ее взгляд все никак не фокусировался. Он был готов на все ради этой женщины. Он обхватил ее лицо руками, горячее. От нежности к ней сводило зубы. Это было огромное чувство. Он был готов рассыпаться перед ней в унижениях и просьбах. Он обожал ее так сильно, что не мог объяснить это даже самому себе. Так сказывается эмоциональный голод? Такая сильная, безусловная любовь к ней — последствие запрета на чувства в Цирке? На самом деле, ему было плевать. В этом мире у него не было ничего достойного, кроме любви к этой женщине. — А меня? Скажи, что любишь. — А тебя я не хочу видеть! И его хрупкий мир, построенный после Цирка вокруг зеленых глаз, рухнул, рассыпаясь прахом к ее ногам. От боли он зажмурился, не позволяя себе слез прямо перед ней. Это был самый болезненный спазм.