1. Тории в белом

      В тот день Юта Оккоцу получил от жизни покой, брошенный в ладони.       Ливень, обрушившийся на город, смывал с тела города пыль и кровь. Даже грохот битвы неподалёку, рёв Сукуны и всплески проклятой энергии Годжо Сатору не трогали. Мёртвых ведь не тревожит жизнь живых. Он стоял, отстраненно наблюдая: пар поднимается из-под смятого люка, очередная многоэтажка обваливается, в борьбе опять сошлись два монстра современности.       Вспоминалась жизнь и холодная квартира. Быть может, он уже тогда был мертв?       Рика плакала, цепляясь за его бездыханное тело, разрезанное Сукуной, а сам Юта смотрел на эфемерное прозрачное запястье и к своему удивлению чувствовал только больное облегчение.       Вина не тяготила: без дяди — как они могли бы справиться без дяди? Юта считал эту сделку более чем выгодной: одна убогая жизнь в обмен на будущее их мира. Эти мысли успокаивали.       Оккоцу поклялся бороться с проклятиями — так чем его тактика не апперкот планам террора Кендзяку? Он выполнил свой долг.       Снова вгляделся в сражение: как Годжо бился насмерть с Сукуной, теперь гарантированно выкладываясь на полную. Ему должно быть больно — он видел мельком глаза сильнейшего мага в тот момент, когда решился спасти его, подставляясь, но вытаскивая из-под удара старшего. Когда Юте отсекло голову, разрубило от плеча до бедра. И никто больше ничего не мог с этим поделать.       Да и… Все же эта жизнь была паршива: всегда давила на плечи монолитом.       Последний раз взглянув на бойню, на нечитаемое выражение лица дяди, он положил ладонь на грудь, куда спряталась Рика, и сделал шаг за грань. Пора.

***

      Где-то в старом домике на отшибе пригорода рядом с заброшенным храмом.       Сторожка вся из себя неказистая, такая старая, такая хлипкая и, кажется, чуть подгнившая. Было бы хорошо поставить новую.       И всё-таки под сильными ветрами стены не кренятся, стойко держатся и не собираются куда-то расползаться по грязи.       Крик младенца перебивает стук дождя. Капли мягко барабанят по навесу, а корзинка с ребёнком робко стоит на пороге. Заметить сразу не так уж сложно.       Тяжёлые ручейки с крыши разливаются по бадьям. Огонёк в сторожке загорается чуть лениво и запоздало, а на улицу выглядывают и того позже.       Иссушенное лицо, будто изюм, подслеповато щурится и спустя несколько секунд находит плачущий кулёк практически у себя под носом. Хриплый вздох поглощается колыбелью непогоды. Осень дышала, принося холод с ребёнком в тонкой ткани.

***

      Холодно. Тепло и холодно.       Весна цветёт, мягко лаская тёплым солнцем и курчавыми облаками. Такими большими и пушистыми, будто чудные звери из легенд, несущиеся в неизвестные дали.       Холодно, тепло и спокойно.       — Юта-кун, — окликают издалека мальчика, который осторожно переводит свои голубые глаза и виновато прижимает к груди ветку с распустившимися цветами сакуры. Он понимает по еле уловимой тональности, что дедушка им недоволен.       — Софу, — скованно потупил взгляд ребёнок, а после боязливо шаркнул ногой. Дедушка, кряхтя, подошёл поближе и отвесил лёгкий подзатыльник, рассматривая в ладошках ребенка очертания веточки.       — Нельзя легкомысленно брать у природы то, что ты, утолив свое мимолётное желание, через мгновение выбросишь. Это может прогневать духов, — назидательно начал бормотать смотритель храма, строго поглядывая на маленького паршивца. Вот, кажется, послушным растёт, а все же шкодливый ребенок.       — Но я и не хотел лишнего брать… Ты же не можешь пойти сейчас погулять со мной до садов, а сакура совсем скоро отцветет.       Вздохнув, старик осторожно протянул свою костлявую руку, в конце концов принимая подарок из маленьких ладошек. Щурясь, тщетно пытается рассмотреть цветки, улавливая тонкий аромат.       Всё-таки, скупо улыбнувшись, сторож подслеповато посмотрел на мальчика и растрепал его непослушные волосы, чувствуя внутри ребёнка мягкие жгутики крепнущей чакросистемы.       — Юта-кун, — окликнул старший, с сомнениями всматриваясь куда-то вдаль и уже давно не различая пейзажей. Он все чаще опирался на память, передвигаясь по территории близ храма. Мальчик, запутавшийся между руганью и неожиданной лаской, вскидывает голову, щуря глаза из-за яркого полуденного солнца.       — Софу? — осторожно окликнул ребёнок.       — Мне осталось немного, Юта-кун, — скупо произнёс дедушка, улыбаясь на этих словах, а потом взглянул на маленького воспитанника. — Я попросил своих давних друзей забрать тебя подальше от суеты людской. Они скоро придут. Тебя одарила природа… страшным даром обладаешь ты. И он для многих желанный. Прошу тебя, не вступай ни к кому, как бы сладки их речи не были. Стань вольной птицей, как окрепнешь в храме.       — Софу, — теряясь, испуганно залепетал ребенок, полностью утопая в нервном негодовании, страхом ошпарившем детское нутро. Слова дедушки пугали, щипали за глаза и нос.       — Не плачь, — строго осадил ребёнка, услышав хлюпанье соплей, а после со вздохом прижимает к себе веточку, задумчиво повторяясь. — Я подожду с тобой моих друзей.       Мальчик окончательно путается, смаргивая слезы. Случайно оглядывается в сторону домика, желая принести небольшую табуретку для дедушки. И так и замирает.       На веранде, в лучах полуденного солнца крепко спал дедушка.

***

      Треск.       Внутри что-то треснуло. Стены, которые он не знал, рухнули. Как тянет изнутри горечью и жгучей любовью, отчаянием и спокойствием, радостью и печалью…       Он теряется, не понимает абсолютно ничего. Агония разума приходит со второй секундой одинокой тишины долгого осознания: Юта остался один. Дедушка умер.       А он сам один.       Сколько бы Юта ни звал софу, не цеплялся за воздух перед собой, пытаясь схватить за старое кимоно покойника. Сколько бы мальчик его не звал — тот не откликался больше, безучастно прижимая к себе веточку и ожидая чего-то. Его до этого осознанный взгляд мутнеет окончательно, будто зрение с концами покинуло софу. Тихо. Только пение птиц, знойное солнце, крики цикад, а ещё тело… Глаза слезятся, застилая взор. Дыхание сбивается.       Мёртвый дедушка всё ещё спит на пороге дома.       И пришла она. Мигрень. Словно старая подруга после долгой разлуки. Будто ему в череп забивали раскаленные гвозди, тщательно подбирая угол, под которым войдет очередная спица боли. Оглушительный писк сбивал с ног, и он, с трудом дыша, зажмурился, оседая, боясь моргать — любое малое движение заставляло глотать вместе с солёными каплями крики боли.       — Больно! Больно! Больно! Больно-больно-больно! Больно! Больно! Софу! Больно! Больно! Больно… больно-боль-больно! Больно! — задушено шептал губами мальчик, прижимая руки к груди, сгибаясь с широко раскрытыми глазами, из которых лились крупные грозди слёз. А дух не дрогнул, всё также немо глядя куда-то вдаль.       Рыдания давили на грудь. Тело сжалось в комочек, мелко подрагивая от агонии, приносимой яркими лучами дневного солнца. Всё плывет: свет то гаснет, то вспышками вбивается в разум.       Перед ним проносятся тысячи удивительных, радостных, печальных и страшных картинок прошлого. Вот он маленький, вот его такая же маленькая невестка, вот она умирает, вот появляется монстр, вот он становится магом, вот он сражается за дядю…       …И вот он умирает.       Сознание путается, теряется, а Юта окончательно ускользает, поглощаемый памятью.       А в весенних тенях тихо просыпается старое и темное. Горечь ошпаривает и эту родную одинокую часть, которая неспособна отпускать. Она тянется искалеченными пальцами — когти успевают ухватить кусочек духа, с жадностью заглатывая его, прежде чем остальная часть ушла за грань.       Боль стихает, и мальчика проглатывает обморок.       Он не знал, что проснется не один.

***

      На улице было ужасно холодно: из-за сильных морозов дома промерзали насквозь. Зима в этом году была слишком холодной. Такие суровые зимы помнили только старики их клана — и от этого на душе скребли кошки. Морозы тормозили торговлю, мешали поддержанию быта и в такое время даже катонщики спокойно могли подхватить простуду, что было опасно — лекари у них пусть и были, но осложнения, которые могли появиться, не всегда успевали отслеживать. Так у них уже умер один гражданский и один сильно раненный шиноби.       А это только начало зимы.       Изуна вздыхает, сворачивая записку и тут же сжигая ее искрой огненной чакры. Брови сведены к переносице, выдавая бурные размышления. Противоречия терзали его изнутри, пусть разрешение он уже получил от брата. Им не стоит пренебрегать ежесезонной чисткой. Каждый раз наивность и самомнение в таких вопросах аукались кровопролитием, гниением и хрипами умирающих соклановцев. Голова пухла от размышлений.       Он с детства посещал храмы — как и любой, кто дорожит собой и близкими. У них были и собственные монахи, но они не из литой стали — дар, который позволял им видеть и изгонять проклятия часто оборачивался им же боком. Нередко одаренные погибают при изгнании особо грозных тварей: проливается кровь, и растекаются миазмами проклятия.       Сейчас жрецов все ещё много, но сравнивая с прошлой эпохой — их стало вдвое меньше, тем самым вызывая тревогу абсолютно у всех людей.       Проклятий всегда хватало.       Учихи в принципе одни из немногих, кто способен видеть проклятия благодаря шарингану, но сделать что-то с ними им не удаётся. Именно поэтому они часто обращаются в храмы, закупаясь и усердно борясь с тем, что способны убрать на ранней стадии талисманы и благовония.       Конечно, существовало и проклятое оружие. Но его создание было проклято самой Кагуей — так гласила древняя легенда. Говорили, что за каждый такой клинок мастер платил жизнью, рассудком или проклятием, которое преследовало его род до седьмого колена. А те, кто рискнул им воспользоваться, не был застрахован от случайных трагедий с ним или его близкими. Проклятая энергия в чистом виде была токсична.       Поэтому люди всё же полагались на магов. А те, в свою очередь, создавали гибридные артефакты — слабее, зато безопасные. Они могли убрать небольшие проклятия, ранить сильных противников, но не убить. По своей сути — пугало. Из-за отфильтрованной чакры проклятая энергия теряла токсичность, но вместе с ней и смертоносность.       Храм Тодай был одним из главных поставщиков таких орудий на рынке. Их артефакты считались одними из лучших по качеству.       Стоили они дорого — но Учиха могли себе их позволить. Более того, клан тренировался создавать нечто подобное самостоятельно. Пока с малым успехом, но дело двигалось вперёд.       Все это позволяло Учиха оставаться одним из самых сильных кланов. Каждый весомый клан на политической арене так или иначе был способен справиться с проклятиями, в противном случае, история знала не одну трагедию, где за пару суток или даже меньше исчезали целые ветки могущественных семей, если не целиком.       Но недавно их жреца ранили, а остальные несли вахту перед торжеством. Было принято решение отправиться к близким друзьям, дабы у них пройти сезонную чистку, облегчая нагрузку своим монахам. Если те перетрудятся и будут неспособны совладать с чем-то по-настоящему опасным, клан лишится защиты и будет уязвим — этого никак нельзя было допустить.       Но судя по недавней информации — в дружественном храме, пока они двигались, что-то случилось.       И после этого двери в святилище не открывались. Это здорово напрягало. Изуна сегодня отправил записку с этой информацией Мадаре, но уже сам догадывался — им лучше не рисковать и возвращаться. Стоит, наверное, попытать удачи в столичном храме. Конечно, это не самый благоприятный исход, но он хотя бы должен сулить безопасность, а не тревогу.       На территории храмов вражда под запретом — это вопрос выживания. Будет плохо подцепить заразу только из-за личных неприязней и подвернуть опасности своих.       Но это все ещё не отменяло, что в столице за свои услуги берут втроё больше, чем в других местах. Можно попробовать на чужие территории сбегать, но это не самое лучшее решение, так как оно могло сулить политические стычки. Проще на нейтральные зайти.       И самые близкие к ним нейтральные территории — столица. Скривившись, Изуна вздохнул, уже собираясь сесть перепланировать расходы и их новый путь, как к нему постучались. Жар родной чакры заставил чуть расслабиться, впуская соклановца.       — Что-то случилось? — тут же осведомился Изуна, поглядывая на Горо-куна. Тот не изменился в лице, но лёгкая скованность и другие маленькие жесты выдавали в нём то ли тревогу, то ли смущение.       — Изуна-сама, мы заметили жреца, который двигается к храму, — всё-таки произнес мальчишка, не встречаясь взглядом с командиром.       — Вы его перехватили? — тут же сориентировался второй наследник клана.       — Нет, Изуна-сама…       — Почему?       — Его, — мальчик сбился и всё-таки встретился взглядом с командиром, который тут же выдал потаённый испуг. — Его сопровождает грозный ёкай. Старшие ушли на разведку, а нам не хватает опыта оценить подвержен жрец проклятию или нет.       Нахмурившись, Изуна быстро собрался, приказывая его отвести к неожиданному жрецу.       А сам мысленно ругался: «Хорошо сходили на чистку. Каждый день бы так!»

***

      Юта устал. Он всю ночь вычищал деревушку, в которой кто-то не особо сообразительный решил побаловаться с проклятыми вещами: знаете, теми самыми, что убивают за одно мгновение, при большой удаче. Из этого ничего не могло выйти хорошего, и из этого ничего хорошего не вышло. Когда жителей одного за другим стали выедать изнутри проклятия, стало совсем не до шуток.       Глаз зацепился за блеклый горизонт. Щеки покалывало, а морозный воздух пронизывал на каждом вдохе. На краткий миг Юте показалось, что он вернулся в Токийскую магическую школу…       Вздохнув, юноша осмотрелся по сторонам, натыкаясь взглядом на Рику: тихую, красивую, статную. Проклятье-хранитель впитала в себя многое. Она стояла рядом, прижимая руки к груди, и уже долго смотрела на раскрывшийся перед глазами живописный вид.       После того как Юта высвободил её, произошло то, о чём он будет сожалеть до конца своих дней. Рика… Рика поглотила часть души софу. Он не мог понять почему. Осознание пришло со временем: видимо, подумала, что так дедушка никуда не уйдёт и всегда будет рядом с Ютой, рядом с ними. Не будет также, как было с Сатору - не будет расставания. Никто не уйдёт. И это было ошибкой.       Хорошо, что Юта вовремя остановился, поскорее отпуская за грань софу.       Перед глазами по-прежнему легко всплывала картина, как Софу смотрел сквозь мир. Он уже видел такой взгляд. Умирающие смотрят так, насыщаясь в последний раз миром.       При жизни дедушка любил любоваться природой. Теперь Рика замирает так же. С её слов — это приносило странное удовольствие, которое для неё было в новинку. Да и она потом была донельзя спокойной.       Юта не спорил. Ему самому нравились в их долгих путешествиях такие небольшие передышки.       И все же жизнь другая, а он не изменился. Всё так же убивает тех, кто рядом. И то, что дедушка никак не реагировал перед лицом смерти, не означало, что душа его теперь будет безмятежна…       На языке остался неприятный привкус горечи.       — Рика, пойдём? — осторожно дернул человекоподобную Рику за рукав, привлекая к себе внимание, и звонко чихнул. Проклятие что-то пробормотало, а после, встрепенувшись, взволнованно кивнуло.       — Пошли, — мягко сказала она, мигая множеством глаз на лице. И он отвернулся. Знал, чего стоили эти изменения.       Вздохнув, Юта двинулся вперёд.       Они шли спокойно и умиротворенно: зачем куда-то спешить? В храме предполагали изначально, что разбираться придётся дольше, но жизненный опыт и знания прошлой жизни позволили справиться с бедой значительно быстрее, обходясь малыми жертвами. Проклятые предметы сейчас были у Рики, которая неспешно осматривалась, любуясь пейзажами.       А потом они замерли, чувствуя чужое присутствие. Осторожно оглядевшись, юнец сжал рукоять катаны — в этом мире всегда стоит быть настороже. Не только проклятия представляли угрозу — сами жители, а именно ниндзя и ронины, обладающие какой-то иной формой внутренней энергии, родной проклятой, но при этом являющейся ей полной противоположностью, чаще всего вызывали наибольшую головную боль.       И он был прав в своих подозрениях: перед его глазами неожиданно бесшумно появился тёмный силуэт, выбивающийся среди белого чёрной кляксой и алыми огоньками.       — Приветствую, служитель храма, — голос прозвучал ровно и вежливо, но в интонации сквозила отстранённая холодность, привычная для человека высокого положения. Учиха. Только у этого клана были одновременно столь прекрасные и столь ужасные глаза.       — Здравствуйте, — вежливо склонил голову Юта, осторожно одёргивая потихоньку закипающую Рику.       — Позвольте представиться. Учиха Изуна. Прошу простить за внезапное вторжение. Осмелюсь предположить, Вы из обители, что неподалёку? — его слова были отточены и лишены какой-либо суеты. Он не спрашивал, а почти что констатировал, ожидая подтверждения.       — Всё так, меня зовут Тодай Юта, — фамилия, дарованная храмом, резала слух, но шаман даже не поморщился. — Чем обязан, молодой господин? — спокойно произнёс мальчишка, оглядываясь. Он почувствовал ещё пару проклятий — такие обычно сопровождают шиноби, позволяя Юте заранее выявлять нежданных гостей.       Учиха нахмурился, удивительно легко принимая слова мага за правду. Он и не лгал, но шиноби славились страшной паранойей.       Воин вздохнул, качнул головой и чужое опасное любопытство стихло. Учихи отступили куда-то за спину Изуне, пока тот хмуро осматривал молодого монаха.       — Прошу извинить за прямолинейность. Наш клан направлял в ваш храм прошение о проведении обряда очищения. Мы получили утвердительный ответ, — он произнёс это с лёгким укором, намекая на что-то встреченному монаху, который всё не мог понять о чём идёт речь.       — Я не уверен, но, полагаю, я слышал что-то об этом от старших. И всё-таки что Вы хотите от меня? — осторожно уточнил Юта, следя за юношей чуть старше его самого.       — Храм закрыл свои двери и не отвечает никому.