Часть 1

На улице стоял мороз. Вечер, темнело как на зло рано. И кромешная тишина. Фонари на улице еле работали в это время суток. Улицу освещали лишь свет из многоэтажных панелек, а пустоту заполняли голоса и хруст под ногами. Мир вокруг будто уснул. И по этой застывшей во времени улице, как раз шарохался юноша, лет так шестнадцати. Длинные светлые ресницы уже давно обмёрзли, а кудрявые волосы лезли в глаза. Сжавшись в комок он прошёл к подъезду. Внутри было не особо светло. Всё те же обшарпанные стены, исписанные чёрным маркером, голая бетонная лестница и эхо от каждого его шага. Мальчик поднялся на третий этаж, и ключом открыл квартиру. Наконец-то тепло… – Ань, я дома. – Сказал  Лев своей младшей сестре, стягивая с себя шарф и куртку. Из комнаты послышались торопливые шаги, и из кухни выскочила девочка лет восьми, в синем свитерочке с пингвинами и торчащими в разные стороны хвостиками. –  Братик, ты пришёл! – Да да. – Недовольно пробурчал блондин и закатил глаза. Ворчливый, и вечно недовольный школьник, с тяжёлой судьбой. Брови неизменно сдвинуты в хмурости, но на щеках под юными румянцами виднелись веснушки. Марголев Исаев, или просто Лев. Парень у которого учёный отец пропал без вести на войне, а мать заболела, ослабев и более не способная долго работать. – Эй, мелкая. Где мама? – Спросил тот, проходя глубже в типичную советскую квартиру. Узкая прихожая, справа зеркало и вешалка для верхней одежды. Всего в паре шагах вход на кухню, такую же маленькую, с балконом и одиноким столиком покрытый синей глянцевой скатертью в цветочек.  Тёплый свет лампочки под потолком дрожит, как будто тоже боится ответить. По радио в углу тихо играет "Песня года", далёкие голоса, старая магнитофонное шипенье... – Мама спит… — шепчет Анька. — Она сказала не будить. Но мне скучно… За окном вдруг хлопает чья-то балконная дверь. Ветер гуляет по двору, свистит между панелек. Кажется, даже здесь, внутри этого хрущёвского уюта, чувствуется дрожь времени… Исаев вздрогнул от резкого ветра. Стряхивая снег с мокрых волос, он прошел в зал, проверить закрыто ли окно. Оказалось что нет, и парень еле закрыл уже заржавевшую панораму. На тумбе покрытой пыльной, кружевной салфеткой, стоял коробочный телевизор. Ковер на полу и на стене, прямо над просевшем диваном. Тот самый красный ковер, узоры на которым все мы в юности могли разглядывать часами, предаваясь полетам детской фантазии. У стены шкафы из темного ореха, с стеклянными дверцами почти до самого пола. В них стояли многочисленные ряды книг, в потрепанных обложках, изогнувшихся переплёхатах; и мамин керамический сервиз, которой та доставала только для гостей. Мелкие белые кружки, чайник, фарфоровые статуэтки животных. Телевизор хрипит, будто старый дед в подъезде. На экране мелькают снега. Где-то в углу тикают часы, которых нет.  – Скучно ей… – пробурчал Лев. – Ты уроки то сделала? – Почти… — тянет Анька, ковыряя пальцем дырку на колготках. — Я ждала тебя. Хотела… вместе посмотреть «Голубой огонёк» на кассете. Лев глубоко вздохнул, и пусть всё с той же недовольной мордой, нежно погладил сестру по голове. – Тащи сюда свою кассету мелкая. Только после закончи уроки. Ещё не хватало что бы учителя на тебя ругались. – А после тихо добавил, как подросток уже задолбавшийся от пререканий учителей. – Пердуны старые…тьфу. – Ага! — девочка мигом побежала в комнату, чуть не запнувшись о ковер в дверном проеме. Через пару минут та, задрав нос, вернулась с маленькой бурой сумкой на плече, и с широкой улыбкой на лице, оскалив слегка неровные детские зубки  – Пойдём-пойдём! Аня прям побежала к телевизору, что её маленькие хвостики так и скакали вверх вниз. Смотря на неё блондин даже хмыкнул. ‘Во глупышка’ - подумал тот садясь на диван. Он искренне не понимал как его сестра могла смотреть эту чушь, раз за разом проигрывая ее на кассете который для неё же Лев всегда записывал. Наступила короткая пауза: только тихие щелчки телевизора и скрежет кассеты. Она наконец взялась, и на экране мелькнула заставка — разноцветные звёзды, дурацкая музыка. Анька вжимается в угол дивана, ноги под себя, глаза радостно светятся, как лампочки у ёлочной гирлянды, отражая мелькающие огни на экране и нежный желтый свет с потолка. — Тс-с! Начинается! — Угу… А Лев сидит, хмурый… но пальцы машинально отстукивают ритм той самой глупенькой песенки про белого медведя. Та самая, что он ненавидит. Но знает наизусть. Все эти улыбки, телезвезды…бессмысленное лицемерие.  Спустя какое-то время из маминой спальни послышался скрип, а после и шаги, устало шаркая тапочками по полу. Как только в дверном проеме появилась её фигура, Лев оторвал взгляд от телевизора, чутка смягчив выражение лица. — А мам, как самочувствие? – Из привычки отчеканил подросток и встал с дивана, оставляя Аньку смотреть телек самой. — Нормально, - сказала мать, устало улыбнувшись. Она покашляла в кулак, приложила руку ко лбу. Темнеющие круги под глазами, неухоженное лицо, встрёпанные русые волосы. Тусклые глаза и бледные губы... Она взъерошила волосы Льву, коснувшись ледяными пальцами его щеки. Лев не стал сопротивляться. Он был не особо высоким, поэтому мать могла спокойно дотянуться рукой до его кудрявой макушки. — Ты поел хоть? — Да… — Неуверенно ответил он, слегка отведя взгляд и уже автоматически рукой спрятав в карман брюк звенящие монеты, которые тот сэкономил пропустив обед в школе. В буфете еда всё равно была просто отвратительной… Мать замерла. Прислушалась, глядя то в пол то на торчащую из кармана руку. Слышно, как Анька хихикает на диване, завороженная экраном. — Лев… - Тихо сказала она, — Я не слепая. Ты опять ничего не ел. Повисло молчание. Только трещит кассета. Где-то капает вода из крана. — Ну… — Юноша замялся, прогибаясь под взглядом матери. Он ей не перечил, не ругался, потому что и следить за ним ей не то что времени, да и сил не было.  – В буфете не еда, а отрава какая то. Лучше было деньги сохранить… Мать вздохнула — длинно, как будто из груди вышло всё тепло мира, вновь нежно погладив сына по голове.  — Я знаю, сынок… я знаю. Она медленно отошла к криво висящему шкафу в коридоре, и открыла верхний ящик. Там — старая жестяная, синяя коробка из-под печенья. Только вот внутри её еды совсем не было, а только несколько монет, скрепка… и один единственный пакетик чая. — Вот… возьми. — Сказала мать протягивая ему ему не деньги, а ключ. Маленький, ржавый, с маленькой подвеской в виде снеговика, который скорее всего повесила младшая сестра. — К деду Паше сходи. На углу. У него сегодня что-то жарилось. Он знал твоего отца... Может, хоть хлеба даст. Или борща осталось… — Хорошо. — Лев без вопросов взял ключ.  Павел Николаевич, был тем самым старым соседом из овощного, что поселился в их районе отслужив свод доблестную честь военным. Отец Исаева не раз помогал деду чинить всякое. То вывеска у него сломается, то они вместе площадку детскую ремонтировали, угробленную местными хулиганами. Приятный в общем человек, у которого не только свежие продукты, но и груда увлекательных историй, собранных старче за все его годы жизни!   Быстро распорядившись мамиными таблетками, и налив той стакан воды, Лев вернулся к выходу, накинув еле успевшую высохнуть куртку, и сообщив сестре - ушёл. Дверь скрипнула, и Блондин снова оказался на улице — мороз вгрызается в щёки, как будто наказывает за смелость выйти. Ветер воет в пустых трубах, фонарь мигает, будто подмигивает: "Ну чё, герой? Решил кормить семью?" По дороге к ларьку он машинально шагает по снегу — слева отпечаток ботинка... справа — трещина во льду. Где-то далеко играет радио из окна: хриплый голос поёт про потерянную любовь и электрички без билетов. Магазинчик тусклый, обшарпанный, на крыше сугроб. Из трубы валит дымок, от которого слегка попахивало жареным мясом. Аж слюнки текли. Окна были напрочь зашторены, и отдельная каморка деда, давно была закрыта для покупателей. Лёва уже весь продрог. Ну конечно, ничего не ел весь день и ещё надеется что не замерзнет. Он вскарабкался на мелкие, обледеневшие ступени, и постучался в металлическую дверь. — Павел Николаевич. Простите за беспокойство, это Исаев. От Светланы Исаевы пришел. За створкой тут же послышалось: "Да, да, сейчас, заходи" - хрипучим басистым голосом. Вскоре, со скрежетом повернулся ключ и дверь распахнулась. Из темноты на Льва навалилась теплая, почти обжигающая волна. Запах жареного, чеснока, дыма от трубки.  Закутываясь посиневшими от холода руками в шубу, Лев шагнул внутрь. Привычная ему каморка, в которую можно было зайти только с задней двери. Кровать, кухня, полки, только туалет был в отдельной комнате, и большую часть самотроенное конуры составлял именно магазин. Мальчик только мог поражаться как Дед Паша жил в такой тесноте. Хотя наверное одному так было даже удобнее.  Юноша толкнул дверь, и та захлопнулась с лязгом висящий на ней цепи. Дед Паша стоит у стола. Он медленно развернулся к пацану: лицо усеянные морщинами, глаза большие, будто у совы. Из трубки тянется дымок, смешиваясь с паром от плиты и батарей. В воздухе запахи кухни, табака и давно не стираной одежды.  Старче помолчал несколько секунд, рассматривая незваного гостя с ног до головы, и указал на табуретку напротив. — Садись, мальчишка. — Простите что так поздно заявился. – Лев пробурчал неловко и сел на табуретку.  – Мать решила что больно я худощав. Такими темпами и не вырастишь богатыря. – Он усмехнулся, слегка склонив голову на бок, надеясь на удачность его непринужденной шутки, которыми он раскидывался крайне редко. Дед Паша фыркнул,  и дым из трубки вырвался, как пар из чайника. — Худой? Да ты ж как щепка! — буркнул он, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Светлана зря не пирогами тебя кормит… а не этими таблетками. Он хромает к железной печке, поднимает крышку. Звон ложки о железную кастрюлю, ту самую, с обшарпанным зелёным окрасом и узором в виде толи ягод, то ли цветов. Внутри густой борщ, картошка плавает словно маленькие островки, а капуста плелась толстыми жгутами вслед за черпающей суп поварёжкой.  Павел ставит перед Львом миску, и кладет еще черноего ржанного хлебу на стол.  — Отец бы убить меня за это мог... Что кормлю его сына впроголодь. Левка тихо поблагодарил старца за гостеприимство. Если мать его посылала к Деду Паше, тот уже сразу знал что мальчишка опять ни черта за день не ел, а в школе есть напрочь отказывался. Хорошо что Павел готовил хорошо. Лев взял ложку и довольно отхлебнул борща. Тепло тут же разошлось по горлу, чуть не обжигая, а на бледных щеках медленно появлялся живой румянец. — Да не убил бы… —  вполголоса сказал Исаев. Своего отца юноша терпеть не мог, презирал, считал что тот бросил их. Ушёл воевать за зажравшейся правительство, в итоге вовсе пропав во всём хаосе когда государство рухнуло. Столько людей пропадало без вести, так и крутились случае на слуху. Без каких либо вестей, без ответов на вопросы, которые задал себе юноша все эти годы. Вот только сколько не презирай, дай бог выжил бы без его связей, в добавок и был похож на своего отца, с ног до головы. От внешности до характера и особого таланта к науке.  Он любил науку. Верил в неё больше чем в бога, пусть и будучи крещеным. Ещё с ранее детства, увлекался, наблюдая за работой своего отца, упорного советского ученого, не только с интересом, но и с пониманием выслушивая его лекции. Он мог красть книги из его кабинета, перелистывая страницы полные красочной истории медицины. Брал из полок на кухне таблетки, расщеплял, ставил эксперименты, с таким лицом будто уже был гением заслуживающий премии.  Но вместо яростных недовольств, родители устало мотали головой, выливая нахимиченую бурду куда подальше, и ласково, в шутку именуя Льва “Безумный учёным”. Дед усмехается, прячась за облако табачного дыма. — Может быть. Может быть, просто запустил бы как следует. Пашино лицо мрачнеет, и он отворачивается. Но потом улыбнулся, словно вспомнив нечто приятное. — Парень, ты похож на своего отца — до тошноты. Лев еле заметно дрогнул. – Не раз уже слышал. Все его знакомые так и трещат, как похож… — Внешне - это ещё пол беды. От него характером у тебя тоже ничего не пропало. упертый как осел.  Лев еле заметно закатил глаза, и фыркнул, доедая свою порцию борща, заедая её чёрным хлебом. Вот уже и сквозняк не так морозил. Ел он достаточно быстро, возможно из привычки. Не то что в многодетной семье, а в школе тем более, работало забавное негласное правило - “Быстро не съешь - потом и крошки не получишь”. Дед склоняет голову в бок, рассматривая мальчишку, как будто впервые замечая черты лица. Он сел напротив, и устало устроился за стол, потягиваясь как кот. Дед молчал. В тишине — только мерное жжение в камине и легкие скрипы прогоревшего стола. — Ну как дела в школе, мальчишка?.. — Чуть улыбается. Понимает, что ответ не будет очень позитивным. — Скука смертная, одноклассники бесячие. А училка по химии так недавно за дверь выставила за что чуть кабинет не взорвал…Ну вот  бывает, отклонился чутка от инструкции! Это был чистый интерес! Кто ж знал что колба давления не выдержит. Дед посмеивается как старый волк, не скрываясь и давясь собственным дымом. Он хлопнул ладонью по столу, чуть не уронив трубку. — Всё, как я и ждал! - хмыкнул он, качая головой. — Ты слишком умён для этой школы, мальчишка. А Лев в ответ довольно заулыбался, мысленно соглашаясь с дедом, гордый своим выпендрежничеством предед классам, и проделками для увителей, которые его выходки видят уже в своих ночных кошмарах.

***

На следующий день снова в школу. То самое место которое всякий ученик ненавидит  всем своим сердцем. То место куда ты приходишь с раннего утра, каждый раз молясь не опоздать. Стоишь и ждёшь автобус на морозе, весь продрогший, с пят до головы, а перед тобой останавливается не общественный транспорт, а закрытый маринад на колёсиках, из людей стоящих вплотную.  Идёшь в темноте один.  Куртка велика да и ботинки тоже. Марголев еле успевал расчесать длинные локоны. Волосы плелись до самых плеч. За этот его причесон его нередко подкалывали сверстники, а учителя заставляли как девчонку, собирать пряди в косичку. А в школе — всё неизменно, даже сквозь года. В тусклых коридорах холод, из окон тянет зимней вьюгой. Учителя ворчат, в буфете воняет селёдкой, одноклассники орут, бегая по коридорам между классами. В воздухе — запах хлеба и мокрой кожи, пота и дешевого парфюма. Они забивали нос так сильно, что привыкая переставал чувствовать запахи воссе.  Ученики, как обычно, шумели, сновали туда-сюда, бросались шуточками, хохмил. Мимо пронеслась толпа школьниц, хихикающих и хвастающихся друг перед другом милыми заколками. Этот хохот был как надоедливый скрип. С каждым шагом лишь сильнее желая развернуться и уйти. А на возгласы шпаны – “Смотри на его волосы! У нас в школе пидор завёлся!” – Лев гордо кричал –  “Пошел нахуй!”  Шкафки скрипучие, громкие, в них еле помещалась куртка со сменкой, а на заворотах у скамей ни раз вылетали конченные идиоты, пугая первых попавшихся жертв. Что собственно говоря и случилось. С ходу в Льва влетел мальчишка его лет, явно выше и веселей, схватив парнишу одной рукой в обнимку, и чуть не сбив с ног. – Епт твою ж мать! — уже было забурчал Лев, пытаясь не шлепнуться на пол, уронив свой портфель который от тяжести только тянул его на дно.  Это к нему подлетел друг - Федька Куликов. Ну как друг, больше приятель. Пусть тот Льва другом и считал, сам блондин ни к кому не привязывался.  Фёдор, Шестнадцать лет, рост выше головы Льва, вес около сотни. Тёмно русая шевелюра чуть ли не иглами торчала во все стороны, серые глаза, спортивное тело. И вечно наивный как ребёнок. Он был не слишком умён, но зато добр и весел, потому всегда окружен толпой друзей.  Он широко улыбался, будто только сейчас заметил своего приятеля, и развернул его к себе лицом к лицу. — А вот и Лева! С утра хмурый, как всегда? — А каким я ещё должен быть?! Федь, ты танк ёбанный! Чуть с ног не сбил, дурень! — Возмущался кудрявы, уже настроено вырываясь из приобнимки Феди.  Голова начала кипятить чуть ли не от каждого неверного слова, поднимая уровень раздражения на день до небес. Так вечно недовольный, нелюдимый Марголев, для учеников был не просто чудилой, да ещё и панком с смазливой рожей, который на маты совсем не скупился. Федька только хохочет, как будто Лев сказал что-то забавное. Хлопает его по спине — так, что тот чуть не падает в шкафчик. — Ой, прости братишка! Просто ты как мешок с картошкой стоишь — видно ж было! Он поднимает портфель Льва, пытается отряхнуть снег. В это время мимо пробегают девчонки — одна из них оглядывается на Льва и что-то шепчет подружке. Куликов замечает это и тут же лыбится во весь рот, находя очередной повод постебаться над приятелем. — А вот опять твою красоту замечают! Панк с кудряшками — хит сезона! — Да нафиг я им сдался? — фыркнул Лев. — На тебя ж дылду зырят. — Да ну, на меня зырят — это ж просто страх уважения! А на тебя — таинственный взгляд... Как будто: «Ой, кто это такой красивый и недоступный? Наверное, поэт. Или террорист». Подмигивает и хватает Льва за плечо, буквально впихивает ему в руки обратно портфель.  Лев невольно улыбнулся, правда не весело, а скорее хитро и жутковато. Террорист, это точно. С его характером, да парочкой армейских пистолетов под кроватью, отданных старым знакомым Командиром Клетчиковым. — Пойдём, панк-поэт. У нас химия через десять. Там тебя уже ждет реванш с колбой! — Иду иду. — тот закатил глаза, идя рядом с Федей по коридору на четвертый этаж. — Я этой мымре хоть весь класс взорву! Ты только выйди вовремя, а то жалко тебя. Не убью пока сотку не вернёшь! У Куликова глаза расширяются ещё сильнее чем обычно, с разгона взлетая верх по лестничному переплету за два а то и три шага. — Мда-а… Какой ты жёсткий, Лёва-а. Мимо снова пробегает группа одноклассниц, те, что недавно за спиной у Льва что-то перешептывали. Так и не ясно что бегают носились от кабинета к кабинету.  Но теперь не замечают ни того, ни Куликова, направляясь на первый урок вслед за ними. Марголев прямо почувствовал на себе их взгляды, прекрасно понимая что все эти порывы внимания это чистый повод над ним поиздеваться, и не более. В школе он не то чтобы был в самом лучшем виде. Белая рубашка, чёрные брюки и надоедливая красная лента которую учеников вечно заставляли носить, всё с надеждой оставить частичку уставов из СССР. Волосы он будто назло не собирал, пока учителя не отругают. Исаев лишь мог обернуть голову и мрачно посмотреть на них.  — Не понимаю, чо они прицепились… Фёдор сначала удивился ворчанью блондина, а после расмеялся. — Да ты хоть в зеркало смотри! Стоишь, как герой из запрещённого фильма: рубашка полурасстёгнута, волосы — будто только с бомбардировщика вывалился. И это красная лента... Словно шпион в образе пионера! — Щиплет себя за пиджак, делая драматическую паузу. — Только вот вместо "здрасьте" — у тебя "отъебись", и всё сразу ясно: это не просто бунтарь. Это ядовитый кудрявый апокалипсис. Чур я буду шпион напарник. Ну крутой, в очках с пистолетом, как эти АмЭрИкОсЫ ~ И кривляется, как дурак. То пистолетик из пальцев, то поправляет воображаемые очки, которые бы уже снял и нацепил обратно по сто раз за движение. Лев сунул руки в карманы брюк, недовольно слушая всю белиберду что ему вываливал Федька, пока совсем не устал его слушать и не пинданул его ногой по заднице, со словами: — Ать, ты зараза! Да так, что Куликов подпрыгивает на месте, одной рукой прикрывая пострадавший зад, а другой взмахивает портфелем, отбивая атаку которая уже давно попала в цель. — Ах ты ж мелкий, вредный комок! Пару движений, и в бойкой атака, от которой кудряш еле мог увернуться, медвежья морда ловит его за шиворот рубашки. Кажется, Федька готов его не просто обнять на этот раз — прямо-таки повалить на пол в крепком захвате. Но Лев, всё с теми же хмурыми бровями, только теперь с злобной улыбкой. Словно оскал сумасшедшего, довольный своими выходками. Он сжал кулачки, та ки дразня своего приятеля громилу. — Ну давай! Нападай, барыга! И в порыве мальчишеской игривости, Куликов прыгнул прямо на него. Не пытаясь не то что навредить — просто осалить, схватить обе руки, чтобы мальчишка не сопротивлялся, а потом повалить прямо на холодный и потрескавшийся пол одного из этажей на который успел забежать Лев. Словно привычные всем школьные забавы, где независимо от возраста все парни вели себя как дети. Шило в заднице у них! Мароголев как понятно, пусть малой, худой, да не то чтобы слабый. Кости крепкие, удары что надо. Как перевёрнутый жук колупает кулаками по Феде, а тот всё отпускать не хочет. Так и дерутся на холодном полу, пока вокруг толпы одноклассников смотрят и подбадривает кто кого хочет, с возгласами “Драка! Драка!” То Федьке с глухим стуком костяшек прилетит по спине — то ярко красный платок затянется вокруг Лёвиной шеи, словно поводком об ошейник уводя его наглую рожу в сторону. И всё под неразборчивые крики соратников, да косые взгляды спокойных одноклассниц. Кряхтя, и еле справляясь, Лев чудом умудряется перевернуть Федьку, вырвавшись из захвата, и запыхавшись умчался к лестнице.  Шустрый, а глаза горят, впервые за день. Псих, ей богу! — Быстрые ногти пизды не получают! Федька лежит на полу, хохочет так, что вибрируют стёкла в окнах. Поднимает одну руку к небу, будто капитулирует зато с улыбкой до ушей. — Ай-яй-яй! — орёт он сквозь смех. — Быстрый… злобный… и матерится как солдат! — Он подскакивает на ноги, трясёт головой, как мокрый пёс. — Всё! Объявляю Марголева Исаева чемпионом жестоких объятий! Победитель получает... ничего! Но зато будет легендой до самой химии! — В смысле до химии?! Если я класс взорвал, ещё не значит что учился пизданёт! — Орёт откуда сверху Лев. Он услышал пол слова и вернулся с четвёртого этажа на лестницу, перевалившись через бокой через перила. Куликов машет рукой, как будто это — полный бред. — Да ладно! Людмила Ивановна тебя теперь боится! Ты для неё — сверхдержава с формулами! Только взглянешь на колбу, и та сама лопается!  — Пиздуй сюда, Пионер-террорист. Хули свесил локоны как принцесса? — Крикнул из толпы один из Федькиных приятелей, уже потирая кулачки, будто не хотел отдавать Льву победу в битве так просто. Кудрявый довольно улыбался и качал головой, чуть ли не мурлыкая как кот, на каждые их титул, кроме последнего. На него Лёвка быстро вернулся к злюке буке, с хмурой мордой смотря вниз на сверстника. — А тебя как то мои волосы задели? Не подстригу, не боись! — Еще и угрожаешь? Ха, Без тебя, чупакабры кудрявого, не на кого будет титул пидораса весить! — Сами пидоры. Во! — Он с злодейским оскалом показал всем средний палец и схватив с полу свой портфель, первым сиганул в класс Химии, чтобы занять место на задних партах. Несмотря на раздающийся с лестницы гул, на четвёртом этаже царилась полу мёртвая тишина, нарушаемая лишь легким скрипом кроссовок об пол. Настолько тихо, что казалось на уши надели невидимые беруши, да такие крепкие что временно терял слух. Но это безмолвие Льва не напрягало. Наоборот, он терпеть не мог весь этот шум. Пусть среди него и жил. Входил в кабинет он с гордостью, уже чувствуя терпкий запах химикатов, обмякшего на доске мела, старого лака и чего-то ещё — будто из затхлого подвала. Кабинет, наполненный горячими слезами учеников и учительской яростью, готовой пришибить юного химика при первом же появлении в дверях. По стенам тянулись ряды деревянных шкафов под тёмный орех. За стеклянными дверцами стояли бутыли с пожелтевшими этикетками — «серная кислота», «натрий хлористый», «купорос медный». На верхних полках, куда ученики редко дотягивались глазами, темнели засахаренные пробирки и запылённые колбы, забытые ещё с семидесятых. Длинные лабораторные столы, обшарпанные и исчерченные ножами старшеклассников, были увенчаны тяжёлыми чугунными штативами для колб, с обломанными держателями и пятнами неотмывшейся марганцовки. На подоконниках стояли глиняные горшки с пересохшими растениями, которые, казалось, тоже участвовали в эксперименте на выживание. А когда яркий лампочный свет ударялся об мутные окна, пыль в воздухе взмывала дымкой от какого-то неудавшегося опыта. Лев прошел меж рядов, и бурча себе под нос садиться за заднюю парту, хлопая портфелем так что пыль слетает с доски. Он уже выдохнул, покоясь от ненавистного ему шума, одноклассников, и всех этих несуразных шуток. Просто зайдя в здание школы — у парня на лице появлялось отвращение. Лев уже устроился поудобнее, выложил учебники, и только тогда замечает: Рядом сидит одноклассница. Тихая, нелюдимая, кажется что Лев и вовсе не помнил о ее существовании. — А ты что тут делаешь? Здесь обычно никто не сидит… Девчонка вздрагивает, будто ее застали на месте преступления. Глаза — большие, испуганные, наполовину спрятанные под длинной чёлкой. И бледная… словно перед ним сидел призрак. Она руках сжимает тетрадку по химии, а на обложке выведено аккуратным почерком: «Анна Петрова». Она молчит секунду... потом шепчет. — Мне… спокойно здесь. Марголев в недоумении нахмурился ещё сильнее. Он глянул на её тетрадь, тихо про себя прочитав имя обложке. «Анна Петрова…так вот что ты за зверь такой.» - пронеслась мысль, и парень со всем безразличием опустил подбородок на свою ладонь. — Ладно уж, сиди. Мне тебя лень прогонять. — пробурчал блондин. Он позволил ей остаться, не потому что было лень, а потому что не было смысла. Да и, тихоня класса вряд ли ему как то помешает на уроке, в который он и так не особо вникал. Он уже не смотрел на неё, пока Анна отвернувшись двинулась ближе к окну, давая Льву пространство…и одновременно оставаясь рядом. Раздался стук каблуков. Где то с хрустом деревяшек захлопнулась дверь, и класс замолк — будто кто то выключил звук. Вот он, злостный враг каждого школьника — Терминатор две тыщи, а ля Химичка! Ужасное чудище на коротких черных каблуках и перетертых очках с красной обоймой, за которыми маячил хищный прищур. А наш герой сидит и нагло смотрит усталым взглядом, прямо на пожилую учительницу, что в его понимании, была недобросовестным тираном которых ещё надо было поискать. Он пялил прямо ей в глаза, не боясь что после прошлых проделок, с ходу может получить тону ругательств, перетертые не меним количеством разочарований. Главное по морде читаться ‘По-хуй’, а остальное не важно. — Ну что ж…— Тянет Людмила Ивановна, будто проверяет класс на стрессоустойчивость. Долго, пока не замечает отважные попытки Льва бороться с её напором. — На пару диких, найдуться и тихие. Начинаем урок. И надеюсь, в этот раз ничего не взорвётся. Она ядовито, слово змея, так и прыснула, чуть ли не с шипением, в сторону кудряша, в конце концов, с мелом в руке повернулась к доске. Тут уже и гляделки на выживание закончились, позволяя мальчишке выдохнуть, и увести взгляд в пол, пока по доске противно поскрипывал мел, вымалёвывая дату и тему урока. По партам, всем разом зашуршали тетради с учебниками, пока училка не упускала шанса попутно поведать всему классу о том какие они все идиоты. Кто то кряхтит, только доставая снаряжение из портфеля, а с зади доноситься еле слышный смешок. И тут Лёва чувствует что то прохладное. Он мельком глянул под парту, пытаясь понять, что же коснулось его ноги. По ощущениям… тонкое, худенькое колено. Анна вздрагивает. Он выглядит так, будто только что совершила нечто ужасное. Её щёки уже в огне, и та сидит прямо, намеренно пытаясь не касаться Льва. Но её колени… Они снова упираются чуть выше сгиба в его ногу. Мягкие, нежные. — Тебе что то нужно? — тихо просил Лёва.  Одноклассница не смотрит. Она лишь медленно мотает головой, прямые каштановые пряди волос нелепо свисают с её щёк. А слева, раздается тихий хохот, кто то заметил этот трогательный момент на последней парте. Тот цокнул, недовольно пробурчав что то под нос и намеренно пытался не придавать значения. Ну ржут и ржут. Ему какая разница? Хоть сто раз обматери -  не заткнутся! Хотя потыкивание в его ляхи начинало раздражать, ибо чувствовать чужое тепло у своих ног было крайне непривычно. Что уж сказать…даже, странно. И парень аккуратно рукой отодвинул колено девушки от себя.  Мысли невольно улетают в свободный полёт, всё гадая с абсурда данной ситуации. Что от него хотят? Зачем вообще тыкать? А неловкость между ними всё густеет и густеет. Только скрип мела и нервный голос училки: — И опять никто ничего не понял! Даже самые выдающиеся экземпляры! — В пред порыве истеричности, её взгляд скользит по Льву — с осуждением... или интересом? — А? Что? — выпалил Лев, показывая всем своим видом что нагло прослушал её объяснения. — Ну вот! В одно ухо влетает, в другое вылетает. Ужас. Я разочарованная. — Качая головой возмущалась химичка, пока по левую руку опять раздается смешок и шепот:  — Ну ты и жестокий, кудряш… — Кто там чё вякнул? А ну повтори! — Как по щелчку обернулся тот на звук, как злая чихуахуа. Но под громкое, строгое, “Тишина в классе!”, блондин тут же отстал от хохочущих одноклассников, буквально поджав голову и положив её на сложенные руки. Пусть все еще смотря исподлобья, отвлекаться на их выходки он не стал. Ещё не хватало чтоб из за этих идиотов его из класса выперли. Опять мать тревожить…нет, лучше не лезть на рожон.   Лев сжимал руку в кулаке, глаза холодные - как лужа в январе под фонарём. Ну прям готов всех по переубивать к чертям собачьим, но вдруг замечает: Анна медленно тянет руку к своей тетради... и пишет что-то карандашом. Потом листок чуть сдвигается — ближе к нему. А на бумаге выведено мелким, ровным курсивом «Прости за ногу». И чуть ниже, уже не разборчивее: «Мне просто… тепло было». Скрежет карандаша об листы и действия Анны его слегка успокоили. Заменили нарастающую злость на удивление. Он глянул на надпись, потом на неё, а потом на её колени. Голая ножкка торчала из под юбки, еле закрываемая уже поношенными чулкам. Вся в мурашках…да еще зимой. — Тебе холодно что ли? — Лев цыкнул, но спокойно, без задней мысли снял свой пиджак со спинки стула и кинул девочке на колени. — Смотреть на вас больно. Ходите раздетые все блять. Анна замирает. Пиджак пахнет морозом, сигаретным дымом… и чем-то сладковатым — как старые конфеты из дома. Она смотрит на него, на этот чёрный узкий жакет с вывернутыми карманами, потом в глаза Льву. Мало кто в школе видел его таким… не раздраженным. Просто серьёзным. Не грубым, а будто охраняющим. Она молча кивает и прячет ноги под тканью, прижимая пиджак к себе. Словно это не просто одежда…а щит. — Опа! Кудряш дал вещь! Это же почти свадьба! — слышно где то спереди. — Говоришь ещё слово – взорву тебя вместе с партой. — Сквозь зубы проговаривает Лев, и средь учеников наступает тишина. Никто не смеется, никто не шепчет. Лишь учительница исподлобья оглядывает класс, удостоверившись, кто услышал её инструкции, а кто нет.  И Анна, почти неслышно, одними губами вымолвливает: — Спасибо. А за окном снег, медленно кружится над школьным двором. Еле слышное шуршание страниц в потрепанных учебниках и тиканье часов на стене, словно с каждый разом замедляя ход времени.  Время так пролетело незаметно. В этот раз практической работы не было, будто училка боялась снова давать Льву в руки любые химикаты. Стоило звонку прозвенеть, этому громкому и бесящему до тошноты, парень тут же брал все свои шмотки и сунув руки в карманы, быстрым шагом, чуть ли не вылетел из кабинета. Находиться там он и секунды не собирался.  В коридоре Лев уже шагает прочь, голова опущена, брови всё так же мрачно сдвинуты. Но… где-то внутри,  легкая странность, напоминает о забытой за спиной вещи. Тут уже и Федька в подстраивается. — Эй! Кудряш! А пиджак? Ты серьёзно оставил его там? Лев только цокает и отмахивается: — Забей. Федька хмыкает в ответ, а после прыжком оказывается рядом. — Да что с тобой вдруг? Бросил пиджак, словно нехреновый. — Он кладёт тяжелую руку на его плечо, будто хочет притормозить, а потом вдруг останавливается сам и замирает. Уходя взглядом куда-то за назад, с удивлением. Лев также остановился, недовольно смотря на Федьку. — Это только первый урок. Если не дура - потом вернет. — Пока не обернулся сам. За ними стоит Анна. Она держит этот чертов черный кусок ткани обеими руками, как что-то хрупкое, и выглядит ещё более робкой, чем на уроке. Волосы слегка растрепанные от усталости, растерянная и мямлит. — Лев?.. — Предпочту чтобы меня называли полным именем. Мар-го-лев. Когда вы уже заполните? —  тот закатил глаза, а потом добавил. — Чаго тебе? — Я… просто… — шепчет она, опуская взгляд. — Я хотела отдать. Он твой. — Пауза. По коридору гудит шум перемены. Куликов всё так же стоит рядом, сложив ладони на плече Льва, смотря как какое то кино.  Лев тяжело вздохнул, будто разом выдохнул всю сжимающее внутри раздражение. До чего же нелепая ситуация… Он спихнул с себя нависшего Федьку, и подойдя к Анне, легонько опустил худые руки девушки, которые протягивали ему пиджак. — Вернешь в конце дня, цуцык замёрзший. — И тот почапал дальше, в вразвалочку на следующий урок.  Федька зырит на Льва в спину, уже уходящего по коридору. Для него он выглядит как  шипастый колючий комок под копной длинных волос. — Ну ты и зверёк… — шепчет он. — А всё-таки добрый. И бежит догонять его, орёт: — Эй! Кудряш! Тебя ждут чулки и сердца! Беги неси спасение миру! — Ой, да отъебись! —  блондин злобно, пусть и не сильно, дал другу по плечу. Отталкивать не стал. Просто как всегда шипел на всех и вся как кот, хотя по необычному молчал, углубившись в собственные мысли. Ему уже было впадлу корчить из себя злодея. Столь казалось простой поступок, удивлял не только остальных, но и его самого. Душу грел, как перчатки грели руки в терпкий Январский мороз. И когда они отошли достаточно далеко от Анны, парень неожиданно добавил. — Она мне сестру напомнила. Одевают их бедных в юбки даже зимой. Я свою в три слоя заматывая, чтоб не дай бог не простудилась… Федька хлопает глазами, и тихо разглядывает его выражения лица, не хмыкает. А юноша просто топает дальше — безрадостный, усталый… но с теплом внутри. По коридору несётся сквозняк, фонари мигают, как в том самом русском зимнем городе. И если прислушаться… то даже сквозь шум перемен слышно: — Кудряш… а всё-таки человек. — А кем я, по твоему, являлся до этого? — Ну, сучонком, например, — с шутливой улыбкой сказал Куликов. — А то и хамом, и козлом, и нехорошим человеком. — И пусть таким для остальных останусь… — еле слышно добавил Лев, почти прискорбно, ведь он нарочно строил этот образ, не желая вести себя никак иначе… Иначе слишком похож на отца.

***

Вот уже и настал пятый урок…чёртова Физкультура. Всем на злость его поставили предпоследним, что бы ученики даже не пытались сбегать домой. Отчаянное однако положение… но идти пришлось. Громкие топоты, голоса, и скрип под ногами. Этот узкий коридор до спортзала уже насквозь провонял сыростью, из за прогнившего, намокшего от снега плинтуса, а сам пол по хорошему стоило давно поменять. И раздевалки, маленькие каморки с скамьями прибитые к стене, где настолько потно и жарко что дышать тяжело.  По приходу внутрь, одно единственное окно с ходу зашторивать, и все сразу начинали переодеваться. Каждая пред-физкультурная перемена сопровождалась гулом человеко подобных обезьян, которые в этой тесной каморке, чуть ли не на люстру лезли. В раздевалке царит суматоха, мальчишки кричат, шутят, хвастают и брыкаются — Да что угодно, только не в тишине.  Только Лев переодевался тихов углу. В одиночку, ссутулившись, всё также смотря в даль, стягивая с себя рубашку. Плечи широкие а руки худы. Они также, как и лицо, усеяны в веснушках. На кистях и копчике было парочку шрамов. Талия узкая, руки измучены мозолями, а на шее красовалась цепочка с православным крестом, который Лев всегда прятал под одеждой. Он стоял ко всем спиной, поглядывая в окно, на темнеющую улицу сквозь просветы в шторах, и уже по второму кругу пытаясь собрать непослушные волосы в косу, оставляя только волнистую чёлку, что еле закрывала глаза. И все бузят, шумят. Особенно огненно выглядит Федька — он встаёт прямо на скамейку, и громко хохочет, словно хочет, чтобы его весь мир заметил. Лев поднял голову, глядя на бушующего друга, что драматично кривлялся перед всеми, как какой-то шут. Мда… любви к вниманию ему не занимать. — Смотри со скамьи не свались. Она ж не закреплена. — С ворчливым вздохом пробормотал Лев, уже поправляя натянутую футболку. А Куликов даже голову не поворачивает в его сторону, а слышит всё. Будто уха у него на самом деле не два, а по несколько пар на каждую сторону. — Вот это у тебя проблемы! Не боись, не упаду! —Выпалил Федька, шатаясь на скамье как какой то акробат. И даже если наебнётся, не признает что Лев был прав, ведь актер имеет право ошибаться! — Слышь, актёр погорелого театра. Если ты свалишься и переломаешь ноги, я не стану тебя на дискаче заменять. — С каменным лицом дальше возмущался Исаев. — Хех, тебе вместо того чтобы обо мне думать, надо волноваться какую девчонку на танцы пригласишь. — От такой недовольный морды они быстрее разбегуться. — Послышался чей то иной голос, уже не Федькин. Это был Гусев, один из острых на язык приятелей Куликова. Не самая приятная личность. На Льва то и дело гакал, с этой отвратительной ухмылкой. — Ха- ха, очень смешно. — Юноша раздраженно закатил глаза. Федька тем временем спрыгивает со скамьи, приземляясь прямо рядом со Львом. — Ну что вы?! Пусть смотрит! —развел тот руками, пытаясь разбавить колкости Гусева, своими шутками. — Глядишь, чёрно белый сон наяву увидит! Мульчишки заржали. Даже Исаев хмыкнул. — Черно белый со смыслом, всё лучше ваших влажных! — Ой, да как мне такое вообще присниться могло? ​​Ты забываешь про один факт! В СССР секса не было! — Ага, нашли тебя в капусте. И снова хохот, будто они в каком то комеди-шоу. — Эй, кудряш. — Начал Гусев, стоило смеху слегка затихнуть. Коварная, на вид безобидная ухмылка расползлась по его лицу, а руки скрестил на груди. — А может, ты ещё и ворожишь на чайных листьях? Или по костям отцу шлешь телеграммы? Тут даже Федя ушки прижал, молча, под балдеющий гул невдуплябщих дураков-одноклассников. Лев не смотрит. Он только поправляет косу — одну за упрямой прядью, и бросает в зеркало холодный взгляд. Федьку упрекать в нежелание спорить с Гусевым не имеет смысла. Да и они не в каком то типичном роман. В жизни таких людей остается только терпеть и игнорировать. — Ты бы радовался, что вообще спишь. А не мучился кошмарами каждый вечер. — Невзначай добавил Гусев. Тишина падает, как занавес, и Лев молчал вместе с ней. Башка кипела, злость нарастала. Колкость - бесила, напоминание о кошмарах - вызывало неистовое отвращение. Каждый раз хотелось разразиться горькими слезами, но нельзя…иначе слетит в пучину привычная ухмылка, стирая всякую гордость в лице одноклассников. Лев даже спать не мог…каждый раз просыпаясь в поту и тяжелой одышкой, от очередного до тошноты реалистичного кошмара. Прямо чувствуя как его разрывают на мелкие кусочки. Он просыпался по середине ночи, в итоге приходя в школу с кругами под глазами, и не выспавшись, нарочно истязая себя до принудительной отключки. На радость Льву в этот момент в дверь громко постучали. Это был, физрук уже задолбался ждать учеников, который балдели в раздевалках, лижбы растянуть себе перемену. Он влетает в каморку, как танк. Крепкий мужик средних лет с плешивой головой, и вечно хмурым бровями, который не улыбается, только угрюмится и закидывает учеников несуществующими обзывательствами, в честь их худой физической подготовки. Все сразу остолбенели, смотря на учителя Костылёва, что возвышался в дверном проеме как медведь, сжимая в руках огромную скакалку — как дубину. Всем казалось что этот многоуважаемый учитель, до этой работки успел хотя бы годик отсидеть в тюрьме. Только поинтересоваться, правда ли это, всем было до чёртиков сыкотно. — Что за хрень? — Низким басом возмутился Костылёв. Никто даже не ответил. Просто молча поняли что пора выходить на урок, и с виноватыми лицами последовали к выходу из раздевалки. Лев молча вышел последним, только больше утопая в привычном безразличие, с усилием отмахивая навязчивые мысли. Голова и так кружилась, то ли от усталости, то ли от нехватки кислорода, а перед глазами все слегка плыло. Под потолком спортзала висит тусклый свет ламп, а сквозь огромные окна пробивается холодный блеск фонарей. Паркет скрипит, блестит пятнами от старого лака, в углах пахнет пылью и сыростью. Стены, покрашенные в выцветший зелёный, местами шелушатся, и рядом со шведской стенкой виднеются следы сотен ладоней, прилипших туда годами. Вдоль линии под баскетбольным щитом стоит строй подростков. Белые футболки где-то слишком коротки, где-то болтаются мешком; на ногах тёмные шорты или синие спортивные штаны, у кого-то с уже торчащей ниткой. Они подростки — шумные, нетерпеливые. Один щурится и смотрит в на лампы, другой едва сдерживает смешок, толкая соседа локтем. Девчонка с высоким хвостом незаметно поправляет резинку на волосах, а рыжий парень в конце строя отчаянно старается держать спину прямо, будто от этого зависит его честь. Пока Федька со своими 180 см крутился в начале строя, Марголев стоял ближе к концу. Хотя бы не самый низкий средь пацанов… Физрук Костылёв прохаживается вдоль, как сержант перед казармой. Скакалка болтается в руке — ждёт жертвы. — Сегодня бег! — гремит он. — Пять кругов. Кто не сделает, будет приседать на льду. — С паузой: Или я сам помогу. Он останавливается у конца. — Исаев, ноги в руки, не спать на ходу. — Так точно, сэр! —В солдатской манере ответил Лев, живо выпрямляя спину, будто с ним все хорошо, позволяя учителю сменить фокус с него, на урок. А сам, с болью в голове, чуть ли не валился с ног. Костылёв смотрит на парнишу, с лёгким прищуром на лице. Словно видит перед собой иного человека. Но с коротким кивком головы, учителю ничего не оставалось как продолжить свои речи. — Ладно. Налево развернуться! Бежим строем, не выбиваемся. Кто выбьется, получит скалкой по косым ногам. Мальчики, это не гонка. Отставить выпендреж. —Громким голосом командовал Физрук, пока ученики наматывали круги по спортзалу. А Лев уже бежит. Ноги тяжелые, как свинец, но он не отстаёт. Ветер хлещет по лицу, мороз жалит щёки… но окна не открыты. Просто кажется. Всё плывет, мошки перед глазами… И в голове — черно-белый образ матери… она зовёт его по имени. Сладкий, нежный голос. Тёплый, усталый, ещё не отдающий той болезненной хрипотцой… но далекий… как из подо льда. Она завала его по имени «Лёва, Лёвушка», так ласково. И медленно, медленно затихает. Убаюкивающий голос быстро превращается в истошные крики. Они зовут, молят о спасении…звуки выстрелов, и тела людей падали на землю будто прям у него перед глазами….Чёрно белый сон, где только кровь сохранила свой алый след, брызгами отскакивая от снега. Он стоит…стоит прямо пред ним, повернувшись спиной. Ну почему же не обернуться, а, отец? Отступи назад. Глянь на сына. Опусти пистолет. Ведь стоит ли этот безысходный бой жизни? Не всякий герой проходит по треснувшему льду до конца…остановись, не покидай. А Лев всё смотрел на него, уже чувствоя тот пронзающий холод в коленях, опустившихся в сугроб. Башка кружилась всё сильнее, в глазах темнеет, голова — маленький проектор, проигрывал плёнку с кошмаром прямо в мозг. Лев упорно бежал с остальными, чуть ли не утыкаясь носом в пол. Но с каждым разом ему становилось всё хуже и хуже. Уже не зная на каком круге, Лев начал замедляться, и пошатнувшись в сторону, вовсе вышел из строя, тяжело, чуть не падая заваливаясь на стену, больно ударившись бедром об батарею. Шум бега стихает. Остальные уходят вперёд — только Лев остаётся, прижавшись к холодному бетону. Жар жжёт сквозь ткань, но он не отстраняется. Дышит часто, неровно. В глазах — серый снег: война, выстрелы, мать… отец в пальто с каплями растаявших снежинок на плечах… Где-то рядом шаги. Это Костылёв. Он подходит не как учитель. Не как мучитель. — Исаев. Тот ставит руку на его плечо тяжело, но не грубо. — Ты жив? — Ж-живой… — тяжко дыша ответил Лев, смотря в пол. Всё перед его глазами давно потемнело, отдавая в уши болезненным белым шумом. Костылёв смотрит на него с озадаченым выражением. Сжимает его плечо чуть сильнее, будто удерживает, или проверяет его нервную систему. — Слушай меня. Сейчас ты сделаешь глубокий вдох. И ещё один... Лев покорно слушает приказ. Медленно вдыхает воздух — жадно, громко, будто после долгого ныряния. Он смотрит на учителя, еле пытаясь разглядеть его среди темноты. В серых глазах не лёд, не бесстрастие, а какой-то еле заметный золотой огонёк. Слегка успокоившись, юноша тихо заговорил. — Николай Михайлович, можно в туалет отойти? — попросился Лев, желая свалить от глаз своих одноклассников и учителя как можно быстрее. — Иди. Только возвращайся. — Костылёв дает небольшой кивок. Еле плетясь, Лев добрался до общего туалета, единственного что стоял в корпусе спортзала. Тот самый, обобщенный, с полу сломанными дверцами кабинок, заляпанным окном и сероватым скользким полом. Он доковылял до раковины, тяжело оперевшись на неё рукам. Из заржавевшего крана хлынула ледяная вода, отдающая тошнотворным запахом металла, и юноша в наглую плеснул себе в лицо водой, пытаясь проснуться. Оживить. Но сколько бы он не мочил рожу, взгляд в мутном отражения зеркала был всё так же безнадежным. Эти моменты ему было не объяснить. Отвратительное состояние от которого уже даже таблетки не помогали. Только табак. И стоило ему потянуться к карману спортивных штанов, как понял что пачку оставил в пиджаке, который был у Анны Петровой. — Вот чёрт… — прошипел парень себе под нос. В туалете ни звука. Тусклый свет старых ламп мигает. Лев всё устало вытирает лицо холодной водой, морщась — будто пытаясь прогнать остатки тягучего кошмара. А затем… Слышны шаги. Тихие, но явные. Кто-то зашёл внутрь, медленно прошёл до середины и остановился у стены. Марголев даже не поднял взгляд. Он лениво покачал головой, хрипло пробурчав: — Кто тут? — Я. В ответ раздаётся почти шёпот. Отлично знакомый, сонливый голос. Лев медленно поворачивает голову, и видит Анну... Она стоит напротив. Выглядит застенчиво, но определенно не собирается уходить. Словно... ждёт разрешения. — Чаго тебе? — Ненароком грубым тоном ответил юноша, ссутулившись над раковиной как загнанный в угол, дикий зверь. Впервые он посмотрел на неё полностью, не размазываю у себе в голове очертания лица, не превращая их в бессмысленный силуэт.. Невысокая девушка, с шелковистыми каштанового оттенка волосами, собранные в высокий хвост, оставляя только ровную челку, слегка прикрывая янтарно-карие глаза. Круглые, с легкими мешками и длинными ресницами. Она робко стояла в спортивной форме, футболке с шортиками, сводя вместе колени, и держа вытащенную из пиджака пачку дешёвых сигарет. Она ему напоминала зайчика… А в ответ, девушка видит не угрюмого панка, а...просто испуганного школьника. Того, кто падает… Того, кто не спит по ночам… Того, кто прячет крест под одеждой… Она легонько сжимает пальцы руки, подогнув губы в плоскую линию. Брови нахмурились, и в глаза еле заметно мелькнула настырность. — Я смотрела по карманам, чтобы убедится что ты ничего своего не забыл. Там была пачка. Я взяла её с собой... на всякий случай. Она вытаскивает из пачки одну сигарету — целую, слегка согнутую от тепла её рук, а сделав шаг вперед, протянула Льву. — На. Можешь выкурить здесь... если хочешь. Лев замер. Он смотрел на неё спокойно, будто не понимая с чего заслужил такого внимания, и даже…заботы. Вель она пришла не просто так, а что бы его проведать. Блондин медленно протянул руку, аккуратно взяв сигарету у нее из рук, тихо поблагодарив. — Спасибо… Голос его намного смягчился. Оттаял до того спокойного, хрипловатого голоса которым обычно говорил со своей сестрой. Лев достал из кармана зажигалку, ту что вечно таскал с собой. Подошел к окну и одной рукой открыл его. Хорошо что стену этого корпуса от соседних домов закрывал заросший лес, позволяя школьникам раскуривать будучи незамеченными незнакомцами. Ему было холодно…он подрагивал от морозного воздуха, но уже было всё равно. Главное что бы чертова пожарка не сработала от дыма. Анна стоит и смотрит на него — на то, как он курит оперевшись локтями об пыльный подоконник, на то как смотрит в серую мглу вечера. Тусклый огонек сигареты отражать в его тёмных зрачках. Свет от окна делает их почти чёрно-красными… Она смотрит на Лёву — не в глаза, а в профиль. На кудряшки, на прикушенную губу, на сигарету между пальцев… Бледность его лица медленно ушла, и круги стали не столь заметны. На щеки вернулся юный румянец. Лев не выглядел как взрослый. Острый подбородок, мягкие веснушчатые щеки, слегка с побитой горбинкой торчащий нос. Его внешность была даже ребячьей, как мальчишка…всего лишь мальчишка. Девушка молчала. Губы двинулись так, будто хочет что то сказать, но не решается. Делая очередную затяжку, Лев даже не поворачивая голову опередил её. — Чего молчишь? Если хочешь - говори. Я не против. Девушка вздрагивает от его слов. Анна думала что тот заткнёт, прогонит, не ожидала эдакого спокойствия ... но тем не менее робко подходит к окну рядом, и садится на подоконник. Сжимается, стараясь не слишком задеть локти. — Я просто… хотела тебя кое о чём спросить. — М? — Ты часто так? Падаешь. Болеешь. — пауза.— Я заметила, что мальчишки часто об этом шутят. Разве это…не напрягает? — Какая тебе должна быть разница? Ты меня еле знаешь. Анна поднял глаза. В них не жалость, не наигранность. На грубость Льва она ответила наглой пустотой во взгляде, но цепляющей. — Я тоже вижу кошмары. Знаю, как это просыпаться в поту и думать: “Не доживу до утра”. — шепчет она. — Мой отец…не вернулся. Как мне сказали, погиб от выстрела в грудь… Знаешь, смотря в их уходящую за порог спину, думаешь что можешь утянуть обратно… А не делаешь. Она медленно повернула голову, слегка опустив вниз. Это не было отчаяние, не была слабость, а некая усталость забитого в угол зверька, который всё не желал сдаваться. Лев будто замер. Ничего не говорил, хоть прекрасно понимал о чём она. Это зацепило, холодные, тонкие струны души, заставляя смотреть на Анну не как на очередной голос, в мрачном зимнем лесу, а как на человека. Такого же заблудившегося, как и он сам. Лев сделал последнюю затяжку, смотря как хлопья снега медленно падали вниз. За окном темнело, предпоследний урок всё таки. 45 минут, не так много…Он потушил сигарету об холодный кирпич за окном и выбросил окурок в урну. Руки в карманах, спина прямая, а на лице мальчишеская ухмылка, не злобная, а даже игривая — Пошли. Костылёв потеряет, обоим зад надерет. — Блондин мотнул головой к выходу в спортзал, и дождавшись Анну, сам выходя туда следом. Спортзал. Шум, крик, смех, запертый воздух... Ученики уже поставили сетку. Они играли в пионербол, парни как всегда излишне энергичны, а девочки то сидят на скамье, то просто пытаются на получить мячом по башке. Костылёв стоит отчитывает очередного недотепу который слишком сильно запульнул кому то в нос, пока ученик смотрел на него виноватыми щенячьими очами. Лев лишил выпрямившись качнул учителю головой и тут же повернулся к играющим ученикам, крича: — Эй, пацаны! В игру возьмёте? Федька сразу кидает ему мяч, прямо в наглую рожу, и Лев ловит его на лету. — Ну ты и мудак, Исаев! — орёт Федька. — А мы тебя пропускаем! Давай, давай! — Да вы бы без меня как младенцы в песочнице. Давайте сетку по центру! — И хищно заулыбался, по привычке заходя на сторону где играл его друг Федька. Ну вот и быстро вернулся в строй, наш упёртый осёл. Избалованный, грубоватый, как пружина остро отвечая на действия людей. Мяч летает, как птица, то вверх, то в лоб кому-нибудь. Лев играет жёстко, резко, с азартом — будто выжимает из себя последний прыжок через сетку, под крик «отбой!», и шлёпок по мячу так, что Федька еле успевает. Парни бегают, орут как ненормальные, периодически получая нагоняй от физрука за громкие маты. … Даже самый насыщенный день, рано или поздно кончается. Вот уже учащиеся стояли у шкафчиков, в спешке натягивая шапки, шарфы, куртки, чтобы побыстрее вернуться домой, пока всё не замело снегом. А из Льва как душу высосали! Он накидывает на себя куртку, просто уже машинально, попутно отмахиваясь и язвя говорящим с ним людям. Краем глаза юноша замечает Анну, в теплом пальто с тусклым, будто с выцветшим мехом на вороте, а глаза устало прикрыты длинными ресницами. Она сжимает в руках пиджак, ожидая момент чтобы подойти к Льву, но тот реагирует первее. — Что стоишь как истукан? Анна слегка растерялась, шутро вытягивая себя из сна на ходу. — А, ждала чтобы отдать…он же твой. — Угу. — Пробубнил Исаев, забрав слегка помятый пиджак из её рук, и тут же начал запихивать его в свой рюкзак, ибо снимать куртку и одевать под нее было крайне впадлу. — Ты постоянно молчишь. Ни с кем не разговариваешь.. — Неожиданно начал Лев, будто хотел ещё поговорит, не убегать сразу. — Да, просто…— И перебив её слова, подлетает Федя, кидая одну руку Льву через плечо, в дружеской обнимке, да так что парнишка чуть не потерял равновесие. Главное не шандарахнуться. — Хеееей йоооу. С кем это ты тут разговариваешь? О, так это же Петрова, да? Тихонька наша. Я у Катьки подслушал. — Чужие разговоры подслушивать - не хорошо. — Раздраженно пробубнил Лев. — И это ты меня ещё учить будешь?! — возмутился Куликов. — Агх… — блондин просто закатил глаза, пока его дружбан, всё не отпуская из объятий, изменил свой курс мозго-выношения на Анну. — Вижу ты с кудряшом сдружилась. Меня Федькой звать. Если будет скучно, присоединяйся. В компашке всех жалуем. — тот рассмеялся, с невинной улыбкой выдвинув свой кулачище в сторону девушки. Та, впервые за день улыбнулась. Так легко, и даже смущенно, ударив кулачком в ответ. — Хорошо! Ну вот, теперь в компашку приколистов-недоумков, косолапый притащил пополнение. От такого поворота Лев даже не удержался, с рычанием ходячего мертвеца, прямо в руках Куликова запрокинулся назад, что бошка висит как груша. Просто уже мирился со своей судьбой, в виде двойной порции подколов, под Федькино “ДЕРЖИ, ОН В ЗОМБИ ПРЕВРАТИЛСЯ”, и звонкий смех Анны, угорающей с их тупости.