Часть 3

Гости приходят, когда их не ждут. Ступая за порог чужого дома, в нос всегда отдавалось странным, незнакомым запахом — это запах хозяина. Каждый дом имеет свой, особенный, незабываемый. К своему же, мы привыкаем настолько, что и вовсе перестаем его чувствовать. А жаль. Ведь тогда, по Феномену Пруста, аромат собственного дома вызывал теплые воспоминание, а ежедневное возвращение становилось бы более желанным.   В этих хоромах пахло корицей, сладостью пряностей, свежей выпечкой Лидии. Терпкая отдушка пороха и смердящего железа, в перемежку с животной шкурой - от ковра, сотканного из множества промерзших сквозняком ворсинок, с пролитым на него каплями воска. К этому скоплению вкусов, Лев уже готовился в заранее — ещё с момента как из гудящего во все трещи домофона, после короткого “Ало?”, последовало четкое “А! Заходи, малой!”, до момента когда обшарпанная дверь на пятом этаже не отворилась.  В проходе объявился Клетчиков, в буром домашнем свитере и чашкой чая в руках. Иногда это было даже забавно, то как мы забываем что под грозной солдатской униформой скрывается такой же души открытой человек. Что за пронзающем прицелом учительской указки, стоит простая замужняя женщина, а за поседевшим водителем трамвая — старик с повзрослевшими детьми, что казались о нём уже и позабыли.  Да и Клетчиков, суровым генералом уже не казался. Будто смурного медведя угостили малиной, и от счастья, по мордашке растеклась улыбка.  — Исаев… прибыл, ты погляди! — Игорь фыркнул. — Что щёки бледные такие? Как будто со света другого вернулся. Заходи давай. — Он рукой подогнал юркнувшего в квартиру юношу.  В глаза ударил, тёплый жёлтый свет. И даже смысла не найти, чтобы описать это место. Сравнивать хрущёвки, было подобно игре “Найди отличия”, из последних страниц на детских журналов, где чтобы разницу заметить, даже взрослым приходится всматриваться минут десять!  Единственное, зацепило шуршание фантиков из под шоколадных конфет,  то ли “Умка на севере”, то ли “Алёнка”. Одно ясно точно — их раскидывала Аля, не особо заморачиваясь где окажется следующая конфетная бомба из приторного шуршалова. Как раз её голос и прозвучал следом, из глубины квартиры. — Папа! Яж тебе говорила — придет! Лёва обещал! — она выбежала из своей комнаты в коридор.  — Стоять, конфетная буря! А ну-ка фантики прибери, пока не засосало! Не прибравшись гостей не принимают! — прикрикнул Клетчиков мелкой, так что та пулей улетела обратно в спальню.   — Ой! Он уже пришёл? — послышался голос Лидии, на этот раз с кухни, сквозь затихающий шум струящейся воды. — Явился вот! Вовремя, без опозданий!  — Гордо заявил Лев. Он скинул куртку, с ходу, намертво застегнул внутренний карман, в котором как раз и лежал пистолет, а после свесил пуховик на вешалку, как ни в чём не бывало. — Великое достижение. — с сарказмом усмехнулся Клетчиков, взглядом приглашая юношу на кухню. — Садись, чаю попьешь. Не спеши.  Лидия тем временем налетела на гостя, уловив мальчишку в крепкие объятия, да такие, что вот вот Льва ими и задушат. И ведь Лида женщина крепкая — словно жёнушка богатыря, казалась, могла поднять хоть дуб, хоть гору, а на крайняк отпиздить нежелателей скалкой, дерясь ничуть не хуже своего муженька-воителя! Руссая коса набекрень, румяные щёки, изумрудного оттенка фартук; парень всё поражался почему ее имя не Настасья!  — О, какой же ты худущий. Кушай, кушай много, а то щас совсем кожа да кости. — Ой, что вы Лидия, я не особо и голоден… — Аж весь раскрасневшись, стеснительно пробормотал Марголев, следуя за женщиной и Клетчиковым. Но Лида не слушала, уже поставив перед ним тарелку с гречкой, котлетой и маринованным огурчиком, пока кудряш бесцеременно плюхнулся на стуло-табурет. Со стороны казалось, будто Лев не ел целый год! — Ешь. Или это не по чести? У нас в доме голодных не держат. Отказаться он не мог. Раз дают, то бери. Тем более, после всех побегушек по больницам с парнями, да двухчасовой лекции от дяди Паши, желудок опустел настолько, что чудилось будто там можно спрятать полбутылки воздуха и ещё место останется. И всё ему вспоминалось, как час назад шайка стола в ряд как партийцы, посапывая, да кивая деду пустыми головешками; и как пистолет в кармане, впивался в живот сквозь ткань, словно парень у бандита на мушке, что напоминает о своем присутствии при каждом движении. Капитан, сел напротив, покручивая ложечкой в стакане с чаем. Он что то болтает про ворующих пиво алкашей, про Петьку солдата с балалайкой, и не сразу ясно — говорил он со Львом или с Лидией, но слушали в итоге оба. И вот с ноги, как в шпагате, широким хозяйственным шагом, на кухню врывается Алька — мелкая царевна сия поместья. Девчонка на года два-три старше Ани, а характер - командирши. Подстать ему, был и внешний вид. Средний рост, темные, как уголь, прямые волосы до середины спины, синяя рубашка и голубые глазки, от матери достались.     Она не стесняясь потянула Льва за рукав. — А давай я тебе письмо прочитаю! Я папе стих написала про милиционеров! — М, давай. — тот мычит даже не дожевывая. Но стоило листочку лечь на стол, как был перехвачен Клетчиковым.  — Ооо! — С драматичным довольством откинулся Капитан,  — Пап, ну отдай!  — Эй, и мне покажите! — С хитропопой улбыкой вскочил Лев, слегка перевалившись через край стола. — А ну, обратно сядь, опездол! Тарелку с едой перевернешь. Лида ругаться будет! — Ой, да больно надо. — Лида закатила глаза, деловито перекинув кухонное полотенце через плечо. Гудок.  В коридоре телефон зазвенел так, что чуть ли не трещал по швам. Дзынь дзынь.  — Я возьму!  Дзынь, дзыынь, настойчивым, шумом зазывал телефон. — Да иду, иду уже. — Бормотала Лидия за дверью, будто эта взрывная железяка могла её понимать.  Это даже забавляло Льва, что навострив уши пытался сквозь несуразную кашу из голосов, расслышать диалог в прихожей. Голова гудела, усталость брала свое, и ни грозных нравоучений Клетчикова, ни Алькиного таратора, он уже не воспринимал. В одной ухо влетало, из другого вылетало, словно далекое эхо. Руки, кружки, вилки, тарелки, уже и забыл что где лежало минуту назад, и свет, теплый свет лампы слепил, размазывая картину перед глазами, словно в комнате навис легкий дым.  Чертова бессонница… Стиснув зубы и еле держа веки открытыми, он бесцеремонно отхлебнул чаю. Не думая, не ощущая собственного тела.  — Ало, Лидия Витальевна у телефона.  … — Да, он у нас.  … Нависла тишина, и еле слышный голос по другую сторону трубки, издал глубокий вздох.  — Лев! Тебя к телефону!  Услышав своё имя, юноша лениво поднялся из за стола. Еле еле перебирая ногами, вальяжно и нехотя, как сонная муха, вышел в коридор. Он становился в дверном проходе, слегка ладонью нависнув на косяк. Лидия поправив свой фартучек, небрежно передала ему телефон. Исаев приложил трубку к уху, облокотившись локтем на тумбу, и глаза устремились куда то в сторону, ожидая, с глухим постукиванием по опустелому дереву. — Ало.  — Промямлил Лев,  в ответ услышав ничей иной голос, как собственной матери. — Милый, это я...  — М, мам. Чаго звонишь? Потеряла меня что ли? — Абсолютно спокойно спросил он. — А... нет, нет. Всё хорошо, милый. Как ты? Покушал? Не шалишь? — Спросила мать, в паузе пару раз глухо покашляв в ладонь. — М, да. Всё нормально.  — Лёв…а ты не проходил у гаражей сегодня? Не видел там странностей? Шума? Стрельбы…например? — Нет…о чём ты? Я вообще у клетчиковых сейчас. — Сказал Лев,  слегка теребя край кружевной подстилки на тумбе — занимало неугомонные руки. Пальцы ощущали еле заметные ворсинки, скомкавшиеся в переплете ниток, из которых рядами был вышит целый балоухающий кустарник роз. — Лев. — Матери голос звучал строже. Колющий как шипы что неожиданно впились в кожу. — Ты соврал. Ушел из дому еще утром. А к Клетчиковым ты всегда приходишь с опозданием. Так где ж тебя носило,а?! Опять лазил где не попади, черт безрогий!!  Парень промолчал. Он что то поежился, промычал сам себе под нос, хмурой гримасой сгорая со стыда. Ему казалось будто мать, каменной статуей, разочарованно сложив руки на груди, сверлила его взглядом, пока тот пытался от него спрятаться под кудрявой челкой.  — Ну ладно хоть лазил…чёрт с ним. — Вздохнула мать. — А сестру свою ты там не видел? — А она что там забыть могла? Анька…разве не дома?  — Вот том то и дело что нет! Уже часа два назад как вернутся должна была. Как утром ушла гулять, так и не вернулась.  Лев словно замер. Мышцы обмякли, он стоял почти не двигаясь — лишь бесшумное пустикавание стало слегка интенсивней. И несколько удручающим был факт неждановой новости, сколько растерянность в голосе матери, нарастающая с каждой минутой диалога.   — Она ж вроде с подружками во дворе соседнем бесилась, на площадке. Родители их ничего не говорили? Опять пауза. Было слышно, как мать тяжело вздохнула в ответ на вопрос, словно весть что она собиралась передать, не удовлетворит ожидания их обоих.  — Да обходила я всех. Ничего не видели. Ни слуху ни духу.  — Прям совсем никто? Ну может, загуляла она просто. На площадке стало скучно, вот и ушла. — Видок у Марголева становится все мрачнее. — Ну куда же ещё она могла пропасть? — он недоумевающе пожал плечами.  — Ой Лёва… Может в милицию обратится? Хотя…эх, толку то от этих чертей? Отмахнутся и скажут: «Сейчас вернётся, бегает где-то». — Она снова закашлялась. — Ты лучше скажи… не видел никаких незнакомцев? — Не ну…Пфт. — Парень выдаёт нервный смешок. — Мало что незнакомцу в жилом уголке понадобится может?— Не ответил он прямо, то ли из привычки, то ли из собственных соображений. Лишь невинно добавил: —  А что? —  Сердце нет на месте. Я уже по всем квартирам проходила, туда сюда по морозу. И вот…с дворником говорила. Видел он, как какой-то мужик с капюшоном ушел за угол, меж гаражей туда…сюда, шлялся.  Тут блондину стало не по себе. Как студёный ком с запоздалой реакцией, начал покрывать тело изморозью прям изнутри. — Какой…еще мужик? Пьянчуга из подъезда что ли? — Нет, трезвый на вид. С веревкой в руках и…мешком кажись. — Голос матери дрожит, почти шепчет, что заставляло маленькие сосульки тревоги, ползи прямо в горло, все ближе и ближе… — А что если Аньку…Ой! — Она еле слышно всхлипнула, самой себе затыкая рот за мысли, что нахлынули в голову против её воли. — Твою дивизию…— уже шептал Лев…Не зная бояться его собственной матери, или возможного исхода событий, но страх этот скупой, лишь больше преобразовывался в ярость. — Лев… мой ребёнок исчез после того… после перестрелки, после того ублюдка… я клянусь тебе, сынок — если её тронут…я сама найду его, и сделаю так, что он пожалеет о рождении. — Не тронут её, мам! — В панике заявил юноша. — Не тронут, слышишь? Найду я сестру! — и сбросил трубку. — …Пиздец. — Выдал лишь юноша, не зная как еще реагировать. Он прислонился спиною к холодной стене, смотря расширенными глазами в пустоту. Думал, он хмурился, пытаясь найти решение, но от мыслей подобной становилось лишь хуже. Руки сами сжались, на одной ногти чуть не впивались в кожу. Больно. Но не больнее чем страх от потери последней, родной кровинки, с еще чистой и невинной надеждой на беззаботную жизнь, кои когда лишился сам брат. Потерять ее, как потерять веру в любовь,  и обессмыслить все те принесенные Львом и Мамой труды ради этой крохотной, солнечной улыбки. Это было окутывающее холодом осознание…понимание того что он знал — в том районе бродили бандиты, и даже не удосужился перепроверить где младшая. Дети нынче терялись сотнями. Оно мелькало в газетах, афишах, радио, и слушая одно и то же как мантру, Льву даже в голову не приходило, что подобное могло случится с Анькой.  Чёрт…Чёрт чёрт чёрт, вот дурак! Лев не знал что делать, совсем не знал. Он искал совета в паркете, в пустых стенах, в пестреющем узоре на ковре, и мир будто разом замолк, не в силах сдержать ответственности, и рассказать о нелестной правде.  Он же…простой подросток. Мальчишка!  Позади стоял Клеткичоков, что незаметно, как призрак-спаситель, вышел в коридор  застав неприятный мальчишке, в разговоре, момент. Он с мрачным видом уже укутывался в пальто, натягивал фуражку, да всё глаз не спуская с стоящего у стены юноши. — Не раскисать солдат. Соберись! Если это то - о чём я думаю, то нам стоит поторопиться, и найти девчушку до полуночи.  Он поворачивается к Лидии: — Сиди дома. Сообщи в больницу — пусть мать знает: мы всё делаем. Лидия кивает, а Аля тихо прячется в углу, не понимая происходящего. — Куртку надевай и за мной. — Клетчиков мотнул головой в сторону двери. Марголев лишь кивнул, и рванул к шкафу в прихожей, наспех накинув болоневую куртку, даже шапку не успев напялить. … “Если б я мог оставить всё как есть, не светило бы солнце, не пели бы птицы — Лишь матушки зимы унылость, да проклятые вороны-убийцы.”  Свет фонарей резко меркнет за спиной. Черными силуэтами вспорхнули вороны, ввысь к бесконечной тюрьма из серых панелек, и неба — слишком грубого неба, будто графитом нарисованное по рифленому листу бумаги. Деревья от ветра штормили, раскачивая ветви из стороны в сторону. Краем глаза казалось, их тени обретают иную форму, словно великаны выкарабкивающиеся из под самых недров земли. Точили клинки, замахивались, крались… И ноги, изтёртые подошвой сапогов, корячась брели по белому покрову, придерживая шапку набекрень, снова и снова, в замкнутой петле перебирая конечности, сам забывая куда они ступали секунду назад.   Шагая, Лев думал как найдёт он Аньку,  с потрепанным зайкой в руках, радостно улыбаясь будто вовсе и не пропадала. Убрела…убежала за бродячим котом, пошла шишки собирать или просто заплутала, часами на пролёт витая в облаках. Найти бы ее целой… А рядом шагал Клетчиков, немотствовал, как вода в колодце. Глядел куда-то вдаль, руки глубоко утонув в карманах тяжелого длинного пальто. Его дыхание смешивалось с стуженным воздухом и превращалось в туман, который кружился узорами перед лицом и еще больше размывал взгляд, словно занавес. Наверное, если бы не Клетчиков и его люди, никто бы и не пошевелился — пропала бы Анька, и делу конец, как в воду канула… Они прошли меж гаражей - Да, тех около которых недавно была перестрелка, терпел как забытые войной руины, держали прилежно молчание траурное, почившее некогда ушедших от сюда солдат. Чужие капли крови, растоптанные подошвой сапог, да мертвенная тишина не давали покоя.  — Ну так, объяснишь что приключилось? — внезапно спросил Клетчиков.  — Гулять выходила Анька. С подружками своими. Она, на соседней улице обычно дурачилась. Там площадку недавно разгромили. Стало скучно ей наверное, вот и ушла дальше чем положено. — Лев невольно поджал губу, сдерживая хрипотцу в юном голосе, казалось бы вызванной сжатым чужой рукой сердце, что билось всё медленней, день ото дня.  Они свернули за угол, покидая узкий проход и шагнув в чужой для юноши двор. И тот, ничем почти не отличался от того где жил Лев: хрущевка, из окон которой сочился жалкий, уставший свет; сломанные качели; замёрзшая горака, облепленная чем-то темным и грязным; и проклятые шины, торчащие из сугробов, о которые нога так и норовила споткнуться. По левую руку от Льва, от тесных гаражей и до последнего дома тянулся бетонный забор метра два высотой, серый, глухой, как из чужого мира стена. Он отрезал проезжий бульвар и стройку от жилых кварталов. Там почти никто не ходил. У ограды мелькали силуэты мужчин в униформе. Марголеву было от них не по себе…только боше они нагоняли мраку, вызванной искренней неприязнью подростка к законо-подобным. Будучи проблемным юношей, сотрудничать с кем то из милиции кроме Клетчикова, было делом щепетильным. Всегда найдут к чему прикопаться, по делу или нет. То за сворованные из лавки сигареты присягнут, то за разкрашенный забор или магичкским образом появившиеся в кармане рубли. Казалось им было в утеху — в честь и гордость, набив злости полные лица,  гонятся за прошмыдняями, пытаясь победить в этих экстремальных салочках. Ведь это было куда комичней и проще, чем с большим трудом биться за спокойствие честных граждан.  — Капитан Клетчиков! — Окликнул его одно из измученных стынью лиц, стоило им подойти ближе. — Соизволите доложить обстановку. Нами были найдены следы. — тот указал на маленькие отпечатки детских сапог, ведущие к елочке, плетущиеся куда-то за пробитое отверстие в стене, небрежно прикрытое густой еловой ветвью. Клетчиков подошёл, осматривая след,  сев на корточки у  небольшого, но довольно глубокого отверстия в бетоне, как будто кто-то вышиб его с другой стороны...  — Кто-смотрел за улицей во время смены? Неужели за пол часа, все резко глухими стали? Молодой мент пожимает плечами. — Ничего не слышали. Дети тут лазают за игрушками каждый день. — Квартиры опросили? Вот у дома прилегающего. — Игорь мотнул головой. — Занимаемся этим, сэр! А… Одна тетка пожилая, эта…с этажа первого, сказа что в окно видела как девчонка за шариком побежала. Под ёлку юркнула, так и исчезал. Испарилась.  — Как это, испарилась? — Ну… пропала. А шарик остался - следов дальше нет. Да и узкая эта щелка. Взрослому, вон, не пролезть. А Лев уже не слушал. Времени нет, стоять и вдумываться какие то бредни. Полностью игнорируя ментов, парень юркнул под ёлку. Колючие ветви били в лицо, скрипели, цеплялись за волосы; лишь удачей была ширина щели, в которую, в долю худобы и роста, Лев сумел пролезть.  Он высунул голову, смотрит.  По другую сторону, лишь пустая дорога из бурого месива и сломанных теле-шестов — казалось безжизненные фигуры ожили хищными тварями, что затаились в пурге, подстерегают жертву. Обломанные железные прутья, словно ветки деревьев склонялись к земле, в поисках добычи по снежным дорожкам; какие то взмывали к небу, пытаясь схватить зазевавшегося ворона. Однако стоило упираться в них взглядом, как бледные твари превращались в безмолвные колонны. Рядом, на тонком белоснежном покрове, расстелилась дорожка из заметных следов. Широкие, четкие отпечатки ботинок с глубоким протектором — давно уже не подходящие на рамку тонких ступень ребёнка. Они уводили все дальше и дальше от забора. Далеко, не спеша, будто человек знал, что никто не услышит. — Тоюж мать… Это чьи?.. — В слух промычал Лев. Его охватила паника. Шребя сапогами по асфальту, тот кувырком прыгнул сквозь щель, ​​буквально вывалившись на другую сторону грудью на снег.   Его не пугали хищные остовы заброшек, ни пробирающий до костей мороз. Куда хуже был образ маленького тельца, мертвенно лежащего на снегу, испачканного в собственной крови…а на этом тельце знакомая шубка, светлые хвостики и разноцветные ленточки. Рядом, почти выскользнув из пальцев, валяется красный шарик, что так нелепо выделяясь в холодной пустоте, ещё храня в себе звонкий детский смех. Лицо изувеченное синяками и сажей, вперемешку с трудящимися алыми реками, прям из пробитой острым осколком кирпича ране…и глаза, так мирно зарытые ресничками на детских щёчках, что если не бурое месиво из закутанных мрака пелену тельца, Льву бы казалось что она просто уснула… И до чего отвратительные картины умел строить мозг, поярче всякой реали. Настолько что тянуло тошнить. Позади окликали взрослые — они умудрились заметить, как Исаев улизнул из виду, пока он в спешке поднимался с колен. — Пацан! Эй, Исаев, куда полез!? Шуруй обратно! Живо, кому говорят! “Да чёрт с вами…идти буду дальше. Матери обещал - значит найду. Что за брат я такой, если сестру защитить не в силах?” Снежные призраки хохотали и хороводили, мелькали пустой оболочку перед глазами. Они затихли, перестали свистеть напевая зимнюю колыбель, хлопьями засыпая в золотистых кудрях. Воздух замерз, будто время притормозило. Только дыхание Льва нарушает безмолвие. В таком месте есть шансы, что настигнет его Анькина участь, исчезнув из мира людского раз и навсегда. И что тогда будет? Станет ментура ли его искать, или оставит валяться с забитым кляпом ртом на проезжем бульваре?  Найдя железяку, моячившую из под сугроба, кряхтя и корячась из последних сил в руках, Лев выдрал арматурину из земли, волоча ржавое чудовище вдоль обледенелой дороги. Минуты длились вечность — а следам всё конца не видать. И жалобный, юный мальчишеский голос, бьясь эхом об исцарапанные стены бетонных трупов, звал пропавшею девочку: “Аняяяя. Анечькааааа!” Скрежет железа, скрип потертой подошвы. Лев заглядывал в окна, в их пустые и разбитые рамы. Плутал по дорогам пытаясь зайти в каждое здание, с простым и недалеким «А что если?» в голове. Он пинал эти чёртовы запертые двери, швырялся камнями, стучался и бился; и увы ему никто не откроет. Беги дурак, дальше, беги! Каждый шорох деревьев — как чужие шаги, гул ветра — как эхом унесённый по ветру детский голос; надежда которая всё скорей затухала, утаскивая всё глубже и глубже под покойный крест. И сколько уже он так метался? Час, пол часа, или может всего каких то жалких десять минут?  Шаги затихли. Замерли. Прямо напротив старого склада в три этажа, с отвисшей с болтов вывеской “Хранилище № 4”. Но Лев думал совсем об ином предназначении здания —  скорее то было цементной могилой для пропавших людей, а может и вскоре, для него самого.  Крыша провалилась над входом, но дверь осталась открыта. Изнутри ни света, ни звука. Только один след неестественно четкий: отпечаток ботинка с характерным треугольным узором… Та ли это улица? Тот ли этот дом? И откроют ли створы ему без звонка — без стука соизволят зайти удручённые слякотью хозяева заброшек. Они представали перед ним силуэтами, неестественно вытянутыми и искажёнными, с оттянутыми вниз, как растопленные свечкой воск, нижние веки. Глаза пустели, провалились внутрь черепной коробки, со всех сторон изуродованной плесенью, как будто это души нечистой чудовище, вышло прямиком из земли. И склонившись над обомлевшем от ужаса мальчишкой, медленно потягивал измазанную в грязи руку, рукой пряча за спину топор… Он убийца, тот самый, души нечистый убийца, что лишил дыхания Аньку, и следом за ней и Льва. Грудь заныла от холода…мозг от страха расшатывал сознание, всё сильней и сильней…но нет, он не убежит. Секунды, минуты, время давило как никогда, словно он оказался в старинной ловушке, что вот вот сделает из парниши живую лепешку.  В руках арматура, в кармане пистолет, конец фитиля уже давно подрезала жизнь; Мальчишка ступает за порог гроба, отчаянно моля услышать чей то голос в ответ.  Лев поднимался по вверх по пыльным, бетоном , сквозь записки на стенах, выцарапанные толи побуревшей от сырости краски, толи чем то иным…живым, тем чьи слова позабудут навсегда. Выше и выше, вверх по лестничной клетки, за затоптанными следами, за ожогами от алкоголя и зажигалок на замерзшей побелке. Последний этаж, не заставленный отсек. Ветер беспрепятственно гулял сквозь выбитые окна, пробегал по грязному полу, вздымал легкую пыль заставляя юношу закашляться. По углам валялись отрезанные покрышки шин, словно чёрные, высохшие обрубки; пустые бутылки алкоголя перекатывались при каждом дуновении ветра, глухо звякая о бетон. Рядом протоптанная пачка сигарет «Ява», сплющенная так, будто по ней проходили не один десяток раз. Возле неё лежал небрежно отрезанный кусок верёвки, и зайка…почерневший от копоти, плюшевый зайка без глаза, печально сложив голову сидел впритык к стене, как наказанный ребенок уже уставший ждать. Казалось, будто вот вот из под чёрных бусинок, вниз по тряпочным щекам, скатиться горечная слеза, в полне себе реальная…молящая о помощи. Это Анина игрушка… — подумал Лев, аккуратно взяв зайку в руки. И верёвка…тугой кусок, ещё тёплый…было даже страшно представить для чего она был нужна. Аня… Анечка…а что если живой он её уже не найдёт?… Но тут с улицы раздался голос Клетчикова. — Лев! Исаев, где ты чёрт подери!  Мужчина, потирая руки в карманах и щуря глаза, заглядывал в окна домов, пока из одного не показалась светловолосая голова. Игорь поднял взгляд — лишь затем, чтобы увидеть лицо юноши, перекошенное немым ужасом. Он глядел своими потерянными, словно медными монетами. Глаза вроде сухие, но такие, будто парень уже проплакал не одну горькую вереницу часов. Тогда то даже Игорю…стало не по себе.

***

— Ну-с ничего не нашли. Следы шин только, и то непонятно чьи и куда. Всё к чёрту замело. Ну что вы вам сделаем? Ну…сейчас времена такие. Бандиты на каждом шагу. Так а если девчонки уже и в живых нет, так и смыла следствие продолжать нету — Опер пожал плечами. — Ах! — Мам,мам, тихо…— Положив руки на плечи, успокаивал Лев свод мать, что сжав рот ладонью сдерживая горькие всхлипы. И соленые слезы текли из покрасневших глаз — каждая забирая ещё год жизни, оставляя на лице шрам в виде новой морщины. Ей было больно даже слышать о том, что дочь её, кровиночка родная, могла покинуть мир так рано. А блондин сидел рядом на скамье в полицейском участке. Пальцы чуть ли не намертво вцепились в золотистые кудри, словно держался за последнюю соломинку, пока взгляд метался по полу, боясь даже поднять глаза на мужчину, стоявшего напротив. Припухлый, небритый говнюк в униформе. Откормленный болван без капли ответственности. Лишь так его и можно было воспринимать. Бесполезный до безобразия, плюнув на честь и махнувший на всё рукой: смирился с растущей преступностью, разыгрывая из себя поганого философа — мол, таков мир, против ветра не попрёшь. Люд — что люди, и прочая мутотень, лишь бы дальше отлёживать свои ленивые бока. Лев молчит. Он знает. И сердце рвётся между страхом и яростью. Это всё он сам виноват. За выёбоны с дымовыми шашками… За грабеж заброшки… За краденный пистолет… Увлекся, забылся, как последний придурок. Лишь Клетчиков, невозмутимый командир, спокойно продолжал говорить. — Я так понимаю, дети не в первый раз пропадают. Так почему же вам ничего не известно? — Известно нам всё. — махнул рукой опер, как от назойливой мухи. — Только следов кот наплакал. Есть тут шайка одна, по слухам малышей на органы толкает. Крадут… и сдают. — тяжело вздохнул. — Вот, если от вашего района смотреть, недавно парнишка пропал. Иван Агафонов, лет девять–десять. Так и не нашли. — Нашли бы, если б постарались. — Клетчиков говорил уже сквозь зубы. — Руки-ноги целы, так чего ж не шевелитесь? — Ц-ц-ц-ц-ц, Капитан… — опер лениво качнул головой и опустился в кресло, словно барин на приёме. — Я ж вам пытаюсь втолковать по-человечески: стараться тут бес-по-лез-но. Нет у нас таких технологий — чтобы щёлк и дитя нашлось. Летом легче, а щас зима, метели… хоть фонарём махай, хоть нюхай, всё одно. Клетчиков молча двинулся к столу, тяжело, как танк на пересечёнке, с громким хлопком взвалив на него свои ладони. — То есть вы делать и будете ни-че-го? Он смотрит прямо в глаза Опера, будто пронзая насквозь. Слова каждым разом выходят хрипее, сдавливая голос от криков за сжатой челюстью. Припухлый мужчина аж вздрогнул от финтов таких, медленно отложив в сторону уже взятую вафлю, понимая что разговор будет тяжким. — Капитан Клетчиков, при всё уважении, сколько бы полномочий вам не было дано, поисковые работы находятся под моим контролем. Это не ваше ведомство и не ваша забота! — Полковник, не в полномочиях проблема. Он наклонился ещё ближе сверля леденящим взглядом, как волк перед прыжком на добычу. — Вы сидите в тепле, сытые, не знаете, что такое работать... Не знаете каков звон пролетающий у ушей пуль. Какового видеть мертвые тела разбросанные по снегу! — Да вы, Капитан, точно с катушек слетели! Клетчиков в тот же миг схватил его за шиворот, пальцы на крепко сжались, как тиски. — Хватит дурью маяться и лапшу на уши вешать! Я делаю это не ради дружбы с отцом мальца, и не из чести военной. Речь идёт о детях! Будущем нашей страны! Разве это не наша обязанность их защищать? — он тряхнул его сильнее. — Да какой же из вас милиционер, если даже такой простой вещи не понимаете?! Полноватый полковник в неестественной панике схватил руку Игоря, пытаясь убрать, и всё бестолку. Даже Лев поднял взгляд, не веря собственным глазам. Доброго сердца и души человек, был готов прям в участке выбить парочке лентяем по челюсти — чтоб жизнь малиной не казалась. И ведь им никто не поможет, никто не найдёт. Мать только судорожно сжимает Левину руку, не силах смотреть на весь этот цирк; и не знала, что последняя их надежда уже достала чужой ствол из кармана, решаясь идти одному, даже если это будет стоить жизни… Как раз в тот момент, удачно зашипела у Полковника рация. Клетчиков бросил его шиворот, и Опер боясь вновь быть схваченным, чуть ли ее мордой вниз вываливается на стол, хватая спасительную рацию. А Игорь лишь мотнул головой, мол “Чаго ждёшь? Говори.” — Ало… — Полковник Гайдуков, нашли куда машина езжала. Волга чёрная, А111ВС 64. У Железнодорожной три остановился. — Нашли где… — промямлил Опер, после повернувшись к Клетчикову. — У железнодорожной три, авто нашли. Лев тут же вскочил со скамьи, почти удрав из участка. — Стой, куда поскакал?! Голос Клетчикова заставил его замереть, слушаясь команды. — Зови с собой Петрова с Зюганом и шуруте к Железнодорожной. И как вы туда доберетесь, мне без разницы — главное чтоб живые! Задача ясна? — Так точно сэр! — И Лев умчался в обратную сторону, за сопартийцами Капитана. Уже выйдя на улицу, тот отчаянно бежал вдоль дороги по тротуару, собирая себе взгляды прохожих. Холодных воздух морозил нос и губы, что жадно захлебывали его при беге. Коротая кузнечиком по трамвайной дороге, тот кричал низкорослому кондуктору в козырьке “Погодите! Прошу, постойте!”, что вот вот хотел тронуть педали своего агрегата. Водитель резко ударил по тормозам и Лев влетел в салон под ошеломленные взгляды пассажиров. — Мальчишка, ты куда мчишься? — До Железнодорожного. — Запыхаясь промямлил кудрявый, перебирая последние рубли в кармане куртки. — Скидочку сделает? Мне правда совсем чуть чуть не хватает… Мужчина хмыкнул, бросив взгляд на часы, а потом и на лицо парня. — Сколько тебе лет вообще? — Шестнадцать — Фыркнул тот хмуро кладя монеты на подставку для денег. — Мне бы побыстрее дядя, и без лишних вопросов. — Фить! Полезай оборванец! — Кондуктор мотнул головой дернув на рычаг, пока Лев по поручням пробирался меж сидений. … 20:00 вечера. Он нарочно стоял у задних дверей трамвая, и стоило им открываться — как Лев пулей вылетел в сугробы, чуть не поскользнувшись на льду. — Зюган, бошка бестселлер, ищи мать твою!! — доносился знакомый голос, и все рассыпались по углам как муравьи, вызывая у жильцов лишь больше вопросов. — Аааань! Аняяя! Лев бежит, без оглядки. По наслоенным хлопьям снега, что возвышались до самых колен. Истеричные крики тонут в темноте… а вокруг пусто. Не видно ни души, только тусклые фонари висят по сторонам улиц да свист ветра, пронзающий уши. Переулки уже давно завалило сугробами. Метель была в лицо, мешая обзору. Руки сжались на рукояти пистолета, что парень уже не боялся полностью достать из куртки. Он шел, держа прицел, адреналин заставлял вены кипеть. И тут следы…словно тут ступал маленький валенок. Лев стоял в ступоре. Он огляделся…мельком заметив силуэт, юркнувший за поворот позади. Знакомое пальто…ещё чуть чуть и увидит лицо. Казалось всё что происходило в эти дни связывается в одну большую картину… И тут раздался голос…с соседней улицы: — Нашли!! Нашли девчонку! А впрочем…уже пофиг. Анька куда важнее…И дернулся в сторону, на зов людей, с каждый новым шагом ускоряясь сильнее и сильнее. Сквозь мглу еле видит, ноги не слушаются, сил бежать нет. И выходит как леший, из переулка, с холодной одышкой, волосами набекрень, и лишь обсохшие от холода губы, с силой сомкнулись вместе с зубами. — Аня…— прошептал он еле слышно, сквозь еле сомкнутые веки, пытаясь разглядеть картину перед собой. Звон. Грохот. Сирены. Блеск фонарей. Они бились в лицо, а глазам больно. Лев щурится. Голоса. Нескончаемые голоса людей, лепет, шёпот, шёпот без смысла! «Жива! Девчонка жива!» Но кто это говорит? Лев уже не видит. То ли прохожие, то ли милиционеры. Толпа стояла меж серых домов, окутанных тёплым жёлтым светом. Пару любопытных глаз выглянет на вышедшего мальчишку — запыхавшегося, сжимая в кулак окостеневшие руки. Подошёл, и встал как вкопанный, не в силах выдавить из себя ни слова. Лишь скрипучие от усталости колени, сами собой подворачиваются, медленно обрушиваясь вниз, из отчаянно хватая маленькую девочку в объятия. Анька жива… Дрожащая Озябшая Но живая. Крепко укутанная в шарф и куртку, поверх накинутым незнакомой тетей пледом. По пухлым, словно яблоки, щекам, из глаз катились слёзы. Она рыдала и сопела, накрепко вцепившись ручонками в брата, что казалось пытался согреть ее своей, пусть и оскверненной, но тёплой душой. — Божечки…прости меня. Прости — Шепчет кудряш, стараясь говорить более сдержанным голосом. — Все хорошо…всё хорошо…— шептал он ней, но убежал не саму сестру, а самого себя. А та лишь вжавшись уткнувшись лицом в плечо, словно в спасательный круг, произносит: — Я думала…ты не придёшь.. — Да как я тебя одну бы оставил…Ни за что. И боже, какой ему казалось бред он нес. Как будто не свой, не ощущал в своем теле, ни в разуме ни в сердце, которое переполняли эмоции, когда то засунутые подальше в задницу, от живого и раненого. Того что Исаеву не дано испытать, и не позволено показать, выливалось наружу, заставляя мурашки пройтись по коже. Это не он. Не его решения, не его действия — а маленького, забытого отцом и судьбою мальчишки, обидевшегося на людей, на знакомых и даже родных, боясь потерять кого то ещё. Последнюю крупицу, надежду на прощение. В голову только чёрные мысли приходят, и Лев гонит их прочь. Заглотить заживого его верная тень, закутав во мрак словно в плед, оставляя без сна встречать новые дни. Это ещё не конец. Никакая повесть, никакая сказка, не кончается так просто. Эти ублюдки.. ещё вернуться. Иначе не было бы смысла так пропадать в никуда, оставив девочку не спросив выкупа, и юноша это прекрасно понимал…

***

Понедельник, мрачное утро… нежеланное, особенно когда всю ночь не спал. Льву с трудом удалось поднять Аню с постели, что намертво вцепившись прогретую телом подушку, мямлила себе под нос. В итоге, пришлось ему тащить её до участка, чуть ли не на руках. Вызывали на допрос их, так сказать, с первыми петухами, чтобы Исаев не сильно опаздывал в школу. Опять сидеть сложив руки в этих заляпанных краской и грязью коридорах, мычать исподлобья в ответ на вопросы, с такой недовольной морденью будто садить собираются Льва самого. Иногда он забывал по какому делу и вовсе пришёл, отчеканивая скупые на подробности ответы — как проверка на честь, в которой неверный ответ стоил мальчишке куда больше штрафа или уголовки; скорее собственной гордости, которую так, с пылающими глазами, хотелось отстаивать, под этим холодным, тусклым светом лампы. Но как с отчаянием зашёл, так и вышел — юноша, что поправляя рукава старой куртки, оборачивался на дверь, где некогда мелькал силуэт Опера, в привычной рубахе синего цвета, да той же фуражке, козырек который еле падал на глаза. И в коридоре уже ни души. Аньку отпустили куда раньше Исаева, не желая более мучить бедное дитя — всё равно ничего не помнит; и мама, по дороге на работу, её сонную забрала, оставляя Льва уже в одиночку шарахаться по дорогам морозного зимнего солнца; вернутся на хату, да портфель забрать. Тишина в пустом доме, отключенный свет. Источником тепла был лишь только чай из потертой кружки, что Лев попивал с мечтательным видом а-ля аристотель, пока за обще щеки трескал бутер с последним ломтиком колбасы. Какая ж мутня, эти ваши ранние сборы. Опять переться за тридевять земель…время тратить. Да времени, собственно, у Льва и не было — торопится не собирался. Оттягивал желанные минуты покоя, пока их вновь не нарушит чей то голос. За старым забором, под серыми тучами, по дорогам, до подъезда раздались шаги, пока три макушки, не объявились на горизонте. Как сбежавшие из за экрана мушкетёры, друг за друга горую, без коней, ну и пофиг! — зато с ушанками место пафосных шляп и перьев. — Ау, пацан, постой! Куда торопишься? — окликнул Картецкий. — Чо вам надо? — Огрызнулся Лев, с недовольным мотком головой. Видеть эту морду уже не хотел. Мимолетное отвращение, наверно по детски, виня посторонних в случившемся вечером. Саша подходит ближе, руки в карманах. Он выглядит хмурым, усталым, и немного злым. — Базу нам разнесли, Исаев! Окна в хлам, стены исписаны… Даже наш тайник вскрыли! Это кто-то из соседнего района решил нас проучить? — И тычет пальцем в грудь Льву: — А ты как раз оттуда, кашмя, вернулся… с ментами да героями! Схуяли баня заплыла, а?! — По делам ходил. Откуда мне знать, кто вам с утра насолить решил? Где посрали, там штаны и оставили. Лёха, самый спокойный из всех, делает шаг вперед, и даже не сразу на Льва смотри, а в небо куда то, считает ворон. — Ты же был с нами… до этого. Помогал. Даже придумал тот дымовой фокус с химикатами… Мы тебя считали своим. — он делает пауз, и приподняв бровь поворачивает голову. — А теперь? Героем заделался? Саша скрестил руки на груди. — Мы ведь немного просим. Всего лишь помочь найти тех, кто нас унизил. Как командир я зову тебя-… — Командир? — прохрипел парень, медленно поднимая голову. — Ты мне никогда им не был. Вы таскали меня по разборкам, по заброшкам, а я шёл… ради денег, что получал с краденого. Но частью вашей шайки я никогда не был, Картецкий. Блондин продолжал, голос тихий и режущий, как ножом по стеклу. И кулаки сжимаются, как сердце в груди, что вот вот треснет. Говорил так, будто ему никогда не нравились нежданные побои, что не смеялся он над полудурковатыми шутками Вадима, не вытаскивал их из передряг «по доброте душевной», а не ради мизерной выгоды. — Мы полезли на Тащиловолых, а те связались с бандитами. Да в итоге они мою сестру похитили. Чуть не убили! Всё. Лавочка закрыта. Auf Wiedersehen, лошары! — прыснул он, показав средний палец. Шайка несколько молчит, будто не зная что ответить. Никто не ожидал такого поворота событий…признания, предательства, да кто тут кого предавал?! Веревка на шее сжималась всё туже и туже, и всё что хотелось это втащить пару ласковых первой попавшейся морде, даже не важно кому. Но Саша все сжимал челюсть и кулаки. Ступает чуть ближе, буквально нависая над Львом. — Эу, ты думаешь ты один такой умный, Исаев?! Думаешь можешь отвертеться, будто ниче не было? Так что ты зад поджал, а?! Где твоя честь пацана? —Я просто знаю кого бояться. И это точно не ты, Картецкий. Лев усмехнулся. Нервная, будто поехавшая улыбка растеклась по его лицо, когда он нагло схватил Сашу за шиворот, дотягивая его лицо на свой уровень. Держит, двумя руками, усмиряя истерику что накопилась за бессонную ночь. — Ты хоть знаешь каково это?— говорил Марголев сквозь зубы — Что тебе стало от происходящего?! Вы кинули Вадима под обстрел; Костю оставили на улице одного когда рядом шарахался мужик со стволом. А ты сам, выходишь из воды сухим и ещё смеешь заливать про честь?! Да какая тут честь когда твое чертово эго задевают пару матерных слов рядом с именем?! Саша хмыкнул. Он не выглядит удивленным. Вадим с Лёха пытаются вмешаться, но Саша резко машет рукой и останавливает их. — Ну что, пацан, думаешь я не знаю, о чем ты? — тот прищурил глаза. — Мы одинаковые. Мы обе грязные, уличные, крысы. Руки Льва дрожат, не от страха, от ярости. Он отпускает Сашку и отходит назад. Горе от ума, да только горя этого море, а мозгов не прибавляется. Ненастье от собственной глупости, бунтарства и юности, чего с сожаленью Лев не мог изменить. — Ну и фиг с вами. — Кудряш злостно выплевывает прямо в снег. — Играйте дальше в пацанов. А я закончил. — И ушёл… Да ну этих мушкетеров. Они за всех —а Лев за себя самого. И чувствует спиной как остальные смотрят вслед, пока он уходит, не пытаясь даже остановить. Еле слышно, когда силуэт уже почти пропал за зимней пургой, эхом, как шепот, слышен голос Лёши: — Ты уверен, что стоит его отпускать? Саша лишь отмахивается от него не глядя: — Он вернется. Все в итоге возвращаются.

***

Коридоры давно опустели, утратив свою кипящую от безобразия школьную жизнь. Каждый шаг отдавался гулким эхом; свет из редких ламп тускло ложился на стены, оставляя длинные тени. Из-за закрытых дверей протекали строгий, уверенный голос учителя и редкие ответы учеников. Лев пришёл очень поздно, не успев прибежать на перемену перед третьим уроком, и вот закинув портфель через плечо, с привычно хмурым видом ворвался посреди литературы, выдав безразличным тоном: — Простите за опоздание. Учительница сидящая за столом, поправив очки для чтения, подняла взгляд. И стоило парню ступить за порог, как толпа наскучавших макушек, один за другим, словно домино, поглядывали из за парт, и тут же опускали головы. — Исаев, — произнесла училка — снова опоздай ещё раз и получишь замечание. — Понял. — Блондин в ответ закатил глаза и с позволения учителя побрел к последней парте, устало плюхаюсь на свободное место рядом с Федькой. Все тот же класс, привычный, тихий. Старая потрепанная доска с не стертыми от мела полосами; обшарпанные парты с деревянными засечками об которые рвутся колготки девчонок; еле живые растения на подоконниках ,окон без штор, ведь деньги на них так и не собрали; и портреты писателей на стене, те самые что ученики могли разглядывать часами, лишь бы не помереть от скуки. И в этом была своя доля спокойствие, даже сонливости, где среди юных лиц и моря шуток, никто и не знает о случившихся бедах. Заметив усталый и задумчивый вид у друга, витавшего в облаках под обрывистое чтение какой то прозы, Федя поднял бровь, тихо коротко спросив: — Всё ок? В ответ лишь кивок. — Опоздал, красава… — Тц. По делу вообще-то задержался. — Цыкнул Лев, устало укладывая свою голову на парту. Блондинистые локоны таки и торчали во все стороны, будто он не расчесывался уже сто лет, хотя прошло лишь одна ночь и один вечер. И всё он бурчал, спрятав лицо в сложенные друг на друга руки: — А чо ты такой больно весёлый? Хотя чо эт я…ты всегда такой. Федька усмехается в ответ склонясь к Льву чуть поближе. — Хых, ну конечно. А у тя чо, Новогоднего настроения вообще не ун Битье, не ун Гретье, или как там? Ты вообще в курсе, что в конце недели после уроков дискотека будет? — Да ну нафиг. Не пойду. — Лев приподнял голову. — И что ты сейчас выродок скукурузил? — Да брось! — Заныл Федя. Он знал что друг откажется…но не думал что вот так сразу! — Это же прикольно будет! — А ну да. Веселья полные штаны. Посреди зимы, перед каникулами, учителя решаются милосердно сварганить нам дискотеку, а ля праздничное настроение. Главное помещение дадут, а потом ебитесь как хотите! Бож…какая скукатендрия, Федь! — Ладно, тут с тобой я соглашусь… — брюнет надул щёки. — Только не говори что тебя попросили помочь зал украшать… — Кудряш недоверчиво прищурился. — А чо я то сразу? Да там все в украшении участвовать будут. Ты же знаешь, что старосты там нам накалякают, так потом ходи, рабочей силой — там повесь, здесь прикрути. Не одному же мне страдать! — Меня ты не подкупишь! Я знаю ты уже хочешь потащить меня с собой. — Возразил Лев, недовольно зашипев, уже зная что друг его не оставит в покое. Ухмылка Куликова стала ещё шире, пока не переросла в полноценную улыбку. Он сцепил руки в замок и выпрямил спину, сидя как черта ада дипломат! — Ну же... Я знаю, как уговорить тебя. — Ну давай. Попробуй. Федька, довольный, откидывается на стуле и с невозмутимым видом, ковыряясь в пенале а ля ищет ручку, на деле достает небольшую, плоскую коробку, на вид размером с калькулятор, только вместо панели из полу стертых цифр и знаков, был жёлтый экранчик с такого же цветами кнопками. Это был тетрис! Карманная игрушка не дешевого удовольствия; и одно лишь наличие этой финтифлюшки поднимало твой статус в высь — как бутылку реакция ментоса с колой. У Льва глаза чуть из орбить не выпали… не верилось ему что Федька достал его честным путём. — Подожди… ты у кого это спиздил, придурок?! — А вот скажу, если со мной пойдёшь. — Исаев! Куликов! — прервал их озлобленный голос училки, что вот вот задолбит указкой по парте, сломав пополам скорее три слоя дерева, чем своё оружие для убийства менталки. — Что за шушуканья на заднец парте? Есть что рассказать? Они оба тут же выпрямляются и синхронно смотрят на учительницу с максимально прилежными лицами. Федька даже успевает сложить руки на парте, имитируя прилизаного с ног до головы отличничка. — Ничего. Извините. — они говорят это тоже почти синхронно. Куликов пристыжено, а Лев с похуимзмом — Тц. Продолжаем. Иванова, отвечай. — Шикнула учительница, и перевела внимание на одну из одноклассниц. Лев в то время уловил момент, и быстрым движением скомуниздив у Федьки из под рук тетрис, разглядывая чудо игрушку как какую то заморскую диковинку. Пауза. Губы Федьки подрагивают от сдерживаемого смеха. — Так что... может, всё же не «нафиг», а «всё-таки пойду»? Я тебе на дискаче поиграть дам, если скучать будешь. — Дурак, ты ж только хуже сделал. Туууууй. Такое при толпе школьников достать - себе смертный приговор подписать! Они ж от меня тогда не отлипнут, лиж бы дай поиграть! — Ну и что? Терпи, — тот пожимает плечами. — Это же не сложно! Лев только сильнее нахмурился, вернув тетрис Феде. Не нравилось ему лишнее внимание, которое и так получал не желая. Ну смазливый, ну с длинными волосами, да он же не нарочно такой! Ему было крайне по боку. Хотя…зависело от того с кем он общался. — Не сложно в морду тебе дать, манипулятор. — пауза. — Ладно, пойду. Чтоб тебя бестолочь одного не оставлять… Федька, услышав это, чуть не подпрыгивает на месте, но тут же сдерживается, чтобы учительница не заметила. Вместо этого он просто лыбится до ушей и еле слышно: — Есть. А Лев лишь устало, под шелест учебников, вновь ложит голову на парту, на этот раз пряча еле дрогнувшую уголки губ улыбку.

***

Закончился последний урок, прозвенел звонок, и пока вся толпа карапузиков будет радостно шагать домой, в этой шарашке десятому классу предстояло провести ещё не меньше часа. А почему? Да потому что, присягнули хлопцев зал украшать! Так сказать, чтоб не выеживались, ибо Катька руссая коса, не хилой силушки оружие, в руках лентяев, что любую работенку выполнят, лишь бы башкой не думать, да не злить сия святыню старосту. — ХАТЬ БАТЬ РАБЫ МОИ, ЖИВОЙ СТАДО ЗАЛ УКРАШАТЬ. КТО У НАС ТАМ ХАЛЯВНУЮ ПЯТЕРКУ ХОТЕЛ А?! Её же слова! Хватило же наглости ей войти в зал с ноги, пока мальчишки корячились с сценой, всучить не особо высокому Льву гирлянды, как огненный трофей, поручив развешивать их на стены. — Эт чо? — Это тебе. — Спасибо, мне таких подарков не надо. — Какой подарок, Исаев? Развешивай давай, раз явится, барин, соизволил! — А не пойти бы тебе на три весёлых буквы, царевна? — Лев недовольно прищурился, круча запутавшиеся в проволоке руки, в попытках показать фак. — И тебе того же желаю. — Староста лишь деловито обернулась, поклонилась, играя из себя воспитанную леди, и ушла. А мордень довольная такая…Да это не мария спасительница, а ёбанный бесс, с косой вметсо схвотика. Так и хотелось дернуть русый кнут, чтоб жизнь малиной не казалось. Но Льву пришлось откинуть свои мстительные грёзы, тяжко взлознув и смирившись с судьбой стремяночного-всадника с гирляндой вместо корды. Раз за гвоздик, два завёл, и так по цепочке, пока не встретится ему нестандартно высоко забитый гвоздь, до которого рука не дотягивалась. Долго барахтался, как под напряжением, даже разок чуть вниз не свалился. И тут Куликов ещё…со своими шутками на весь двор. Несмотря на то, что остальные парни помогали украшать, Федька решил, что лучше ему заняться более веселым делом. Пока Лев мелькает в другом конце зала — то с лестницей, то без, Федька лазит где-то за сценой, помогая группе особо бурных сплетниц тянуть шары и украшения на сцену. На самом деле, ему просто хотелось подслушать их разговоры, заодно вклиниваться в компашку дам… План шёл лучше всякого, пока из за угла не заорал Маргелов: — ХЕЙ ЧУЧЕЛО ДЛИННОНОГОЕ! ХУЛИ ЖОПОЙ У СЦЕНЫ КРУТИШЬ?! ЗАКАНЧИВАЙ В ПОДКАБЛУЧНИКА ИГРАТЬ, И ПИЗДЮЙ СЮДА! Я дотянуться не могу… Федька, конечно, слышит его возглас, но только сильнее начинает ворчать и копашиться, в итоге ебнувшись затыком о какую-то деревяшку, пока разгибал спину — дпдажпж… бля, потом! — Отмахивается он, делая вид что больно занят. — Слышь прокариот! Я тебе сейчас этой же гирляндой придушу! — Лев дёргает гирлянду в руках как ремень, с угрожающим видом. Федька, наконец, поворачивается с преувеличенным вздохом: — Ой-ой, агрессия! — Он поднимает руки в шутливой. — Приношу временные извинения за искренние неудобства, господин начальник! Куликов лениво отходит своего шпионского уголка, шагая сквозь зал нарочито медленно. — Только ты там без меня не укрась весь мир красоты своей хмурой мордашкой… А то дамы заплачут. — Им же лучше. Пусть держатся от меня подальше. Тьфу. — Пробурчал Лев, пихая Федьке в руки эту злосчастную гирлянду и указывая, кивая на гвоздь для украшений, который почему то именно в этом углу был заколот слишком высоко. Федька берёт гирлянду с театральным вздохом, поднимает голову, оценивает высоту. — Ну ты даешь… Кто это вешал? Карлик по стенам ползал? — Нет блять, сороконожка. Федь, ты как себе это представляешь?! — Ну знаешь…макаки разных размеров бывают, но все лазить умеют. Шатен лезет на стремянку, балансируя, как циркач. Кудрявый стоит снизу, руки сложены на груди, изображая из себя строго надзирателя, следящим больше за лестницей, чем за Куликовым. — Только не урони стремянку. Или хуже — себя. Тогда я точно останусь тут убирать за тобой до полуночи. — ворчит Лев Федька отмахивается, уже почти достаёт до гвоздя: — Расслабься! Я же мастер украшений! У меня даже мама говорит — «Федюня, ты бы в дизайнеры пошел»… И тут, металлический конь начинает брыкаться, пошатываться под раскрутившимся на нем Федей, который видать не учёл старость копыт этого чуда техники. — Ух тыж ёпт! — выдал Лев что то на матерном, подскочив чтобы схватить шатающуюся лестницу. Под собой он такое не замечал, видать слишком невесомый. А вот под громилой Куликовы, да ещё неуклюжим как медведь, дай бог не скинет капризная, своего всадника. — А-АЙ! НЕ ТОРОПИСЬ, КУДРЯШ! — Федька визгует, замахав руками, будто пытается удержать равновесие. Гирлянда уже почти на гвозде, но он сам явно балансирует на грани. — Ты что, толкнул?! Я же говорил — не трогай! Сейчас как рухну — и весь зал будет в блёстках и драме! А Лев всё держит лестницу обеими руками, с недовольным прищуром смотря на друга. — Да ты там как слон в посудной! Двигайся аккуратней! — Аааай, да ну тя, шпинатное перепело, — Федька успокоившись, наконец-то вешает эту чертову гирлянду, с самодовольным видом спрыгивая вниз. — Вииидишь? Ничего серьёзного. Я же легок, как перышко. Вот, даже с высоты не грохнулся! — Да да. Так тебе и поверил. Слоняра. — Лев отошел в сторону, чтобы танк в прыжке не задавил, закатил глаза и усмехнулся. — Хэй, парни!! Шишкамордый, Кутузый, сюда идите. Вам партия новая подоспела! — Раздался в из сторону хриплый бас трудовика, что машет им из за кулис. Лев вздыхает, снова закатывая глаза. — Ну что, опять чей-то гений решил устроить шараду века? Тем не менее, он уже идёт к сцене, и ноги волочатся, будто каждый шаг — подвиг. Федька плетётся следом, все еще потирая спину после "не трудного" спуска со стремянки. — Слушай…черть, если там заставят петь — я сбегу первым. А ты прикрой. — обратился блондин к другу. — Только если ты возьмешь на себя монтаж света. Я больше не хочу трогать эту шаткую елку-гроб для физики. — Эй, Исаев! Куликов! — Снова зовет их трудовик. — Вы что там плетется как сонные мухи?! Я кого зову, а? Берите эти коробки с мишурой и тащите сюда! И не юлозьте только всё по полу, как в прошлый раз! Лев стонет сквозь зубы, а Федька уже хватает коробку, но делает это в своей излишне шутливой манере. — Ой… слишком тяжёлая для меня… Лёвушка, помоги бедному инвалиду! И прежде чем Лев успевает отказаться, Федька уже всовывает ему в руки эту гребенную коробку, что тот чуть не падает на пол вместе с ним. Исаев смотри, в торчащее месиво из блестящий серебряных лоскутков бумаги, средь которых, пол лёгкое шуршание, позвякивало что то стеклянное. Парень облокотил картонку на грудь, взявшись за донышко одной рукой, а второй, свободной, за кончик истерзанной проволоки, достал целую шеренгу из пожелтевших от старости, Новогодних, мигающих капелек, в рабочески которых он сомневался. — Погоди... Это ж старая электрогирлянда из кладовки? — спрашивает Марголев, поднимая взгляд на учителя. — Она же в прошлом году чуть не спалила весь спортзал. — И что с ней не так? — Сердито, даже обидевшись ответил Сергей Романович. — Отличная гирлянда, крепкая, как сталь. Я сам её делал в своё время. Кабель не растяните — и всё будет в порядке, не так-то просто её сжечь. А Федька, стоявший рядом, с довольным видом добавляет: — Вот, слышишь? — Да эта залупа ссожёт зал быстрее чем я кабинет химии! — возразил блондин. Учитель труда резко поворачивается к Льву, прищурившись. — Ах ты, химик-недоросль! Сам вон в кабинете трижды пылесосом тушил реакцию — и еще смеешь говорить?! Эта гирлянда — моя гордость! И будет на празднике. Точка. Парень лишь упрямо ищет жестянку с батарейкам и включателем, дергая маленький рычажок. Гирлянда мерцает раз… второй… потом один из огоньков пшш-бах! выстреливает искрой прямо в Федьку. — ОЙ! МАТЬ ЕГО! — Тот подпрыгивает, отбрасывая другую коробку, а та падает, рассыпая мишуру по полу. — ЫХЫХХЫХЫЫХЫХЫХ Лев злобно засмеялся, смотря как Федя скачет от искр. Тот подошёл к другу и приподняв голову до его уровня шепотом заговорил. — Ай ну ладно. Трудовика не переубедить. Найдём в аппаратуре чего поновее а это спрячем дай бог подальше. Куликов потирает затылок, задумчиво хмыкнув себе под нос. — Ээээ, смекалистый. Котелок то варит. — Он шмыгнул носом. — Ты только это…не выключай больше машину массового истребления ведьм. В ответ Лев лишь расплывается в широком оскале хитрожопого карлика, что явно задумал нечто неладное. Он показушно взял провод поломанной гирлянды и дернул выключатель. Кончик поддался паре искр, загоревшись малым пламенем, как импровизированный факел в руках мастера, укротителя огня. — Что? Боишься шёрсточки лишится, медвежонок? Федька поняв, что дело БУКВАЛЬНО пахнет жареным, тут же дал дёру, от блондинистого маньячилы который рванул следом. — А НУ СТОЙ СУКИН СЫН МУХАХАХАХАХА Шатен визжит, пятясь по залу, как комедийный герой из старого фильма. — НЕ-Е-Е! ТОЛЬКО НЕ ГИРЛЯНДА С ПРОКЛЯТИЕМ! Он ныряет за сцену — Лев за ним, всё ещё держа провод как боевое знамя. Мишура под ногами хрустит, шары подпрыгивают. И вдруг — вспышка. Гирлянда снова искрит, разгораясь густым костром прямо в руках. — А-АЙ! МЫ ЗАГОРЕЛИСЬ! Оба замерли, глаза как монеты... потом смотрят друг на друга, и ржут! Как два последних придурка на свете! На сердце уже не морозная буря, с тёплый свет — такой же, как завораживающие глаз языки пламени, танцующие под пол легким дуновением дыхания. Огненная терапия! А прописавший её был Куликов. — Ну ты… мать твою… химик неудавшийся… — выдал тот. Учителя уже решают орать на них или нет. Мальчишки подстрекают их «ЗАЖИГАЙ, ЗАЖИГАЙ», а девочки бьют ладонями по лбам, стыдясь и разочаровываясь в адекватности одноклассников. Лев, всё ещё с проводом в руках, откидывает голову назад и хохочет — настоящий, чистый смех. Редкий но искренний. — Сказал же, залупа ссожжёт зал! А вы же не слушали, Сергей Романович! Ха Ха, без обид. Учитель тяжко вздыхает, ворча отворачиваясь от всея цирка, и в тот же момент лёгкое дуновение стужённо воздуха, из открытого окна, погасает электрический факел. Фёдор, хмыкнув, пихает кудрявого локтём в бок, все еще пряча улыбку в рукав. — Вон, ребята на нас уже с осуждением смотрят. Думают, что у нас с тобой крыша поехала. — Да давно уже крыша-то слетела! Особенно у Льва!! — Подтверждающее крикнул один из одноклассников в их адрес. — Страшитесь! — С довольной кошачьей ухмылкой заявил парень, откидывая в сторону уже выключенную, не работающую гирлянды. Ну нафиг, еще обожжется сам. Он перевалился через край деревянной дощечки, стоящей к краю сцены, слегка склонив голову в бок. — Поехавший… как тот очкастый из фильма…а? Профессор Метёлкин, во! Федька, всё ещё хихикая, хватает с пола шар и бросает его в Льва целясь прямо в голову. — Даааа, гениальностью кудрей и безумием во взгляде! Лев едва успевает отмахнуться. Шар пролетает мимо, но цепляет за собой гирлянду на стене. Та медленно сползает вниз… потом и падает вовсе, с глухим шуршанием проводов. Тишина. Даже смех затух.. А после, откуда то от дверей, послышался голос Анны. — Ну что ж… Всё. Зал официально проклят. — Девушка слегка стеснительным голосом пробурчала, смотря на устроенный балаган. — Вы идиоты!! — Ворвалась Катя следом, шмякнув себя ладонью по лбу. Все одноклассники тут же поджали ушки, щенячьими глазенками ожидая своей участи. Но староста только вздохнула, больше не в силах терпеть их выходки. — Ладно уж, актеры погорелого театра. У нас ещё пару дней есть, закончите завтра. Но сейчас - хотя бы приберетесь за собой!! Все разом заныли, однако сопротивляться не стали. Вот и помогай потом, за бесплатные пятерки по русскому…

***

А дни всё идут, за окном уже вечер, зудящий мороз, на царственно синем небе всплыла пьяная на портвейне луна. И под гул голос, приглушенные дверью уборной, в зеркало смотрелся парнишка. Черные брюки, противно прилегающая к коже рубашка; неудобный бурый жилет на талии слегка свисал мешком, при этом облегая исхудалые плечи. И вот, Лев усердно поправлял отцовский галстук, который, еще дома, всучила ему мама со словами «Ну жених!» — с чем подростковая мордень была явно не согласна. То ли расстроенно, то ли сердито, Исаев всматривался в свое отражение. Юноша лишь сердито промычал, и забив на всё огромный болт, двинулся прочь — точнее, прямо в ловушку, под названием праздничный зал. Свет внутри выключили, смотри и спотыкайся, средь этой дымки, освещенный прожекторами и гирляндами. Из колонок, для плясок, трещат ‘молодежные’ русские песни: «Руки вверх!», «Ласковый Май», «Технология» и иногда даже песни «Кино» и «ДДТ». И людей там танцует, как дерьма за баней — то есть, много. Чем больше народу, тем меньше кислороду, и Льву буквально казалось что он задыхался средь этой шумной толпы. Не думалось ему, что такой малоусердный дискач, предложенный учителями на отвали, вызовет интерес у стольких школьников, хотя… наверное другого развлечения, в те времена у них и не имелось… Он зажимал, свои бедные уши, не из за отвращения к музыки, а из за громкости, скрипящей в ушах ножом по стеклу. Лица сменялись, с одно ну другое, теряясь из виду — и совсем не замечая одиноко стоящего в углу подростка. Не любил Лев это всё… шумных людей, чужой смех без причин, зимняя мрачность была сердцу не сколько приятней, сколько родней. И всё, не впервой ему так страдать — Каждый день словно пытка, и всё ожидаешь, пока твой палач не затянет веревку у шеи по самый узел. И все мы мы живём ради кого то… эх. Закатав рукава по локоть и сунув руки в карманы, Лев стоял оперевшись спиной об стену. А что ему? Никто не замечает, ему и так хорошо…в привычном одиночестве постукивая об пальцем ритм музыки. Ляг отдохни и послушай, что я скажу Я теpпел, но сегодня я ухожу Я сказал: успокойся и pот закpой Вот и всё, до свидания, чёpт с тобой Напевал он себе под нос. Мда, о позитивности музыки диджей видать не задумывался, пусть песня Марголеву и правда нравилась. И в этот самый момент кто-то кладет ему на плечо. Лев почти подпрыгивает, совсем позабыв что он не невидимка. Но это всего лишь Федя, с ухмылкой указывающий глазами на кого то в другом конца зала. — Эй. Это тебе. — Он кивает в сторону стены у которой стояла Анна. — С чего это вдруг? — Приподняв брови спросил Лев. — Сам бы ты догадался подойти, конечно... — Федька усмехается, качая головой. — И вообще, она уже двадцатую минуту стоит на том же месте. — Он легонько толкает его локтем в бедро, будто бы толкая в сторону Анны, и Лев недовольно буркнув, поддался жесту друга. Та стояла впритык к стене, в ряд сложив чёрные туфли — да сама, в простеньком, синем платье до колен. Этот оттенок, казалось идеально подчеркивал янтарный отблеск в карих глазах, вдумчиво, и даже тоскливо, устремившись в пол, пока тонкие пальцы сжимали уголки, накинутой от холода, явно чужой, бурой куртки. Вместе с густыми ресницами сонно ложащимися на щёки, как и малость растрепанной, прямо челкой, длинные локоны которой, были закручены в аккуратные, каштановые волны. Лев пошатнулся, не вытаскивая рук из карманов, словно ища в них опору. И что же делать? …Глупо было стесняться, не так ли? По крайне мере, если он так яро себя убеждал что не влюблен, то о смущении и речи не должно быть. А с другой стороны… достаточно ли он «хороший» человек, чтобы завоевать чье-то доверие? Разве он не та же самая уличная крыса, выброшенная на обочину жизни? Ничем не лучше Лёши или Картецкого… а может, и хуже — хах, куда хуже… Кто знает, не станет ли его внезапное появление последней каплей, опечалив вечер еще больше до этой прекрасной дамы. И будет он терзать себя до самой подноготной, выматывая душу чувством вины за некое чужое несчастье, в котором, быть может, и не было его вины, но от этого легче не становилось. Но Лев подошёл. Неуверенно, сомневаясь, обходя сквозь танцующих и намеренно делая вид будто изначально шёл не к ней, что бы передумав мог легко поменять маршрут. И вот Федя уже пропал в толпе, а до Анны оставалось пару шагов. — Что стоишь одна? Подружки танцевать не позвали? — Остановился он рядом с ней. Анна вздрагивает, когда парень появляется перед ней. На мгновение её глаза расширяются, будто она сама не ожидала его здесь увидеть. — Я... просто музыка слишком громкая. Она слегка склоняет голову в бок, и тихо, даже с лёгкой насмешкой, добавляет. — А ты, затерялся тут что ли ? Ты же ненавидишь это всё. — А… — Лев замялся, задумчиво почесав сзади шею. — Федька с собой потащил, а я отделаться не смог. Анна улыбается, чуть прикусив губу, пытаясь слишком наивно не улыбаться. Не смеяться, с не вписывающегося в атмосферу дискотеки, хмурого школьника. — Мне бы твою наглость. — Она качает головой, а потом указывает подбородком на танцующую массу. — Иди уже туда. Куликов тебя искать будет, потеряшка. — М… не хочу. — Кратко выпаливает он, пытаясь не менять безразличия на лице, и встал рядом с Анной, прижавшись спиной к стене. — Не люблю танцы. И вообще…глупо это всё. Анна удивлённо похлопала ресницами, а после, мягко улыбнулась, на то что Лев решил остаться вместе с ней, скрасив одиночество. Улыбка — словно пушинка, такая невесомая, и приятная на ощупь — душу щекочет, как пух ладони; и так не трудно сдуть её прочь, всего лишь струей прохладного ветра… Они молча стоят вместе, почти плечом к плечу, и просто смотрят на танцующих. Анна теряя улыбку, а Лев хмурясь, стараясь справится со своей неуклюжесть и неловкостью… однако они оба, погруженные в мысли, каждая, не менее мрачнее, и тревожней предыдущей. — Как…твои кошмары? Утихомирились? — Лев нарушил безмолвие, слегка повернул голову, отрываясь от пляшущей толпы. Анна тоже на миг выпадает из общей картины и отводит взгляд — в нем мелькает едва уловимая тень… — Лучше. Почти не мучают, — она слегка пожимает плечом, будто отмахивается от темы. Губы сжимаются, мамина помада едва смазывается в уголках, и Петрова тихо добавляет: — А твои? Блондин невольно задерживает на ней взгляд. Он подмечает легкую синеву под глазами, притомлённость, затаившуюся в них… Но во взгляде его нет холода, а напротив, в нем сквозит тревога, бережащее отвествевшую душу. — Забудь о них на вечер. Такая красивая, а с терзаниями на сердце. — Голос еле заметно смягчился, бесконтрольно. — А? — Анна удивлённо вскинула голову, смотря из под чёлки. Она ожидала услышать это от кого угодно, но не от Льва. — Что ты сказал? — Не заставляй повторять. — Лев тут же отвернулся и надул щёки, пытаясь казаться мрачнее, но зияющий румянец не веснушчатых щеках делал только хуже… Анна захохотала, широко улыбнулась, и сложив руки за, игриво вытянулась вперед, как будто пыталась разглядеть спущенное лицо мальчишки. И вновь отвернулась, хитрющем прищуром игриво перекатываясь с пят на носки. — Видишь вот тех бумажных лисичек и зайчиков на ёлке? — Она кивнула в сторону пышной, хоть и не слишком высокой новогодней ёлочки — нарядной, словно вытащенной прямиком из детской сказки. Та была с головы до пят укутана в ту самую, чёртову мишуру, пережившую не один праздник, и с импровизированных на скорую руку украшений. Среди них особо выделялась бумажная лента, вырезанная в форме лесных зверей, что соизволили прийти на маскарад. Эти забавные мордочки светились на фоне густой, блестящей хвои; серебристые ленточки, вплетенных между ветвей, вспыхивали искрами, отражая тёплый свет гирлянд. Рыжие лисички скалили клыки, хищно облизывая мокрые от снега носы, а через ряд, затаившись среди веток, пушистые зайчики будто жалобно молили о пощаде, прося не быть съеденными в этот праздничный вечер. — Я сама их нарисовала. — Гордо заявила Анна. — Катя сказал что у меня руки золотые! Лев глянул на ёлку, и невольно прыснул со смеху. — Красиво. Хорошо рисуешь, правда! Но…почему именно животные? — Как почему? Они главные обитатели с опушки! Вот смотришь, и как будто в сказочную тайгу попал. Зверята, вообще то, в зимние праздники пляшут, хороводы водят. — Это… как то по детски, нет? — Всё ещё с улыбкой на губах, пробурчал Лев. — А разве мы с тобой уже взрослые? — Хах…и не поспоришь же. — Тогда, присоединишься на танец? — Она слегка толкнула Льва в рёбра, а после отскочила, маняще вытянув руку. Юноша был явно в замешательстве, даже загнан в тупик подобным вопросом. В отличие от высоких и атлетичных соратников, вокруг него не крутились девчонки, не смущались от улыбки, не шептали о нём в своих шургульских группках… ну только если это были не сплетни, или того хуже — гадости, корове средь словесного поноса терялись как в бермудском треугольнике. И вот теперь гадай, просто так ли ему кто то предлагает потанцевать? Лев удивленно поднял брови, как бы иронично хмыкнув. — Со мной? С чего это вдруг, зайчих? — Как как почему? Потому что ты первый, кто не смотрит на меня как на призрак. — Она вновь склоняет голову в бок, уже чутка настойчивей. — Ну же! Лев уже было открыл рот, на языке крутится своевольно грубый отказ, но неловкое чувство заставляло сдержаться. А может он и не хотел отказываться вовсе? Вот дурак… Исаев поджал губы, перевёл дух, ведь уже понимал — насколько отдаленным казаться бы он не пытался, он оставался всё таким же простым мальчишкой, как и те чье головушки мелькали в толпе старшеклассников. До безумия глупым и непослушным, раздувая переполненную отечественной гордость грудь как грёбанный упёрты петух. — Чёрт с тобой! Ладно. — тот оттолкнулся от стены и наконец достал руки из карманов, положив собственную, теплую ладонь в её. Она нежная, мягкая. Но холодная, пальцы почти мёрзнут. Может она также, как и Лев, неуверенна в себе, или попросту слишком долго просто стояла под открытым окном. И в этих хрупких ладонях таилась большая сила — больше чем вес бело кита, и воля повыше самого Эвереста, поджегшая пламя в ещё не потускневших, карих глазах. На танцполе играла всё ещё относительно энергичная музыка. Лев потащил её за собой, сплетая пальцы меж собой. — Давай поэнергичнее уж, зайка. А то боюсь развалишься как фарфоровая куколка. — хмыкнул он, пытаясь отшутиться. — Ты ещё меня в бою не видел, котик! — Она усмехнулась, запрудившись на месте как юла. По сравнению с другими парами, они были явно неуклюжи… кому то медведь на ухо наступил, а кому то на ноги, которые все время норовили заплестись, зацепиться об туфли. Неумелые выкарючивания руками под музыку были больше похоже на размахивание крыльями общипаного воробья, или выпенрёжнияество индюка, решивший что он скорее не птица, а громоздкий хищник — настолько нелепо казалось Лев танцевал. А Анна и вовсе, согнув руки и ноги в колонку от локтя, двигала конечностями как железяки, решив что будет куда круче повторить кардебаллет иноземных роботов, из того самого любимого мульта с измусоленной кассеты. Я на тебе, как на войне. А на войне, как на тебе. Но я устал, окончен бой. Беру портвейн, иду домой. Уже во всю гремели последние минуты песни, самые бодрые и звонкие, затягивая танцевать под волшебную рок гитару, с динамичной, и при этом знакомой, печальной мелодии о прошедшей любви. Анна вновь схватила Льва за руку — её платье кружиться, словно парашютик, от каждого поворота, от каждого раза как та закручивалась прямо ему в руки, и обратно вон, походя больше на раскрывающийся василёк. Окончен бой, зачах огонь И не осталось ничего! А мы живём, а нам с тобою повезло на зло! А сам Лев, неуклюже мотал головой и бедрами, в аккуратно облегающих его ляхи брюках. Длинные волосы качались из стороны в сторону, сплетаясь в неподвластное гнездо лишь сильнее. И он подпевал, во весь голос, пытаясь расслышать его сквозь грохот колонок, вовсе не скрывая юной, искренней улыбкой — голос...чуть ли не схожий с оригинальным. Такой же высокий и звонкий, с легкой хрипотцой от количества выкуренных сигарет. Анна смеется, волосы развеваются, свет ловит блики в ее глазах. Лев кружит её чуть резче, не веря своему собственному сознанию, что это вообще происходит. Музыка бьет в уши. Толпа вокруг становится ка как бессмысленное размытое пятно цвета и шума. А они — посреди всего этого: два чужих одиночества, нашедших уголок тишины среди грохота. Когда песня обрывается на последнем аккорде, безмолвие наступает, слишком резко. Чудилось, что мелодия до сих пор играла, просто куда тише, где то в глубине мозга. Оба застывают, словно ледяные статуи. Тяжело дышат; и не успели они набрыкаться вдоволь, как джиджей включает шарманку на подобии медляка. — А вот и хит вечера! — доноситься голос из за парты с древним компьютером еще с мезозойской эры, в заднем правом углу зала. Лев даже вздрагивает. Не знает что делать. Как танцевать, как ставить руки. Анна кладёт ему кисти на плечи, и чуть сжимает пальцами уже весь помятый ворот рубашки. — Просто двигайся как я. — вполголоса велела она. Лёва послушно, и пусть неуверенно, обхватывает девушку за талию. Одна ладонь медленно скользит к её спине, притягивая чутка ближе, почти обнимая — аккуратно стеснительно, будто … что она вот вот исчезнет. Что всё резко превратиться в ночной кошмар и ничего на самом деле не было. Что нету такой девочки по имени Петрова, и весь этот пропитанный юношеством вечер, окажется бредовыми грезами так и не очнувшегося от кошмарного вечера, залитым потом и кровью черствого сердца, застывшего механизма часов, который вот вот выпрыгнет из грудной клетки вон, унеся за собой все заржавевшие трубы и запылившиеся шестеренки. Под тихий медляк, вороньими крыльями унесённые проблемы, вновь закрадывались в черепушку; словно дикие звери выцарапываю раны на промёршей плоти, заставляли вновь учуять тот отвратительный металлический запах розового снега, как будто по той самой, желанной, сказочной тайге, измазоленными лапами прошёлся сатана. Льву лишь хотелось прижать Анну крепче, спрятаться в её объятьях, и не отпускать, укутавшись в чужом тепле, простой, человеческой любви. Легкий запаха её волос, из мыльного покупного шампуня, превратился в подобие аромата свежего букета весенних цветов; черная ленточка, на синем платье, оплела его пальцы, голова лежала на при согнутом плече — оно успокаивало, не его одного. И не важно насколько мрачной тенью отлетались из мысли, из сожалей и прошлого, терзающих душу тревог, ведь дальше всё будет у них хорошо… Наверно, когда-нибудь, закончатся муки, затихнут морозы и наступит весна — всё хорошо, всё наладиться, и жизнь пойдёт своим чередом… Где-то далеко раздается смех. Чья-то бутылка с побрякиванием падает на пол. А они всё стоят; замерев в танце, будто время остановилось. Но мелодия рано или поздно закончится, и они вскоре поймут, что громкий клич из толпы принадлежал никому иному как Феде, что становился всё ближе и ближе. Оба подростка, как током ударенные, отскакивают от друг друга, вновь нацепив беспрестанные лица… — Хей! Санта Барабара, чо там у вас!? — Подбежал Куликов — Куда вы пропали? — Никуда. Тут были. — сухо выпалил Лев, возвращаясь к привычному злюке буке, пряча кисти в сложенных на груди руках. Федя на секунду замирает, переводя взгляд с Льва на Анну и обратно. — О, ну… вам, типа, не мешаю? — ухмыляется он, поднимая брови и потирая затылок. — Агх… не начинай. — Да шучу я…— Фалька смешливо трясет головой. —Вы только это…не делайте ничего неприличного тут в темноте. Лев раздраженно сжал кулаки и с матерным кличем злобного гнома пинданул Федю под зад. — Мудила! — не всерьез а просто из раздражения выдал кудрявый. — Вот зря гирляндой тогда не задушил!! — Ай ай ай ай ай ай айййй!! —Фёдор подпрыгивает, хватаясь рукой за пострадавшую часть. — Хей! У тебя носок острый. Как жалом в жопу! — А вот нехуй выкобениваться! — Лев лишь сильнее сжал кулаки. Анна раскрыла глазёнки, в какой-то момент вообще потеряв нить сия повествования. Она лишь нахмурилась, как строгая мама, сунув руки в боки. — Агх, вы как дети малые! Щас опять всё разнесёте! — Она посмотрела на непослушных мальчишек, и резко, но крепко поймав Льва в ловушку, чтоб тот не набросился бить морду шатену. — Э?… Федя уставился, глаза как копейки, да хлопает ими. Но поняв ситуацию, ехидная улыбка расползлась по его лицу. — Ооо, у нас чо, сеанс обнимашек!? — Нет!! - возразил Лев. — Держи его! Держи! — Лишь больше подстрекала Анна. — Поймал! — Вскрикнул Федя обвив свои лапища вокруг плеч друга. — Агх кпжрждп…— Злостные посылы блондина превратились уже в неразборчивое фырканье посреди брыкание в попытках выкарабкаться из капкана из больно назойливых и тактильных друзей. Но что уж… вновь приходиться с выходками из мериться. Все равно он от них не избавиться. *** У всех ведь когда-то, в не особо задрыпавных, и бедных школах, стояла та самая забытая парта, как стенд патриота, напротив такой же забытой стены — красные рамки, чёрно-оранжевые ленты, обрамленные звёздами, цитаты которые никто не читает. За облупившимися уголками и потускневшим стеклом, мелькали бесцветные портреты людей, смотрящих прямо и строго, будто сквозь десятилетия. Под фотографиями — имена: Жуков, Матросов, Космодемьянская, Маресьев и парочку местных честных героев, о которых никто особо и не вспомнит. Сверху, крупными буквами было написано: «Герои Великой Отечественной войны». Ниже, что то вроде типичного слогана, выцарапанный еще советским шрифтом: «Никто не забыт, ничто не забыто». Учителя без умолку могли вещать нам о подвигах, выпятив груди, горделиво, будто побывали на поле битвы сами. А ученики каждый раз, проходили мимо, лишь мельком бросая свой взор на завораживающе холодные лица. Холодные…как их трупы, что нынче безмолвно покоились в земле. Все эти люди познали войну. Видели мир изуродованный чьими извращенными идеями, властью и мечтанием, горем и скорбью. В их очи не смотря, боятся лишь вспомнить, и даже осознать, насколько беспредельно жестоки способны быть люди. И сейчас, чем же мы от них отличаемся? Зверье есть зверье, не надо быть гением чтоб это понять. Ах, эти герои, у мушки огнестрела, сами на прицеле, наверное такие же были добрые люди, как Капитан Клетчиков, иль дядя Паша. Благородные и строгие, верные делу. Шею свернут любым негодяям, лишь бы добиться той справедливости. И все мы героев ценим, им подражаем, но Льву приходила противная мысль, что был негодяем наподобие своего отца. С невидимой кровь на дуле, руках и плечах — не с тем героизмом, беспризорным и искренним, а скорее с порочным и аморальным. Бесило, так бесило, до неузнаваемости, но изменить себя Исаев никак не мог, и уже смирившись кличей «испорченного», крутил свою жизнь во все обороты, лишь бы так кровь не стала реальной. Фёдор сидел рядом, облокотясь на подоконник, а Анна, на нём же, сидела по правую руку. Оба молча взирая на лица, которые с привычки упускали из виду. — И то есть…эти гандоны уже который день у дворов наших шастают? — Оторвавший свой взгляд, переспросил Фёдор. — Уже неделю. — Мрачно ответил Лев. —Ну…судя по рассказам полиции, ещё дети от туда пропадали. Всех возрастов. — И разве вы двое, совсем не боитесь? — С потускневше усталым лицом спрашивает Анна. — Боюсь!? Я!? Да ты шоооо…конечно, мать твою!! А что если родных на органы порубят?! Яб им, блять, вмазал бы! Мыж не лыком шиты! — начал егозить Фёдор, размахивая кулаками как укушенный. — Ага, и как ты это делать собираешься, гений? — Фыркнул Лев. — Не ну а чо!? — Он лишь сильнее нахмурился, не найдя на вопрос точного ответа. Но его Лев понимал, его волновали эти гады не меньше. Ладно разбойники, воры, пьянчуга — а это уже была организованная банда маньяков, что кромсают детишек как свиней на сало. И им никто не поможет… никто не спасёт. И ведь эта опасность витала в воздухе, в каждой секундой становясь тяжелее, не давала и двинуться, будто холодное лезвие уже стояло в притык. Сегодня или завтра они придут за нашими братьями, сестрами, за дворами, опрыскивая ужасом, как стая голодных волков. Анна по странному молчала. Смотрела куда то вдаль, с больно умным видом. Она поджала губы, впила пальцы в ладони, и терпким, слегка хрипловатым голосом выдала: — Если у нас смеют родные уходить за порог, и никогда не возвращаться, то почему мы снова должны терять близких? Вы как хотите…а я это так просто оставлять не собираюсь! Парни застыли. Это уже не про деньги, и не про счастье — это про честь. За их знакомых, друзей, за район. И Лёва видел, как в глазах его соратников загорался неутомимый огонёк мести… — Да! — Выдал Федя, вскочив с подоконника. — Почему бы нам не стать своими героями? Так же как эти люди? — тот мотнул головой сторону стенда. — Отмутузим их хорошенько, и милиции сдадим! — Да вы точно сдурели.— прошептал Лев. — Это ты сдурел, котелок! — Федя резко бьет кулаком по стене. Не сильно. Просто чтобы звук был. — Это наша война, понял? Значит, и мой долг туда шагнуть. Я с тобой… как в детстве, помнишь? И за мелкого Ваню Агафонова отомстим! — А я — за вас обоих.— Без улыбки, серьезно, заявляет Анна. — Да вы глупцы! — Нет! — Возразила она. — Мы тщательный план придумаем. И ещё людей позовём. — Шайку Картецкого возьмём! Свои ребята. — Добавил Федя. — Но я с ними рассорился…— хрипло продолжал упираться Лев. — Эу…— Федя склоняется ближе, и смотрит в глаза, холодные, серые, уже без привычно озорного лучика. — На войне все братва, все команда. У нас разве есть ещё выбор? Лев пождал губы и нервно сглотнул. Нет… не видел он другого выхода: Идти самим сейчас, или после последствия расхлебывать. Желаемая месть обливала жаром, тем сжирающим изнутри вены керосином. — Хорошо. Пусть будет по вашему. —наконец-то согласился Лев, и перевёл взгляд на Анну. — Ты точно хочешь с нами? — Я пойду. — Отрезала Анна, хмуро сдвинув свои брови.— Всё равно понадобиться время найти их базу. А я ещё бинтовать умею. — С легкой гордостью заявила она. Лев даже хмыкнул, умиляясь ее самоуверенностью на этот факт. В этом было что то забавное, и даже что то очаровывающее, в том какой сильной была застенчивая девочка. — Скорее всего, В возле железнодорожного, на стыке с Советской улицей. Там же где Аньку нашли. Нужно будет втихаря обрыскать, ещё ментам не попасться. — Он вновь помрачнел — Тогда выдвигаемся завтра, на рассвете. Пока туман — нас не заметят. — добавляет Федя. Вновь наступило неловкое молчание. Анна полезла к своей старой, явно маминой сумке, рыская в ней и что ища. Она вдруг достала оттуда небольшую бутылку, с разноцветной наклейкой, и пару картонных стаканчиков-одноразок. — Алкоголя у меня по явно причине, увы, нет, но есть газировка. Так что, выпьем? — За что? — спросил Лев, и тут же получил нехитрый ответ. — За здоровье.