«Принцесса в башне»

Холодное европейское утро XIX века стелилось над поместьем, принадлежащим одной из богатых семей. Серый туман ещё клубился над зелёными полями, лениво обвивая деревья, а капли росы, словно рассыпанные бриллианты, держались на траве. Внутри же большого каменного дома, с высокими окнами и строгими линиями фасада, жизнь текла совсем по-другому — размеренно, выверено, словно каждая минута расписана и занесена в дневник хозяйки дома. Здесь не было места случайностям, не было простора для мечтаний. Всё должно было соответствовать правилам, приличию и ожиданиям общества. В этом доме жила она — Рагата. Девушка, которой судьба подарила внешность столь утончённую, что даже строгие тётушки и ядовитые соседки-сплетницы на званых вечерах не могли не признать: «В ней есть нечто особенное». Красные кудрявые волосы мягко спадали на плечи, яркие, словно языки пламени, они резали взгляд среди привычной бледно-русой или тёмной гаммы аристократии. Чёрные глаза — глубокие и блестящие, как обсидиан, казались полными тайн, хотя сама девушка редко позволяла кому-то заглянуть в их глубину. Лицо у неё было изящным, словно у фарфоровой куклы — гладкая кожа, тонкие черты, утончённый овал лица. С первого взгляда Рагата напоминала принцессу из старых сказаний, но не ту, что улыбается на балу в окружении поклонников, а ту, что томится в высокой башне, отрезанная от мира. Именно так и ощущалась её жизнь. Родители Рагаты принадлежали к старинному роду. Отец, человек занятый и равнодушный, большую часть времени проводил в делах, иногда уезжал в столицу по торговым вопросам, а иногда просто сидел в своём кабинете, не проявляя особого интереса к дочери. «Пусть жена воспитывает ребёнка, как положено», — говорил он, и этим всё ограничивалось. Мать же, напротив, вложила в Рагату все свои амбиции, все свои требования к идеальной дочери, которая должна была блистать в обществе и никогда не давать поводов для пересудов. Каждый день Рагаты был расписан по часам. Утром — уроки танцев, где строгая наставница бесконечно поправляла её шаги и осанку. Затем — чаепитие с матерью и приглашёнными дамами, на которых Рагата должна была улыбаться, вежливо кивать и поддерживать светскую беседу, не позволяя себе ни единой ошибки. Позже — занятия музыкой: клавиши фортепиано звенели под её пальцами, и хотя она умела играть достаточно хорошо, в её исполнении не было радости — только привычка и долг. Затем — уроки вышивания или чтение рекомендованных книг. И всё это сопровождалось строгим взглядом матери, всегда готовой указать на малейший промах. «Не сутулься, Рагата. Подними голову. Не смей показывать усталость. Держи улыбку. Ты должна быть примером», — эти слова повторялись бесконечно. Со временем девушка научилась механически улыбаться, держать спину прямой и двигаться с грацией. Стороннему наблюдателю казалось бы, что перед ним идеальная юная леди. Но под этой выученной оболочкой скрывалась усталость и тоска. Дебют Рагаты в высшем обществе прошёл… странно. Её внешность затмила всех остальных девушек того вечера: красные кудри и кукольное лицо не могли остаться незамеченными. Но сама Рагата предпочла держаться в тени, не вступать в длинные разговоры и не улыбаться каждому встречному кавалеру. Она будто боялась света, пряталась от него. Поэтому, несмотря на первые восхищённые взгляды, после бала о ней почти не говорили. Она не стала предметом сплетен или слухов — и для матери это было разочарованием. Общения у неё так и не появилось. Остальные аристократки были жадными до чужих секретов, любили пересуды и мелкие злые насмешки. Однажды Рагата попыталась присоединиться к их кружку, но быстро поняла, что им не нужны друзья — только жертвы для сплетен. Она отступила и больше не пыталась. И всё же у неё было то, что делало жизнь хоть немного сносной — её хобби, её маленький тайный мир. Рисование. В дальнем углу поместья, за дверью, куда редко заглядывала мать, находилась её особенная комната. Она не была богато обставлена — напротив, выглядела почти пустой. Белые стены, маленькое окно, откуда в комнату лился тусклый дневной свет. У окна стоял мольберт. Рядом — простой деревянный стул, на котором она сидела, подол своего платья аккуратно сложенный на коленях. Ни картин на стенах, ни мебели, ни украшений — только холст, краски и тишина. Это было её убежище. Здесь не требовалось улыбаться. Здесь не следили за её спиной и походкой. Здесь она могла быть просто собой. Она брала кисть в руки и медленно проводила линию за линией. На холстах оживали пейзажи — поля, которых она не могла коснуться; зверушки, которых ей не позволяли держать в руках; образы людей, которых она видела только мельком. Иногда она рисовала и себя — маленькую фигурку в углу, почти незаметную, затерянную среди мира. Для неё рисование было единственным воздухом. Иногда ей позволяли кататься верхом на лошадях, и это тоже приносило радость. Ветер трепал её волосы, сердце билось быстрее, и в эти мгновения она чувствовала себя живой. Но это происходило редко. Чаще её держали в стенах дома, где каждый её шаг был предсказуем. Сидя в своей комнате перед мольбертом, она часто думала: «Жизнь… когда же она начнётся по-настоящему?» Со стороны её занятие выглядело почти театрально: прекрасная юная леди, словно из сказки, сидит в комнате и пишет картины. И в этом было столько же красоты, сколько и трагичности. Казалось, будто она действительно принцесса, заточённая в башне, и её картины — единственные окна в мир, которого она никогда не увидит.

***

Недавно у Рагаты был день рождения. В поместье устроили пир «на весь мир». Казалось, весь округ собрался, чтобы засвидетельствовать богатство и щедрость хозяев. Двор утопал в светильниках и гирляндах, окна сияли огнями, столы ломились от изысканных блюд: жареные фазаны, подносы с виноградом и гранатами, карамелизированные орехи, редкое вино, привезённое из-за моря. Оркестр занимал угол зала и непрерывно играл то вальсы, то лёгкие мелодии, создавая шум и движение, словно праздник не мог позволить себе остановиться ни на минуту. Но, как это часто бывало, всё великолепие было не для неё. Не для именинницы. Пир был устроен ради гостей — чтобы они видели, какие богатые, могущественные и щедрые хозяева этого дома. Чтобы потом пересказывали: «Ах, вы бы только видели, как они умеют устраивать праздники!» Подарков было много, коробки в блестящих упаковках складывались стопкой в углу, но даже они были скорее знаками внимания ради приличия. Большинство гостей дарили вещи, которые больше украшали поместье или подчеркивали статус семьи, нежели радовали саму Рагату. Позолоченные безделушки, фарфоровые статуэтки, украшения, выбранные по вкусу дарителей, а не самой девушки. Во время праздника о ней вспоминали редко. Да и то — только тогда, когда её отец, слегка поддавший вином, встал и произнёс тост. Он сказал несколько дежурных фраз о том, какой она «драгоценный цветок семьи», поднял бокал, гости чокнулись, улыбнулись, а потом разговоры вновь перетекли к привычным темам: политика, земли, сплетни. Сама же Рагата сидела в стороне, у окошка. За окном сгущались сумерки, небо переливалось золотыми и пурпурными оттенками заката, туман медленно стелился над полями. Она жадно впитывала картину — каждую деталь, каждый перелив света. В её памяти это складывалось в будущий набросок: как отражается свет в траве, как темнеют контуры деревьев, как мерцают окна карет у ворот. Ей нравилась эта оболочка красоты. Яркие ткани платьев, искры украшений, смех, музыка, огни. Но за этим всем она видела и другое — то, что пряталось за блеском: холодные взгляды, едва заметные жесты, намёки, переплетённые в сети интриг и соперничества. Здесь, среди улыбок, царила жестокость. И чтобы не думать об этом, она просто позволяла себе любоваться — пусть хотя бы этой оболочкой. В какой-то момент её внимание привлёк разговор матери с родственниками. Они стояли недалеко, и слова отчётливо доносились сквозь музыку и смех. Родственники восторженно обсуждали картины, которые увидели где-то в поместье. Кто-то заметил: «Ах, как же это утончённо написано!» Другой вторил: «Удивительно, что у молодой девушки такой талант». Мать Рагаты сухо усмехнулась и сказала: — Это всё так… пустяки. Наброски, которые сделала моя дочь. У неё, знаете ли, бывает слабость к кисти. Но, раз уж вам понравилось… возможно, стоит уделить этому больше внимания. В её голосе не было тепла, только расчётливость. Для матери даже талант дочери был лишь инструментом, который можно использовать, чтобы вызвать восторг у других. Вечером, когда шум праздника стих, мать вошла в комнату Рагаты. Её шаги были мягкими, но взгляд — как всегда строгим. — У меня есть для тебя подарок, — сказала она, опустившись в кресло. — Я решила нанять тебе натурщика. Несколько сеансов, чтобы ты попробовала писать картины с живой модели. Это дорогое удовольствие, ты понимаешь, но если уж твои поделки могут вызвать похвалу, пусть это будет достойно. Слова матери прозвучали, как всегда, не как забота, а как распоряжение. Рагата слушала рассеянно. Она не почувствовала ни благодарности, ни радости. В её сердце не было ни искры удивления. Слишком часто всё, что исходило от матери, сопровождалось давлением и ожиданием. Девушка устала реагировать. Она научилась просто слушать и не слышать. — Да, матушка, — только и ответила она, глядя в пол.

***

Прошло три дня. В поместье началась какая-то суматоха. Слуги бегали туда-сюда, вытирали пыль даже с дверных ручек, готовили зал. Рагата лишь пожала плечами. Она решила, что, наверное, опять приедет какой-то важный аристократ к отцу, или мать решила устроить ещё одно скучное чаепитие. Но когда служанка вошла в её комнату и сказала: — Сударыня, вам следует нарядиться. Сегодня приехал кто-то важный… для вас, — Рагата замерла. Для неё? Она устало вздохнула. Наверняка мать придумала какой-то новый способ выставить её перед гостями. Возможно, это будет ещё один показательный вечер, на котором ей придётся улыбаться и кивать. Однако, выйдя на крыльцо, она остановилась. Перед поместьем стояла новая карета — не из тех, что обычно приезжали сюда. Тёмное дерево, резные украшения, медные фонари поблёскивали на закате. А рядом — ослепительный белый конь, чья грива сверкала так, будто была соткана из серебра. У Рагаты даже дыхание перехватило: ей всегда нравились животные, и конь показался ей почти сказочным. И тогда она увидела его. Из кареты спустился молодой мужчина. Высокий, с лёгкой грацией движений, словно сам знал, что каждый его шаг наблюдают. Его волосы — насыщенного фиолетового цвета, струились мягкими прядями, контрастируя с чёрно-жёлтыми глазами, в которых играла хитрая, почти дерзкая искра. Но больше всего внимание привлекали его кроличьи ушки того же фиолетового оттенка, слегка шевелившиеся, выдавая его настроение. Они придавали его облику одновременно необычность и какое-то хищное очарование. Лицо его было смазливым, будто созданным для того, чтобы позировать художникам. Лёгкая ухмылка тронула его губы, когда он встретился взглядом с Рагатой. Он сделал шаг вперёд, изящно поклонился и, не сводя с неё глаз, поднёс её руку к губам. — Моё почтение, сударыня, — произнёс он мягким, чуть насмешливым голосом. — Позвольте представиться. Моё имя Джекс. И отныне я — ваш натурщик. Он всё ещё держал поклон, по-прежнему с этой хитрой ухмылкой на лице, будто знал, что уже успел выбить её из равновесия. А Рагата… растерялась.