Набросок

Когда гость был торжественно введён в дом, а затем — в глубину коридоров особняка, служанка поспешно отворила перед ним высокую створку двери. Именно за этой дверью располагалось место, которое Рагата считала своим прибежищем — её «маленький мир», укрытый от роскоши и давящего блеска дома. Они вошли. Джекс, едва переступив порог, скользнул внимательным взглядом по комнате. Он, привыкший к мастерским столичных художников, наполненных палитрами, гипсовыми фигурками, скульптурами, эскизами, заметил, что здесь царила почти непривычная скромность. Белёсые стены, большое окно, свет падающий сквозь тонкий полупрозрачный тюль, мольберт, аккуратно приставленный к окну, деревянный стул, несколько стопок бумаг с карандашными набросками, и в углу — несколько незаконченных картин. И всё. Никакой роскоши, ни позолоты, ни дорогих украшений. Он хмыкнул, но не грубо, а так, чтобы зацепить её лёгкой усмешкой: — Забавно… В доме, где каждая стена словно соревнуется в пышности с соседней, у вас нашлась комната, которая напоминает… пустую коробку. Сказал это он с почтительным оттенком в голосе, но всё же так, чтобы в её ушах прозвучала лёгкая насмешка. Рагата, впрочем, не ответила сразу. Она стояла чуть поодаль, опустив глаза к полу, и будто бы не знала, что должна сделать в эту минуту. Для неё всё происходящее выглядело странным: в её покой, в её укрытие ввели чужого мужчину — да ещё и столь дерзко обворожительного, с ухмылкой, явно привыкший быть в центре внимания. Джекс тоже не знал, что именно они должны делать. Минуту они стояли в молчании. Он, переминаясь на месте, слегка дёрнул ушами — привычка, от которой никак не мог избавиться, — и приподнял бровь, глядя на Рагату. Она же, с поникшими плечами, казалась потерянной, словно сама не понимала, зачем его сюда привели. Тишину нарушил он, не выдержав: — Скажите… вы так удивлены моему появлению, что и слов найти не можете? Или же… вы просто немеете от моей безмерной красоты? Он сказал это с такой серьёзной ухмылкой, что фраза прозвучала как настоящий вызов. Рагата вскинула на него глаза — сначала округлившиеся от удивления, а затем сузившиеся в недовольстве. Она молча смотрела на него, будто решая, смеётся он над ней или всерьёз. Джекс же продолжал смотреть с нарочитой самодовольной улыбкой. — Невероятно, — добавил он, театрально вздохнув. — Я-то думал, что привык к женским взглядам, но такой ошеломлённой тишины — ещё не встречал. Он ждал ответа, но её молчание и взгляд, полный сдержанного раздражения, были красноречивее слов. В конце концов, он махнул рукой и пробормотал: — Ладно, придётся начинать самому. И он направился прямо к мольберту. Встал у пустой стены рядом с ним и, будто в полном хаосе, стал изгибаться в разные стороны, пробуя то одну позу, то другую. То поднимал подбородок, то облокачивался на воображаемый стол, то изображал трагическую задумчивость. При этом он время от времени бросал на неё взгляды — вопросительные, с вызовом: «Ну, что, нравится?». Рагата смотрела на него, и её лицо постепенно теряло строгость. Наконец, она отвернулась, прикрыла рот рукой, чтобы не выдать себя, но плечи её предательски задрожали. Джекс заметил это. Он нахмурился, чуть распрямился и спросил уже вслух: — Простите… вы смеётесь? Она попыталась сдержаться, но, когда снова взглянула на него — с его серьёзным видом, с кроличьими ушами, которые слегка наклонились в сторону, и с явно неуклюжей позой — больше не выдержала. Смех вырвался сам собой. Лёгкий, звонкий, чистый. Он эхом разлился по комнате, будто заполнив её пустоту. Рагата смеялась искренне, по-детски, не думая о том, как выглядит. Джекс же застыл в шоке. Его, одного из самых востребованных натурщиков столицы, привыкшего к тому, что женщины и мужчины с обожанием смотрят на него, вдруг осмеяли? И не кто-нибудь, а аристократка? — Да уж… — протянул он, закатив глаза и фыркнув. — Великолепно. Смеяться с натурщика — высшая форма благодарности, я полагаю. Но Рагата уже не слышала его сарказма. Она выдохнула, постепенно успокаиваясь, и, всё ещё улыбаясь, произнесла: — Простите. Простите меня… Я сейчас вернусь. И, не дожидаясь его реакции, вышла из комнаты. Джекс остался один. Он обернулся ещё раз, обводя взглядом её мир. Стены, окно, мольберт. На полу, прислонённые к стене, были стопки листов. Он подошёл и присел, перебирая зарисовки. Наброски цветов, лошадей, деревьев. Были и человеческие лица, тонкие, изящные. Почерк был явно не дилетантский: он видел руку того, кто влюблён в детали. В этот момент дверь снова тихо отворилась. Рагата вернулась. Теперь она была уже не в пышном светлом платье, которое мать велела надеть ради «важного гостя». Она переоделась в чёрное, более простое и удобное платье, которое облегало её фигуру естественно, не утяжеляя. Волосы, прежде уложенные в изысканную причёску, теперь были собраны в строгий, но аккуратный пучок. В руках она тащила деревянный стул, пытаясь ногой закрыть дверь. Джекс поднялся и молча подошёл, легко взял стул из её рук и поставил его на место. Он глядел на неё чуть прищурившись, с лёгким интересом. — А это что за преображение? — с усмешкой произнёс он. Рагата села на стул и спокойно ответила: — В таком платье удобнее. И если испачкаюсь — будет не так заметно. Она не смотрела на него, просто говорила, словно это самое обыкновенное объяснение. — Ах вот оно что… — Джекс хмыкнул, качнув головой. — Какая-то вы… слишком логичная для аристократки. Рагата лишь бросила на него короткий взгляд — и уселась за мольберт, опуская кисть в руки. И они замолчали. Оба сидели в комнате, напротив друг друга, и не знали, с чего начать. Она не была готова — он тоже. Рагата всё же набралась смелости и произнесла негромко, почти шёпотом: — Просто… сядьте так, как вам удобно. Как обычно сидите. Смотрите в окно… Я пока попробую приловчиться к вашим линиям. Джекс едва заметно приподнял бровь, но спорить не стал. Он устроился на стуле рядом с окном, закинул ногу на ногу и, положив руку на подлокотник, повернулся лицом к свету. Взгляд его устремился наружу — туда, где сад уже начинал погружаться в сумерки. Для Рагаты это стало неожиданным облегчением. Он больше не сверлил её глазами, не подшучивал, не выводил из равновесия. Ей стало проще дышать, а кисть — увереннее лежать в пальцах. Всё же это был её первый опыт работы с живой моделью, и, разумеется, она смущалась. К тому же никогда раньше никто не присутствовал рядом в тот момент, когда она рисовала. Рисование для неё всегда было делом уединённым, интимным, почти тайной, — а теперь рядом с ней сидел человек, чужой, новый, слишком яркий. Она подняла взгляд на него. И… задержалась. Его профиль был чётким, словно вырезанным из камня, но при этом живым, тёплым. Лёгкая линия носа, уголок губ, что чуть-чуть подрагивал, словно он вот-вот снова ухмыльнётся. Тёмные фиолетовые волосы мягкими прядями падали на лоб, а уши — эти странные, непохожие, трогательные кроличьи уши — были подрагивающими акцентами в его облике. В золотистом свете заката его глаза, даже обращённые к окну, отражали что-то глубокое, скрытое, большее, чем привычная бравада. Она поймала себя на том, что слишком долго смотрит. В груди кольнуло смущение. Быстро опустив глаза, Рагата сосредоточилась на холсте. Пустой лист начал наполняться линиями. Кисть, будто ожившая, уверенно двигалась по поверхности, повторяя изгибы плеча, очерчивая линию подбородка, улавливая пропорции. Мир продолжал двигаться вперёд, но для них время будто застыло. Единственное, что нарушало тишину, был тихий, едва слышный звук кисти по мольберту. Наконец Рагата выдохнула. — Готово… пока что, — сказала она негромко и отложила кисть. Джекс, до этого неподвижный, удивлённо приподнял брови. — Так быстро? — в его голосе прозвучало настоящее удивление. — Ну, и как же я на картине? Рагата чуть улыбнулась краешком губ. — Судить рано, — ответила она спокойно. — Это всего лишь набросок. Но… лучше сделать перерыв. Вдруг вы устали. Эти слова застали Джекса врасплох. Он медленно повернул к ней голову, прищурился, а затем хмыкнул с ухмылкой: — Неужели мадемуазель беспокоится обо мне? В ответ Рагата бросила на него недовольный взгляд, и он тут же понял, что ему нравится эта реакция. В его тоне всё ещё слышалось привычное лукавство. — Не стоит, — сказал он уже мягче, но всё же с улыбкой. — Это моя работа. Я один из лучших в своём деле. И, поверьте, даже близко не устал. Мысль о том, что вы принимаете меня за такого неженку, — прямо скажем, оскорбительна. Рагата замерла и испуганно распахнула глаза. — Простите… я не хотела… Она действительно выглядела так, будто серьёзно приняла его слова за обиду. Джекс даже растерялся, но лишь на мгновение. Уголки его губ снова изогнулись в довольной улыбке. Он поднялся со стула, подошёл ближе и, слегка склонившись, взял её руку. Тёплые губы легко коснулись её кожи. — Ах, мадемуазель, — сказал он чуть насмешливо, но в голосе звучала неожиданная мягкость. — Как можно обижаться на такую очаровательную даму? Рагата остолбенела. Её глаза широко распахнулись, ресницы задрожали. Она заморгала, будто не зная, куда деваться, и смущённо выдохнула, чувствуя, как жар поднимается к её щекам. Джекс заметил её реакцию и, довольный собой, ухмыльнулся ещё шире. Затем неспешно отпустил её руку, вернулся на место и сел обратно. — Ну что ж, — произнёс он, снова откинувшись на спинку стула. — Предлагаю продолжить.