«Проводник в рай»

Утро выдалось удивительно ясным, будто сама природа решила благословить их предстоящую вылазку. Солнце, ещё робко выглядывающее из-за восточного горизонта, заливало мягким золотом верхушки деревьев, а лёгкий туман, не спешивший рассеиваться после прохладной ночи, стлался над землёй, придавая окрестностям лёгкую сказочность. В воздухе пахло свежестью и росой — аромат, который всегда отличал начало нового дня в деревенских окрестностях. Рагата с самого рассвета готовилась к этому сеансу. Её комната была полна лёгкого шуршания тканей, тихих шагов служанки и шелеста лент, которыми та пыталась украсить волосы молодой барышни. Однако Рагата в этот раз настояла на простоте. Она не стала надевать тугие корсеты — её фигура и без них была изящной, словно созданной для лёгких нарядов. Вместо тяжёлого платья, больше подходящего для приёмов в зале с хрустальными люстрами, она выбрала светлое, почти воздушное платье из тонкой ткани пастельного голубого оттенка, которое свободно струилось вокруг её стройного силуэта. На плечи она накинула лёгкую накидку, защищавшую от утренней прохлады, а волосы уложила лишь частично, оставив мягкие пряди свободно спадать, придавая её облику естественности и свежести. — Сегодня я хочу дышать полной грудью, — тихо сказала она служанке, которая с удивлением наблюдала за столь непривычной простотой наряда. — Пусть будет легко. Когда часы в гостиной пробили восьмой удар, к особняку подкатила карета. Лошади нетерпеливо переступали копытами по гравию, фыркая и вздрагивая от прохладного ветра. Джекс уже ждал её. Он был одет неброско, но с той характерной аккуратностью, которая выдавала в нём человека, привыкшего следить за каждым движением. Тёмный сюртук сидел на нём безупречно, а лёгкий шарф оттенял линию шеи. Когда они встретились взглядами, Рагата впервые ощутила лёгкую волну неловкости. Вчерашний сеанс всё ещё жил в её воспоминаниях: его слова, лёгкая насмешка в голосе, внезапное прикосновение к её руке… Всё это оставило внутри странное, но не неприятное волнение. Они сели в карету, и деревянные колёса загрохотали по каменной мостовой. Внутри было просторно, но, как ни странно, им обоим оказалось тесновато. Сначала они пытались поддерживать разговор, однако слова не находились так легко, как обычно. В итоге каждый обратил свой взгляд к окну: Рагата — к зелёным полям, по которым катилось утреннее солнце, Джекс — к деревенским улочкам, которые постепенно сменялись лесной дорогой. Тишина была не тяжёлой, но наполненной каким-то особым электричеством, которое чувствовалось в каждом движении. Когда карета чуть подпрыгнула на ухабе, Рагата невольно накренилась в сторону Джекса, и её плечо легко коснулось его. Всего лишь миг — но для неё он показался вечностью. Она тут же отстранилась, поспешно поправив складку платья, словно старалась скрыть случайность. Щёки её тронула едва заметная краска. Джекс тоже ощутил этот момент острее, чем следовало бы. Он знал за собой умение держаться хладнокровно в самых разных обстоятельствах, но почему-то сейчас внутри кольнуло что-то странное и непривычное. Он хотел было отшутиться, но вовремя удержался. Вместо этого он так же отвёл взгляд к окну, нахмурив брови, будто пытаясь объяснить себе, отчего эта юная аристократка так легко способна выбить его из равновесия. Дорога заняла около часа. И чем ближе они подъезжали к живописной долине, тем сильнее менялся пейзаж. Сначала их окружали поля с золотистыми колосьями, затем дорога вилась между густыми рощами, где пели птицы и пахло влажной землёй. И вот, когда они выбрались к подножию холмов, перед ними открылось зрелище, достойное кисти любого мастера: долина, окаймлённая скалами, с каскадом небольших водопадов, падающих в прозрачное озерцо, которое сверкало, отражая солнечные лучи. Трава вокруг была ярко-зелёной, словно ещё не успела напитаться летним зноем, а над цветами порхали бабочки. — Здесь, — уверенно сказал Джекс, когда карета остановилась у края тропы. Он первым вышел наружу и подал руку Рагате. Её лёгкие пальцы скользнули в его ладонь — и снова то же ощущение странной искры, будто рука оживает от её прикосновения. Рагата вежливо улыбнулась, но взгляд её был устремлён к открывшейся панораме. — Какое чудо, — выдохнула она. — Это место словно сошло с небесных видений. Слуги поспешили было вынести мольберт, ящик с красками, лёгкое кресло и всё остальное, что могло понадобиться художнице, но Джекс неожиданно остановил их. — Оставьте, — сказал он твёрдо. — Мы сами справимся. Останьтесь у кареты, это будет удобнее для всех. Рагата удивлённо посмотрела на него, но ничего не сказала. Слуги переглянулись, кивнули и отступили. Атмосфера сразу же стала свободнее, будто с их уходом исчезла невидимая стена. Они пошли вдвоём по мягкой траве, и Джекс первым нашёл удобное место: небольшой пригорок с видом на водопады и лес за ними. Солнце уже поднялось выше, окрашивая всё вокруг в яркие тона. — Здесь будет идеально, — сказал он, оглядываясь. Рагата подошла ближе, и её глаза вспыхнули одобрением. — Вы нашли именно то, что нужно, — мягко сказала она. — Рай должен выглядеть именно так. Она обратилась к нему почти торжественным голосом, когда начала объяснять свою задумку. — Я назову это «Проводник в рай». Видите? — она указала рукой на водопады и долину, залитую светом. — Здесь всё словно создано, чтобы приглашать человека к чему-то большему, светлому, вечному. И вы… вы будете проводником. Джекс нахмурился, но не от недовольства, а от искреннего удивления. — Проводником? — Да, — с улыбкой подтвердила Рагата. — Вы будете стоять здесь, протянув руку. И улыбка ваша должна быть мягкой, ласковой, такой, чтобы каждый, кто посмотрит на картину, поверил вам и захотел последовать. Её глаза загорелись энтузиазмом, а голос стал лёгким, почти певучим. Джекс, привыкший к академическим позам, строгим композициям и требовательным наставникам, невольно усмехнулся. В Академии никто и подумать бы не мог о подобном замысле. Всё там было подчинено правилам: симметрия, правильные углы, строгая мимика. А здесь… здесь перед ним стояла девушка, которая предлагала нечто совершенно иное. — Ваше воображение поражает, мадемуазель, — сказал он, слегка поклонившись. — Но разве я смогу изобразить то, что вы хотите? — Сможете, — уверенно сказала Рагата. — Я верю. И, к тому же, вы сами просили, чтобы я писала в своём стиле. Так вот — он именно такой. Она улыбнулась — искренне, радостно, словно делилась с ним частью своего внутреннего мира. И эта улыбка странным образом заставила Джекса смягчиться. Он встал так, как она показала: чуть развернувшись боком, с протянутой рукой, с едва заметной, но тёплой улыбкой на лице. Сначала он чувствовал себя неуклюже — поза казалась непривычной. Но через минуту он собрался, и внезапно всё встало на свои места. Его фигура обрела грацию, взгляд — спокойную уверенность, а улыбка стала именно той, какой хотела её видеть Рагата. Она замерла, поражённая. Сердце её забилось быстрее, и в какой-то миг ей даже показалось, что она сама готова протянуть руку и пойти за ним. Но она тут же одёрнула себя, поспешно подошла к мольберту, словно скрывая своё замешательство. — Прекрасно, — прошептала она, окуная кисть в краску. — Просто прекрасно. И первый штрих лёг на белое полотно. Холст постепенно наполнялся линиями, и с каждым новым мазком образ Джекса обретал всё более явственную форму. Рагата работала сосредоточенно, почти забыв обо всём вокруг. Мир словно сжался до размеров её мольберта, кистей и натурщика, который стоял чуть в стороне, терпеливо выдерживая заданную позу. Солнечные лучи скользили по его плечам, золотя пряди волос, а лёгкий ветерок трепал края его сюртука. Временами он бросал короткие взгляды на Рагату, поражаясь её сосредоточенности. Девушка же, опустив ресницы, жила только движением кисти — каждый штрих был для неё шагом к воплощению той идеи, которая ещё недавно была лишь смутным образом в её воображении. Время текло незаметно. Солнце поднималось выше, утренний туман рассеялся, уступив место яркому дню. Вскоре Рагата откинулась на спинку лёгкого стула и вздохнула. Щёки её порозовели от напряжения и лёгкого жара, а в глазах плясал живой огонь. — Думаю, пора сделать перерыв, — сказала она, вытирая кисть и осторожно закрывая баночку с краской. Джекс оживился, слегка расслабив позу. — Вы устали? — Немного. И потом, — улыбнулась она, — мы ведь с собой взяли корзинку. Было бы грехом не воспользоваться случаем и не устроить маленькое чаепитие у озера. Корзинка действительно ждала их — аккуратная, плетёная, с белой тканью, выглядывающей из-под крышки. Внутри скрывались лёгкие пирожные, свежие фрукты и термос с ароматным чаем. Они отправились к озеру, что раскинулось неподалёку. Дорога туда пролегала по мягкой траве, усыпанной мелкими полевыми цветами, а по обе стороны журчали тонкие ручейки, бегущие от водопадов. Воздух был наполнен запахами трав и прохладой воды. Джекс нёс корзинку в руках, не позволяя Рагате утруждать себя. — Всё-таки позвольте мне хотя бы нести, — сказал он, и голос его прозвучал твёрдо, но не без тепла. — Вы слишком любезны, — заметила она, но спорить не стала. У самого берега они нашли плоский камень, гладкий и широкий, словно созданный самой природой для того, чтобы стать скамьёй. Вода у их ног была прозрачной, и сквозь неё виднелась галька. Рыбки мелькали в глубине, вспыхивая серебряными боками. Они сели рядом. Сначала оба молчали, наслаждаясь видом. Джекс разложил угощение: кусочки яблок и груш, маленькие пирожные, а затем налил чай в две изящные фарфоровые чашечки. — Как необычно, — заметила Рагата, принимая чашку. — Я редко имею возможность вот так сидеть на природе и любоваться подобными видами. Джекс посмотрел на неё внимательнее. — Редко? Она слегка улыбнулась, отвела взгляд. — Увы, моя жизнь редко дарит такие минуты. — Она сделала глоток и, словно оправдываясь, добавила: — Родители слишком заботятся о моём расписании. Всегда уроки, визиты, мероприятия… Всё строго, всё по правилам. Она замолчала, не договорив. В её голосе проскользнула тень грусти, и Джекс заметил это. Но он не стал настаивать, лишь тихо кивнул. Некоторое время они снова сидели в тишине. Потом Джекс, сам не зная почему, заговорил. — Знаете, когда я смотрю на это озеро… я вспоминаю детство. Его голос стал тише, задумчивее. — Мы жили на ферме. Это было далеко отсюда, в другой провинции. Мама, папа… и младшие. Близнецы. Сестра и брат. — Он улыбнулся, но улыбка эта была меланхоличной. — Каждое лето мы ходили к озеру всей семьёй. Купались, смеялись, устраивали пикники. Это было нашим маленьким праздником. Рагата слушала, затаив дыхание. В его голосе слышалась нежность, но и боль — приглушённая, скрытая, словно он не хотел раскрывать всю правду. — А сейчас? — осторожно спросила она. Он посмотрел на гладь воды. Его глаза потемнели, стали глубже. — Сейчас… — повторил он, и на мгновение показалось, что он не собирается отвечать. — Сейчас всё иначе. Больше он ничего не добавил. И Рагата, почувствовав, как его слова потянулись к чему-то болезненному, не стала расспрашивать. Она лишь мягко опустила взгляд на чай в своей чашке, а потом улыбнулась, стараясь вернуть лёгкость. — Наверное, это было чудесное время. — Да, — тихо ответил он. — Чудесное. Они ещё немного посидели у озера, слушая плеск воды и пение птиц, а затем вернулись к мольберту. День клонится к закату, но солнце всё ещё щедро одаривало их светом. Рагата вновь взялась за кисть, а Джекс — за роль натурщика. И так они работали до сумерек: она — сосредоточенная, вдохновлённая, он — терпеливый, невозмутимый, хотя время от времени позволял себе взглянуть на неё и задуматься, почему её присутствие так легко вытесняет тишину его внутренних сомнений. Когда небосвод начал окрашиваться в розовые и фиолетовые тона, они услышали вдалеке детские голоса. Сначала еле различимые, потом всё явственнее. Рагата и Джекс переглянулись. — Что это? — Похоже, дети, — ответил он. Любопытство пересилило, и они решили пойти посмотреть. На дороге, неподалёку от кареты, собралась стайка ребят лет семи-восьми. Они что-то возбуждённо обсуждали, сбившись в кружок. — Давайте подойдём, — сказала Рагата. Они подошли ближе. Дети, заметив их, вдруг умолкли и уставились на приближающихся. Особенно на Рагату: её голубое платье, мягкий свет лица, утончённость жестов. Она улыбнулась и, наклонившись, тихо спросила: — Дорогие мои, что вы тут нашли? Дети замерли, будто заворожённые. Один мальчик, смущённо переступая с ноги на ногу, шагнул вперёд. — Какая красивая девочка, — выпалил он и указал прямо на Рагату. Щёки её вспыхнули, а глаза округлились от неожиданности. Остальные дети тут же закивали, а одна маленькая девочка с косичками спросила самым серьёзным голосом: — Вы принцесса? Рагата растерянно рассмеялась, прикрывая рот ладонью. — Нет, что вы… я самая обычная. Но в глубине души ей было безмерно приятно. Она редко видела детей столь чистых и добрых. Среди её круга общения дети аристократов были чаще избалованными, заносчивыми, а здесь — простая искренность. Джекс же стоял рядом, напряжённо глядя на мальчика, осмелившегося назвать Рагату красивой. Он понимал, что ревновать к ребёнку — нелепо, но всё равно чувствовал странное уколы в груди. Наконец дети отступили в сторону, показывая, что они окружили. В траве лежал маленький крольчонок. Он был грязный, худой, весь дрожал, лапка его была поранена. Дышал он тяжело и слабо. — Боже мой, бедняжка, — ахнула Рагата. Она опустилась на колени рядом с ним, её глаза наполнились состраданием. — Наверное, с какой-то фермы сбежал, — сказал Джекс. — Удивительно, что ещё жив. Вон, — он указал на орлов в небе, — такие обычно не упустят случая. Но Рагата уже осторожно взяла малыша на руки. Тот дернулся, но она прижала его бережно, ласково, словно защищая от всего мира. — Мы не можем его оставить. Она уложила крольчонка в корзинку, на мягкую ткань, которой накрывали еду. Джекс смотрел на неё с удивлением. Для аристократки подобная настойчивость была редкостью: ведь проще было бы купить породистого зверька в городе. Но Рагата выглядела решительно, и в её глазах светилось сострадание. Они пошли к карете. Рагата шла чуть впереди, а Джекс, не выдержав, взял корзинку в свои руки. Он нёс её осторожно, обходя каждую неровность дороги, каждый камень. Рагата обернулась, заметила это — и сердце её дрогнуло, а уголки губ расплылись в улыбке. Когда они добрались до дома, Джекс попрощался. Карета увезла его, а Рагата поспешила к себе. Служанка, выросшая на ферме, сразу поняла, что делать. Она обработала лапку крольчонка, накормила его тёртой морковью. Рагата сидела рядом, улыбаясь, пока маленький зверёк ел, а затем, устав, свернулся клубочком на мягкой подушке в корзинке и заснул. Она смотрела на него долго, не отрываясь. Сердце её было полно счастья: сегодня она не только работала над картиной, но и спасла маленькую жизнь. И в этом тихом счастье был какой-то особый свет — тот самый, который она искала в своих полотнах.