Важная гостья

Время шло — неспешное, тягучее лето, обрамлённое жаркими днями и томными вечерами, как будто само не спешило. Сеансов с Джексом не было уже некоторое время. Причины были вполне объяснимы: у него навалилась работа в столице, в академии, куда его звали позировать, и заказы от частных лиц. Кроме того, прошёл по стране шторм: не катастрофа, но достаточно, чтобы дороги кое-где затопило, мосты подмыло, а почтовые возы задерживались. Дороги, ведущие от столицы к их уездному городу, стали труднопроходимыми, и путешествия отнимали куда больше времени и сил. Всё это складывалось в одну простую реальность — Джекс не мог приехать. Для Рагаты же жизнь текла почти без изменений. Она занималась тем, что было предписано матерью: утренние уроки французского, чтение классиков, музыкальные упражнения на фортепиано, репетиции танцевальных па. Иногда уроки манер — проходить по залу с книгой на голове или стоять перед зеркалом, сохраняя выправку, пока гувернантка не кивнёт. После занятий с наставниками мать нередко поручала ей мелкие дела — сопровождать её на приёмы, принимать вместе гостей, выслушивать и запоминать новые правила, наставления. Всё это повторялось изо дня в день, и Рагата привыкла исполнять свою роль с молчаливым смирением. Однако в те часы, когда дом стихал и обязанности отступали, она уходила в свою комнатку, маленькое убежище на втором этаже, где у окна стоял её мольберт. Там, сидя на простом деревянном стуле, она раскладывала кисти и краски, поднимала холст и позволяла себе быть самой собой. Мольберт был всегда чуть заляпан, кисти — разноцветные, в баночках хранились остатки вчерашних смесей. На столике рядом — стопка неоконченных набросков, свёрнутых в рулон. Это было её пространство, её уголок, где парадные улыбки и правила хорошего тона теряли власть. Особенной радостью был крольчонок, найденный вместе с Джексом у дороги. Служанка научила Рагату ухаживать за ним: как промывать лапку, чем кормить, как укладывать спать на мягкой ткани. Вскоре она стала сама справляться, и крольчонок привык к ней удивительно быстро. Он был тактильным, охотно подпрыгивал к её руке, позволял брать себя на руки. Иногда, когда она сидела у мольберта, он забирался на подол её лёгкого домашнего платья и сворачивался клубочком. Служанка только качала головой: «Редко так бывает, барышня. Обычно они пугливые». А для Рагаты это было маленькое чудо — и в те дни, когда сердце тосковало по встречам с Джексом, пушистый комочек грел её ладони и напоминал о том, что в мире есть место доверию. Иногда, когда она склонялась над холстом, мысли возвращались к их последнему сеансу. Она вспоминала его взгляд, хитрый, сосредоточенный, дерзкий, серьёзный, но в то же время живой; вспоминала, как он стоял на фоне, протянув руку, и как у неё самой в груди что-то дрогнуло. Эти воспоминания оживали в красках — и на её холстах появлялись то мягкие линии профиля, то намёк на ту самую улыбку, которой он тогда одарил её. Но однажды обыденность была нарушена. Утро выдалось совсем иным, чем обычно: шум в коридорах, торопливые шаги, приказы матери и возня слуг. Поместье словно ожило и одновременно взорвалось. Все бегали, готовились, переставляли мебель, расправляли ковры, натирали до блеска дверные ручки, носили корзины с цветами и свежими полотенцами. По дому разносился запах выпечки и травяного чая из кухни — повара трудились с утра, готовили изысканные блюда. Садовники во дворе поправляли клумбы, выдёргивали сорняки, пересаживали горшки. Атмосфера была напряжённой, наполненной ожиданием. Рагата сидела в своей комнате, рисуя, когда дверь отворилась, и на пороге появилась мать. Она вошла быстро, уверенно, как всегда, и её слова прозвучали сухо, но весомо: — Рагата, сегодня у нас важная гостья. Ты должна быть при параде. Мать не пояснила, кто именно приезжает, не назвала имени, не раскрыла сути. Это было в её духе: дочь узнаёт всё в последний момент, а до того обязана лишь слушаться. Служанки немедленно окружили её, вынули из шкафов и сундуков лучшие платья. В этот раз речь шла не о лёгком домашнем наряде, а о парадном — роскошном, торжественном. Рагату нарядили в пышное летнее платье из лёгкой, но многослойной ткани: широкая юбка, держащая форму на подъюбниках, корсаж с тонкой вышивкой серебром, рукава, украшенные кружевом. На плечи набросили полупрозрачную шёлковую накидку, а волосы собрали высоко, закрепив шпильками и оставив несколько локонов обрамлять лицо мягкими завитками. На шею надели тонкую цепочку с кулоном — фамильную реликвию. Лёгкая пудра, румянец на щеках, и всё — образ готов. Платье было не для удобства, а для представления. В нём трудно было сидеть за мольбертом или бегать по саду — но оно предназначалось для другого: чтобы стоять на виду, быть частью торжества, блистать в глазах гостей. Когда всё было готово, мать повела её вниз. И тогда Рагата поняла, насколько серьёзно дело: на крыльце стояла вся семья. Даже отец — человек, редко участвующий в светских церемониях, обычно отстраняющийся и проводящий время в кабинете, — вышел и встал рядом с супругой. Его вид подчёркивал важность момента. Слуги выстроились чуть поодаль, двор был приведён в идеальный порядок. Семья выстроилась в ряд. Каменные ступени крыльца сияли, отполированные до блеска. По бокам стояли большие вазы с розами и лилиями, наполняя воздух терпким ароматом. Летнее солнце клонилось к полудню, золотой свет падал на лица, заставляя ткани переливаться. Ветерок слегка колыхал ленты и шёлковые накидки. Рагата стояла с прямой спиной, удерживая подол юбки и сохраняя лёгкую, воспитанную улыбку. Она чувствовала тяжесть наряда, стеснённое дыхание из-за корсажа, но выглядела так, как требовалось. Внутри сердце билось быстрее обычного — в предчувствии неизвестного. Кто должна быть эта гостья? Зачем? Почему так торжественно? Но мать, как и всегда, не сказала ничего. И вот они ждали. Поместье замерло, двор наполнился тишиной. Даже птицы в саду словно умолкли, уступив место этой напряжённой сцене. Вскоре после томительного ожидания, когда вся семья уже начинала переглядываться между собой в предвкушении, на широкую аллею, ведущую к особняку, плавно въехала роскошная карета. Колёса её перекатывались по мелкой гравийной насыпи, а лакеи в ливреях шагали рядом, ловко придерживая сбоку коней. Всё выглядело так торжественно и чинно, что у Рагаты по спине пробежал лёгкий холодок. Она не сразу поверила собственным глазам, когда в дверце показался изящный силуэт — сама королева соизволила ступить на крыльцо их дома. Семья встретила её так, как и полагалось: глубокие поклоны, ровные улыбки, напряжённая торжественность. Но то, что случилось далее, оказалось для всех неожиданностью. Королева, величественная и в то же время удивительно простая, не держала на лице холодной маски аристократии, как ожидали мать и отец Рагаты. Напротив, её взгляд был мягок, а губы искренне тронула улыбка, когда она, взглянув на хозяев дома, заметила: — Ах, как приятно видеть столь тёплый приём, хотя, признаться, я остановилась у вас по чистой случайности. Дорога, по которой мы собирались двигаться далее, оказалась затоплена из-за проливных дождей. Пока мои люди ищут обходной путь, я решила позволить себе маленькую передышку. Мать Рагаты тут же, подобно искусной актрисе, наклонила голову, демонстрируя величайшее почтение. Отец, в отличие от жены, выглядел слегка растерянным, но и он постарался держать спину прямо, будто сам родился при дворе. Самое удивительное заключалось в том, что королева не ограничивалась вежливыми фразами. Она рассмеялась лёгким серебристым смехом, который тут же разрядил атмосферу. Даже отец Рагаты, обычно сдержанный и строгий, позволил себе заметную улыбку. Они переместились в приёмную залу. Высокие окна пропускали много летнего света, золотя канделябры и переливаясь в тканях тяжёлых портьер. Слуги поспешили предложить чай — ароматный, изящный, с лимонными дольками на фарфоровых блюдцах. Королева же, отставив чашку, вдруг перевела разговор в неожиданное русло. — Я слышала, — сказала она, обращаясь уже не к родителям, а прямо к Рагате, — что юная госпожа обладает даром игры на фортепиано. Не сочтёт ли она возможным подарить мне маленькую мелодию? Улыбка матери погасла, сменившись ледяной строгостью. Её взгляд вонзился в дочь так, что Рагата едва не поёжилась. Отказывать в такой просьбе было невозможно. Она почтительно склонила голову, прошептав: — Если ваше величество желает, я сыграю. Вскоре она оказалась у знакомого инструмента. На полированную поверхность крышки падал солнечный блик, и Рагата, глубоко вдохнув, коснулась клавиш. Звуки, сначала робкие, потом набирающие силу, наполнили пространство. Она выбрала лёгкую, но глубокую мелодию, похожую на летний ручей, бегущий меж камней. Королева слушала, слегка прикрыв глаза, а родители старательно сохраняли выражение гордости. Когда последние ноты стихли, королева искренне зааплодировала — не церемониально, а от чистого сердца. — Прекрасно! — воскликнула она. — Такая душа в этих аккордах. Благодарю вас, мадемуазель. Рагата поклонилась. Но неожиданно королева, словно желая взглянуть глубже, спросила: — Скажите, любите ли вы музыку? У вас идеально получается. Рагата, не подумав, выдохнула: — Музыка — да… но я люблю ещё больше рисовать. В зале повисла короткая пауза. Мать заметно напряглась, её пальцы судорожно сцепились. Но королева лишь приподняла брови с интересом: — Рисовать? Ах, это удивительно. Я должна непременно увидеть ваши работы. По знаку Рагаты служанка поспешила принести аккуратную папку. Королева разглядывала листы с живым интересом, делая порой тихие замечания: «О, какое изящество линий…» или «Весьма любопытная игра света…» Но дольше всего её взгляд задержался на одной картине. — Вот эта… — сказала она и повернула лист так, чтобы свет упал ярче. — “Проводник в рай”. На полотне был изображён молодой мужчина, протягивающий руку зрителю, словно приглашая ступить за ним в чарующий пейзаж с водопадами. Королева мгновенно узнала черты Джекса, столь часто мелькавшего на известных полотнах столичных мастеров. Но не это удивило её больше всего. — Оригинально, — пробормотала она. — Идея, композиция… вы смело соединяете романтизм с почти сказочным символизмом. Весьма необычно. Её глаза засияли, а Рагата почувствовала, как румянец поднимается к щекам. — Удивительно, — продолжила королева, — вы обладаете настоящим даром. Мать Рагаты резко вмешалась, голос её был холоден, как лёд: — Это всего лишь детские упражнения. Несерьёзные каракули. Ей ещё очень далеко до настоящего мастерства. Слова ударили по сердцу Рагаты так, что на мгновение она задержала дыхание. В груди будто что-то надломилось, но внешне она сохранила спокойствие. Королева посмотрела на мать долгим взглядом и мягко заметила: — Позвольте не согласиться. Эти работы достойны похвалы. Конечно, выбор за вами — решать, какой путь даст вашей дочери счастье. Но, признаюсь, мне видится в ней немалый потенциал. Она больше не настаивала, лишь перевела разговор на другую тему. Несколько часов прошли в вежливой беседе, за чаем, лёгким угощением и мелкими придворными анекдотами. Королева хихикала, вспоминая забавные случаи из путешествия, и это окончательно разрушало привычный образ холодной властительницы. Наконец визит подошёл к концу. Королеву проводили к карете, и двор снова наполнился блеском ливрей, цокотом копыт, шелестом длинных платьев. Когда экипаж скрылся за аллеей, в поместье воцарилась тишина, почти звенящая после стольких волнений.

***

Несколько дней спустя Джекс, утомлённый столичными делами, получил конверт. Бумага была плотной, светло-кремовой, с тонким ароматом сухих трав и цветов. Подпись, выведенная ровным, изящным почерком, уже вызывала в душе приятное волнение. Разорвав печать, он развернул письмо. «Милостивый господин Джекс, — писала Рагата. — Спешу поделиться с вами вестью, которая мне самой всё ещё кажется сном. Недавно в нашем доме гостила сама королева, и, представьте, она пожелала взглянуть на мои рисунки. Более всего её внимание привлекла работа “Проводник в рай”. Она долго рассматривала её и сказала слова, которые я запомню, наверное, на всю жизнь…» Далее почерк слегка дрогнул, словно волнение передалось даже перу: «Она назвала моё скромное творение оригинальным и достойным похвалы. Ах, как же я тогда покраснела! Хоть матушка и поспешила назвать всё это пустыми каракулями, сердце моё всё же радостно дрожало. И я подумала о вас, ведь без вас этой картины вовсе бы не было. Спасибо. Теперь я ещё больше жду продолжения наших сеансов. Мне не терпится вновь увидеть вас и воплотить новые замыслы. И в знак благодарности позвольте приложить маленький рисунок: это наш кролик, тот самый, которого мы подобрали. Он немного подрос и стал совсем ручным, даже забавным». Внизу листа действительно был нарисован крошечный кролик, сидящий на задних лапках и тянущий уши вверх. Линии хоть и лёгкие, но в них чувствовалась нежность и живость. Джекс улыбнулся так широко, что уголки губ едва не коснулись ушей. Письмо он перечитывал дважды, трижды, наслаждаясь каждой строкой, каждой чертой. Сердце его стукнуло особенно тепло: мысль о том, что Рагата ждёт их встречу с нетерпением, была для него неожиданным, но сладким подарком.