Алый этюд

Настал тот день, что был словно чёрной меткой отмечен в мыслях обоих — и Рагаты, и Джекса. Всю прошедшую неделю он висел над ними, как тяжёлое облако, и чем ближе становился, тем ощутимее был его вес. И вот, с первым ударом колокола нового утра, всё в доме Рагаты переменилось: воздух, казалось, сделался плотнее, звуки — громче, тени — гуще. Сегодня они должны были исполнить заказ королевы. О, какой заказ! Для кого-то другого это была бы редкая честь, несравнимая ни с чем. Но для Рагаты это обернулось не только честью, но и мучительным бременем. Сама мысль о том, что её кисти предстоит сотворить картину для венценосной особы, пугала её, как пугала бы пытка. Каждая линия, каждый мазок — должен быть совершенен, доведён до тончайшего предела. И мало того — сама королева выразила волю, чтобы картина эта была… «страстной». Слово жгло сознание Рагаты, оно жило в её мыслях с того самого дня, как королева сделала заказ. «Страстной… страстной…» — повторяла она, сидя без сна ночами, терзая себя вопросом: как можно запечатлеть страсть, не имея права даже коснуться того, что подразумевает это чувство? Как кистью передать жар дыхания, дрожь пальцев, пламя, что скрыто в сердце? Да, королева любила игры. Её «специфичность» была известна и в дворце, и за его пределами. Её слова никогда не значили лишь то, что выражали. Слово «страстный» могло означать многое — и все эти значения пугали Рагату ещё больше. Но не только она томилась тревогой. Джекс тоже не спал полночи. Для него картина, заказанная королевой, была не просто работой. Он слишком хорошо знал её вкусы, её тонкие намёки, её склонность испытывать и подталкивать к смелости тех, кто был ей дорог. Он понимал, что за этим стоит не просто прихоть — это вызов. И в этом вызове он, как натурщик, был главным орудием. Утро тянулось бесконечно. Рагата не находила себе места: то ходила по комнате, то садилась у зеркала и снова вставала, то брала книгу — и тут же её откладывала. Она вышла в сад, но туман, густой и сероватый, сжал её с двух сторон, как решётка. Вернувшись в дом, она велела подать лёгкий завтрак, но и к пище прикоснуться не смогла: кусок не лез в горло. И наконец — назначенный час приблизился. Сердце её билось учащённо, едва ли не громче шагов по мраморным плитам. Накинув лёгкий плащ поверх утончённого утреннего платья цвета небесного льна, Рагата вышла на крыльцо. Утро уже разгорелось, но солнце, скрытое туманной дымкой, лишь робко озаряло двор. Воздух был неподвижен, и каждый звук — даже скрип её каблучка по камню — казался резким. Она встала на верхней ступени и застыла. В руках её был кружевной платок, пальцы то сжимали его, то машинально разглаживали. Она вслушивалась. И вот, наконец, — вдали донёсся ритм: тяжёлый, уверенный перестук копыт. Карета приближалась. Каждый поворот колёс, каждый вздох лошадей отзывался в сердце девушки. Вот показались силуэты, блеснул металл сбруи, и, словно тень из тумана, возникла тёмная карета. Лошади сдержанно фыркали, пар валил из их ноздрей, и скоро колёса мягко скрипнули по гравию двора. Дверца отворилась, и наружу ступил Джекс. Он был в тёмном камзоле, с лёгкой, но небрежной грацией поправив перчатку на руке. На лице его ещё лежала тень тревоги, но как только взгляд встретился со взглядом Рагаты, всё это исчезло. Улыбка, мягкая, почти детская, тронула его губы, и глаза засветились теплом. В тот миг у Рагаты точно сорвалась пелена с души. Все её страхи, все предчувствия — рассыпались, как пепел на ветру. Она тоже улыбнулась, робко, но искренне, и её сердце, стучавшее так мучительно, вдруг обрело лёгкость. — Доброе утро, мадемуазель, — произнёс Джекс, сняв шляпу и поклонившись. — Доброе утро, — ответила она, голос её дрогнул, но улыбка стала шире. И в этом простом приветствии, в этих двух словах было больше облегчения и радости, чем в десятках речей. Они словно невидимой нитью связались, и тревоги обоих вмиг растаяли. Они прошли внутрь. Поместье встретило их прохладой высоких залов и запахом старого дерева. Но стоило войти в мастерскую, как атмосфера переменилась. Там царил иной мир: запахи красок, масел и лака, приглушённый свет от широкого окна, и на низком столике, застеленном белой скатертью, уже ждал чай. Пар тонкими струйками поднимался из фарфорового чайника, на блюдцах лежали тонкие ломтики лимона, и этот уютный, почти домашний уголок резко контрастировал с торжественностью момента. Это была их маленькая традиция. Перед началом работы — чай, тихая беседа, несколько минут, в которых можно было дышать свободно. Они уселись: Джекс, привычным движением откинувшись чуть назад, и Рагата — более собранная, но всё же заметно расслабившаяся. Стук фарфора о фарфор, тихий аромат бергамота и жасмина наполнили комнату. Тишина, установившаяся в мастерской, вдруг словно обрела вес. Чай в фарфоровых чашках остывал, окна были приоткрыты — и лёгкий сквозняк колыхал занавески, будто время само замерло в ожидании. Джекс, устроившийся напротив, провёл ладонью по колену, а затем, подняв взгляд на хозяйку дома, негромко спросил: — Почему же здесь так тихо, мадемуазель? Ни шагов, ни голосов, словно всё поместье опустело. Рагата, держащая чашку двумя руками, с лёгкой улыбкой ответила, будто это было совершенно естественно: — Родители уехали вместе с почти всеми слугами. Какой-то важный визит… всё утро готовились, а теперь вот — пустота. Она произнесла это легко, но сама тишина дома делала её слова особенно ощутимыми. Джекс удивлённо поднял бровь: — Все разом? Должен же быть необычайный повод… Удивление, прозвучавшее в его голосе, рассмешило Рагату — она невольно хихикнула, прикрывая рот ладонью. Но смех тут же сменился задумчивостью: взгляд её словно невзначай задержался на его лице, и мысль, возникшая внезапно, вырвалась без обдумывания: — А разве вы… не аристократ тоже? Эти слова повисли в воздухе. Джекс нахмурился; его взгляд потемнел, в лице появилась жёсткость, чуждая прежнему лёгкому тону. Рагата растерялась, не понимая, чем задела его. — Я… — поспешно заговорила она, смущённо подаваясь вперёд. — Простите, я не это имела в виду. Просто… ведь вы работаете в самой престижной академии… натурщиком, к тому же у вас вид весьма благородный, и карета… и… вы так часто рассказываете о придворных, что я подумала… — её слова спотыкались, как будто она торопливо пыталась оправдаться. Но Джекс отвернулся, откинувшись на спинку кресла, и сжал кулак на колене так крепко, что суставы побелели. Раздражение, которого он обычно так тщательно избегал, проскользнуло в его взгляде. — Неужели вы думаете, что лишь аристократ способен достичь чего-то? — сказал он с заметной горечью. Эти слова разрезали воздух, и Рагата невольно отпрянула, не ожидая такой суровости. Она почувствовала, как сердце неприятно ёкнуло — не от обиды, а от страха задеть его ещё сильнее. Джекс глубоко вдохнул, прикрыл глаза, и, словно собравшись, снова посмотрел на неё. Взгляд его смягчился — не полностью, но уже был в нём оттенок усталости, тяжести, что он давно носил в себе. — Простите, — негромко произнёс он. — Видите ли… моё детство не имело ничего общего с дворянскими балами и визитами. Рагата замерла. Её пальцы, державшие чашку, едва заметно дрогнули. Она не ожидала, что за этим раздражением кроется — не каприз, не холодная гордыня, а нечто глубоко личное. Джекс помолчал, а потом, как будто решившись раз и навсегда, заговорил: — О моей семье почти никто не знает. Родители, младшие брат и сестрёнка — близнецы… они все погибли. Пожар на ферме. — Его голос на этих словах слегка охрип. — Дом сгорел дотла. Слова прозвучали сухо, но за ними чувствовалось нечто такое, что нельзя выразить — только ощутить. Рагата невольно подалась ближе. — Я сам… тогда остался жив. Совсем мальчишкой. Меня вытащили едва ли не чудом. Помню, как балки рушились, одна придавила мне спину. Шрамы остались. Я почти не пострадал… почти. — Он горько усмехнулся. — Зато с тех пор я потерял всех. В комнате стало так тихо, что слышалось лишь, как скрипнуло дерево за окном от ветра. — Потом — сиротский приют. И лишь случай спас меня от того, чтобы прожить там всю жизнь. Директор столичной академии… заметил меня. Увидел… не знаю, что именно. Лицо? Уши? — он усмехнулся, но без веселья. — Тогда мне было восемь. Он взял меня под свою опеку. Джекс говорил, не отрывая взгляда от чайной чашки, словно боялся встретить глаза Рагаты. — С тех пор — картины. Я сидел часами, днями. Художники умилялись, будто я игрушка. Мои черты, мой облик — они находили это забавным. Потом я вырос, и работа натурщика стала для меня ремеслом, привычкой. В академии меня любили… а директор, можно сказать, стал приёмным отцом. — Голос его дрогнул едва заметно. — Он единственный, кого я могу назвать семьёй. Рагата слушала, затаив дыхание. — Говорят, что пожар устроил один аристократ, — тихо продолжил Джекс. — Мои родители отказались продать землю. Вот и вся причина. — Он сжал губы в тонкую линию. — С тех пор ненавижу буржуазов. Но… — он вздохнул, и лицо его стало мягче. — Не всех. Есть исключения. Как мой отчим… и королева. Имя королевы он произнёс почти с теплотой. — Она… заметила меня, когда я был ещё ребёнком. Приходила в академию на уроки живописи. Мы часто встречались. Она и мой отчим — те, кто был рядом всё моё детство. Они… единственные, кто заботились обо мне. Джекс, закончив свой рассказ, замолк, и в комнате вновь воцарилась тишина. Она давила куда сильнее прежней, словно стены мастерской впитали его слова и теперь эхом отдавали их обратно. Он вдруг почувствовал себя странно обнажённым — будто сбросил с себя панцирь, который долгие годы защищал его от чужих взглядов. Никто… никто не знал всей этой истории. Никогда он не позволял себе говорить о пожаре, о погибшей семье, о том, как один день перечеркнул всё детство. Даже в академии, где его знали с малых лет, никто не догадывался о его боли. Лишь двое — отчим и королева. Двое самых близких ему людей. И теперь — она. Эта девушка с ясными глазами и смешливым голосом, сидевшая напротив. Рагата не шевелилась. Ни слова, ни вздоха. Только неподвижный взгляд, устремлённый на него. «Где реакция? Хоть какая-то… — с тревогой подумал Джекс. — Она молчит. Может, жалеет? Может, презирает? Или просто не верит?» Он ждал. Сердце его билось неровно, в висках гул. И вдруг… её ресницы дрогнули, а по щеке скатилась прозрачная слеза. Глаза Джекса расширились в шоке. Он не ожидал этого. Слеза блеснула на свету, и вскоре за ней последовали другие. Она плакала. Плакала — из-за него. Не успел он понять, что происходит, как Рагата резко поднялась с места. Шуршание юбок, торопливые шаги по ковру — и вот она уже рядом. Не говоря ни слова, она обняла его, прижимаясь лицом к его груди, и горячие, настоящие слёзы намочили тонкую ткань его рубашки. Джекс замер. Он сидел на диване, онемев, не зная, как реагировать. Его руки зависли в воздухе, пальцы дрожали. Он никогда не сталкивался с подобным — никто и никогда не плакал на его груди. Сердце его гулко билось под её щекой. «Что я должен делать? Что…» Не найдя ответа, он осторожно, неловко, будто впервые учась этому, положил ладонь ей на спину и начал слегка гладить, утешающе, как мог. — Ну-ну, мадемуазель… — пробормотал он хрипловато, пытаясь скрыть смятение. — Разве не наоборот должно быть? Разве я должен утешать вас, а не вы меня? Но голос его дрогнул. Рагата подняла лицо от его груди, но не отпустила его. Она всё ещё сидела у него в ногах, на диване, её глаза были красными и влажными от слёз. Она хлопала длинными ресницами, тяжёлыми от влаги, и смотрела на него так, что сердце Джекса ёкнуло. — Простите… простите… — тихо шептала она, торопливо вытирая слёзы ладонями. — Я не должна была… я просто… ваша судьба так печальна… я представила всё это и не выдержала… Её голос дрожал, но в нём не было фальши. Только искреннее, до боли человеческое сочувствие. Джекс прикусил губу. Перед глазами внезапно нахлынули воспоминания — неразмытые, не тусклые, а яркие, болезненно живые. Горящий дом. Удушливый дым. Треск дерева. И — она. Маленькая сестрёнка. Точь-в-точь как Рагата сейчас: сидела перед ним, с мокрыми от слёз глазами, умоляяще глядя в лицо и шепча, что братик всё ещё там, в комнате. «Иди, Джекс, спаси его…» Он тогда оставил её. Оставил одну. И бросился назад, в пламя, обещая, что вернётся вместе с братом. Но вернулся один. Точнее — выжил. А они остались там. Все. Навсегда. Руки его задрожали. Рука, на которую он опирался, сжалась так сильно, что ногти впились в ладонь. Лицо его исказилось, словно вот-вот готово было разразиться криком или рыданием. Сколько лет прошло? Сколько лет он прятал это, заставлял себя не думать, не вспоминать? Сколько лет носил улыбку, которая казалась всем искренней? А теперь… почему? Почему именно сейчас? Почему именно рядом с ней он вдруг раскрыл всё это? Почему не может спрятаться обратно за маску? Сердце гулко колотилось, отдаваясь в горле, в висках. Перед ним — девушка. Аристократка. И она плачет за него. «Нет… они не такие. Аристократы не способны на это… они не должны быть такими…» Но она была. Она сидела перед ним, плакала, вытирала слёзки. Джекс поморщился, отводя взгляд, пытаясь удержать слёзы. Нет. Он не должен. Он не позволит ей увидеть, как он… сломается. Он резко обнял её. Так сильно, что хрупкая девушка даже ахнула — будто вот-вот её рёбра захрустят. Но он не отпускал. Он сжал её крепче, уткнувшись лицом в её волосы, и сдерживаемый всхлип всё же вырвался из его груди. Она не видела его лица. Она не увидит его слабости. И это устраивало его. Рагата, сперва растерявшись, быстро пришла в себя. Её тонкие руки обвились вокруг него и ответили на объятие такой же силой. Она словно хотела доказать, что готова разделить его боль, даже если не понимает её до конца. И они сидели так. Вдвоём. Среди тишины пустого дома. В окружении холстов и запаха остывающего чая. Двое — такие разные, но сейчас одинаково беззащитные. Казалось, что время замерло. Тишина мастерской становилась плотной, почти осязаемой. Джекс крепко держал Рагату, будто боялся, что стоит ослабить руки — и она растворится, исчезнет. Но её дыхание, тёплое и сбивчивое, ощущалось у него на шее, её пальцы всё ещё прижимались к его спине, а её волосы щекотали его щёку. Внезапно она чуть отстранилась, взглянула прямо в его глаза. Её взгляд — влажный, полный слёз, но в то же время мягкий, трепетный — пронзал его сильнее любых слов. Джекс хотел сказать что-то, но губы сами собой дрогнули, и он замер. А потом — как будто без разрешения — он наклонился ближе. Их дыхания смешались, и в следующее мгновение их губы встретились. Сначала — осторожно, будто случайно. Едва заметный поцелуй, робкий, будто касание лепестка. Но едва это случилось, будто что-то оборвалось: они оба вдохнули глубоко, и затем — вновь. Сильнее, дольше. Губы обжигали, сердца колотились. Рагата застонала едва слышно — от неожиданности, от нахлынувшей нежности, и её пальцы сами скользнули по щеке Джекса, по его линии подбородка. Он ответил: его ладонь, широкая, горячая, легла ей на талию, а потом медленно, будто боясь слишком много позволить себе, обняла её крепче, прижимая ближе. Они целовались снова и снова — жадно, с нарастающей страстью. Их тела начали тянуться друг к другу так естественно, что диван под ними заскрипел, когда Рагата, не осознавая, как, оказалась почти на коленях у Джекса. Её платье мягко задевало его, ткань соскальзывала, обнажая плечо. Джекс, запыхавшийся, прижал лбом её висок, прошептал хрипло: — Мадемуазель… ради всего святого… Но Рагата лишь подняла глаза, и в них не было ни страха, ни сомнения — только огонь. Она снова потянулась к нему и их губы слились. Его пальцы дрожали, когда он позволил себе провести рукой по её спине, ниже, к линии талии, ощутить её изгибы. Она ответила тем же — её ладони, ещё недавно такие робкие, скользнули по его груди, ощупывая его силу под тонкой тканью рубашки. Поцелуи становились всё жарче. Одежда мешала. Джекс запустил пальцы в её волосы, притянул к себе, и уже не было места для сомнений. Рагата откинулась чуть назад, чтобы вдохнуть, и её платье при этом соскользнуло ещё сильнее, обнажив нежную линию ключицы. Джекс, не выдержав, прижался губами к её коже — осторожно, словно спрашивая разрешения. Она задохнулась, сжала его плечи, и это было ответом. Их дыхание стало неровным, движения всё смелее. Он гладил её руки, её спину, её бёдра поверх ткани платья, пока оно не стало казаться лишь преградой. Она дрожала в его руках, но не от холода — от чего-то нового, горячего, захватывающего. Каждое касание — как ток. Каждый новый поцелуй — глубже, жаднее. Диван будто утонул вместе с ними в этом вихре. …Их чувства полностью поглотили их. Губы Джекса не отрывались от её кожи. Он касался её шеи, линии ключицы, и каждый поцелуй был всё горячее, всё настойчивее. Рагата задыхалась, её грудь вздымалась, дыхание сбивалось, а руки будто не знали покоя: они то хватали его за плечи, то скользили по его волосам, то тянули его ближе, ближе… Ткань платья мешала, цеплялась, словно упрямо хранила приличия. Но приличия уже не существовало — только двое, их тела, их сердца, бьющиеся в унисон. Джекс дрожащими пальцами коснулся ленты на её платье, и, почувствовав, что она не отстраняется, потянул осторожно. Ткань поддалась, платье слегка ослабло на её груди. Рагата всхлипнула — не от стыда, а от той сладкой невыносимой хрупкости момента, и сама помогла ему, позволив ткани сползти. Белоснежная кожа открылась его взгляду, и он замер, почти в благоговении. — Господи… — прошептал он хрипло, не веря, что это действительно происходит. Она улыбнулась ему сквозь смущение и вновь потянулась губами к его губам, словно давая знак: «Да, продолжайте». Он не заставил ждать. Поцелуи вновь накрыли её, но уже другие — безудержные, огненные. Его руки скользили по её талии, её бокам, её бёдрам, притягивая её ближе. Она, дрожа, прижималась к нему всем телом. В какой-то момент Рагата оказалась уже под ним, раскинувшись на диване. Её волосы разметались по подушке, щёки пылали, глаза блестели в полумраке. Джекс нависал над ней, и в его взгляде смешались желание, нежность и какая-то мучительная жажда. — Вы уверены?.. — прошептал он, цепляясь за последнюю тень разума. — Да… — её голос дрожал, но был твёрд. — Ради бога, да. Эти слова сорвали с него последние оковы. Он накрыл её поцелуями вновь, одновременно помогая ей освободиться от платья. Оно почти полностью сползло, открывая всё больше её тела. Рагата закрыла лицо ладонью на миг, покраснев до корней волос, но Джекс бережно взял её руку и поцеловал её пальцы. — Вы прекрасны, — выдохнул он. Дальше уже не было дороги назад. Его руки гладили её тело, пока дыхание обоих становилось совсем рваным. Она отвечала ему, её пальцы дрожали, когда касались его груди, расстёгивали пуговицы его рубашки. Он помог ей, и вот уже ткань мешала и ему — скинутая на пол, она не имела больше значения. Тела встретились — горячие, живые, жадные. Каждое прикосновение отзывалось стоном. Каждое движение лишь сильнее разжигало огонь. Он склонялся всё ниже и ниже, оставляя следы поцелуев, а она извивалась под ним, не в силах сдержать ни одного звука. Его руки скользили всё смелее, её дыхание становилось всё короче. Она шептала его имя, хватала его за плечи, не давая остановиться. И, наконец, граница была перейдена. Их тела слились воедино. Она вскрикнула — от остроты нового ощущения, от боли и наслаждения сразу, — и крепко прижалась к нему, будто ища спасения. Он замер, позволив ей привыкнуть, шепча ей на ухо слова утешения, целуя её слёзы, что предательски блеснули в уголках глаз. Постепенно дрожь в её теле сменилась другим чувством — волной тепла, новым дыханием, и она сама двинулась ему навстречу. Джекс застонал, не в силах больше сдерживаться. Дальше был вихрь: поцелуи, движения, вздохи, стон, шёпот. Всё смешалось. Диван скрипел под их телами, но они не слышали ничего — кроме собственных сердец и этого ритма, который соединял их сильнее любых слов. Их любовь на диване стала тем самым «страстным полотном», о котором просила королева — только это было не на холсте, а в реальности.

***

К вечеру в поместье уже царила тишина. Темнота обволакивала комнаты мягким пологом, и лишь редкие свечи догорали, оставляя золотые отсветы на стенах. Так долго Джекс ещё не оставался никогда, но это никого не волновало. Слуг почти не было, а те, что оставались, давно спали. Извозчика в ту ночь не ждали. Всё-таки написание шедевра требовало времени — и судьба выделила им всю ночь. Впервые они получили её целиком, только для двоих. Когда рассвет робко пробрался сквозь занавеси, на мольберте стояла завершённая картина. В каждом штрихе, в каждой линии чувствовалась не техника, а душа. Не просто изображение — отражение той самой ночи, что принадлежала только им. Когда картину доставили ко двору, королева была в величайшем восторге. Она не могла отвести взгляда, потому что перед ней было больше, чем искусство. Там была передана жизнь. Там было всё, что ощущали двое в ту ночь — желание, нежность, жадность и любовь.