Часть 3

Поезд «Хогвартс-экспресс» гудел, выпуская облака белого пара на платформе. Английская осень была серой и дождливой — тяжёлые тучи закрывали небо, воздух пах мокрым камнем и дымом. Селеста стояла на перроне, чуть выше остальных, в идеально сидящей мантии глубокого изумрудного цвета, с тонкой серебряной вышивкой по краю — подарок дяди. Её длинные чёрные волосы были заплетены в гладкую косу, глаза, серые и холодные, казались ледяными каплями. Она держалась прямо, будто это был бал в Малфой-меноре, а не шумный вокзал. Даже чемодан рядом выглядел так, словно его специально полировали для этого момента. Ученики перешёптывались: — Кто это? — Смотри, наверное, иностранка… — Как… красивая… и такая высокомерная… Селеста делала вид, что не слышит. Абраксас учил: «Комментарии — это оружие. Никогда не показывай, что они тебя касаются». Когда поезд тронулся, она нашла себе отдельное купе. Села у окна, разложив на коленях книгу на французском, и заставила себя выглядеть так, будто мир за стеклом не имел к ней никакого отношения. Но на самом деле сердце билось быстрее, чем хотелось бы признаться. Это был новый мир. Новый этап. Хогвартс. И она знала: её будут разглядывать, обсуждать, испытывать. Когда поезд замедлил ход и впереди показались башни Хогвартса, сердце Селесты кольнуло. Замок был величественным, словно вырезанный из самой ночи. Окна сияли сотнями огней, отражавшихся в чёрной глади озера. Она знала: завтра все будут говорить о «новой ученице из Шармбатона». Она знала, что ей придётся стать центром внимания — снова.

***

Большой зал сиял тысячами свечей под заклинанием левитации. Огромный потолок, заколдованный так, чтобы отражать небо, тянулся вверх бесконечностью. Сегодня оно было густо-синим, усыпанным звёздами, и казалось, что сам космос склонился над длинными столами Хогвартса. Гул голосов, звон тарелок, смех первокурсников — всё стихло, когда массивные двери распахнулись вновь. Ученики были уверены: церемония распределения закончилась. Но в дверях показался профессор Макгонагалл, строгая, в высокой шляпе, и рядом с ней — высокая девичья фигура. Селеста шагала уверенно, спина прямая, шаги точные и плавные. Казалось, её саму нарисовали тонкой кистью — волосы, заплетённые в безупречную косу, сияли в свете свечей, мантия Шармбатона была заменена на новую, чёрную, с серебряной застёжкой. Её глаза — холодные, серые, цепкие — скользнули по залу, и мгновенно сотни взглядов уткнулись в неё. Шёпот разлился волной. Ученики тянули шеи, разглядывали её, одни с любопытством, другие с восхищением, кто-то с завистью. — Дорогие мои, — голос Дамблдора разнёсся по залу мягко, но властно, и мгновенно наступила тишина. — Сегодня у нас особый гость. Вернее, особая ученица. Селеста остановилась рядом с ним, и свет свечей словно подчёркивал её фигуру. — Прошу любить и жаловать, Селестина Малден-Малфой, — Дамблдор произнёс её полное имя отчётливо. — Она перевелась к нам из Академии Шармбатон, чтобы завершить здесь свой последний, седьмой год обучения. По залу пронеслась новая волна перешёптываний. — Малфой? — удивлённый шёпот Слизерина. — Значит, родственница Люциуса?.. — Какая красавица… Дамблдор кивнул Макгонагалл, и та вынесла старую, потерянную от времени шляпу. Обычно её надевали на головы первокурсников, но сейчас она легла на длинные волосы Селесты. Тишина стала почти осязаемой. — О-о-о, — раздался скрипучий голос в её голове. — Что же у нас тут? Какая редкость — старший курс и перевод. И какая кровь! Чистая, гордая, дисциплинированная… Ты — Малфой. И этим многое сказано. Селеста сидела неподвижно, лишь ресницы чуть дрогнули. — Я вижу в тебе холод и железо. Вижу силу самоконтроля и жажду власти. Ты не сломаешься и не согнёшься. Слизерин будет тобой гордиться… — Слизерин! — выкрикнула Шляпа. Гул одобрения разнёсся по столу Слизерина. Они хлопали, переглядывались, кто-то уже гордо усмехался: ещё одна достойная. Селеста сняла шляпу, поднялась и, сдержанно поклонившись, направилась к зелёно-серебряному столу. Её шаги были точны, как всегда. Она чувствовала десятки взглядов на себе, но умела не выдавать ни волнения, ни усталости. Тем временем за столом Гриффиндора царила совсем другая атмосфера. — Малфой?! — Сириус Блэк чуть не поперхнулся. — Ты это слышал, Джеймс? Малден-Малфой! Это же… твоё летнее чудо под яблоней? Джеймс сидел, как пригвождённый. В груди всё переворачивалось. Он видел, как она идёт к столу Слизерина, прямая, холодная, почти королевская, и понимал: эта девочка, с которой он когда-то бегал по саду босиком, теперь совсем другая. — Невероятно… — прошептал он. — О-о-о, Джеймс, — протянул Сириус с ухмылкой, — если ты вздумаешь ухаживать за Малфой, тебе конец. Ремус поднял глаза от тарелки, вежливо заметив: — По-моему, у Джеймса будет новый вызов. Питер прыснул со смеху, но Джеймс не обратил внимания. Его взгляд снова нашёл Селесту — и в этот момент она на миг обернулась. Их глаза встретились через весь зал. И хотя её лицо оставалось неподвижным, в глубине серых глаз мелькнуло что-то — воспоминание, признание, тень прошлого. Но уже в следующий миг она отвернулась, села рядом со Слизеринцами и приняла бокал с тыквенным соком, будто Джеймса Поттера не существовало вовсе. Ужин продолжался, но разговоры не стихали. Все обсуждали «французскую ученицу», её родство с Малфоями, её осанку, её холодность. А Джеймс Поттер понимал: его летнее воспоминание, его светлая девочка из прошлого — снова рядом. Но стала ли она всё ещё той самой? Или теперь это лишь холодная тень, созданная строгими руками Малфоев и годами одиночества? И где-то глубоко внутри он поклялся: он узнает.

***

Селеста Малден-Малфой быстро привыкла к новым стенам. По крайней мере, так это выглядело со стороны. Внутри же всё было иначе. Шармбатон — свет, мрамор, изысканная строгость, французские традиции, где учениц учили не только магии, но и танцу, музыке, искусству светского разговора. Хогвартс казался чуждым, шумным, хаотичным. Дети кричали в коридорах, дрались подушками в спальнях, обсуждали всё громко и без стыда. Даже само здание — древний замок с холодными каменными стенами и бесконечными коридорами — производило впечатление лабиринта, в котором каждый шаг может привести к новому секрету. Ученики Слизерина приняли её настороженно. С одной стороны — гордость: родственница Малфоев, да ещё и с французской академической закалкой. С другой — недоверие: чужая, слишком правильная, слишком идеальная. — Ты действительно училась в Шармбатоне? — спросила одна из слизеринок, Кассандра, с улыбкой, в которой сквозила насмешка. — Oui, — коротко ответила Селеста, нарочито оставив французскую нотку. — И это был достойный опыт. Она говорила мало. Каждое её слово было выверенным, взгляд холодным, движения точными. Девочки шептались, сравнивали её с ледяной статуей, а парни бросали долгие взгляды — кто-то с интересом, кто-то с завистью. Селеста не пыталась влиться — она словно сразу заявила: я здесь не ради вас, я сама по себе. Занятия начались. На зельях она спокойно и уверенно варила сложные составы, чем вызывала раздражение у других слизеринок — Слагхорн быстро отметил её талант и уже через несколько дней пригласил на «особый ужин». На заклинаниях её палочка двигалась с безупречной точностью, и профессор Флитвик восторженно подпрыгивал, размахивая руками. Но особенно сильное впечатление она произвела на уроке трансфигурации. Макгонагалл, известная своей требовательностью, придирчиво наблюдала за каждой деталью. Селеста же не только идеально справилась с заданием, но и добавила изящный штрих, превратив простую чайную ложку не в мышь, как требовалось, а в маленькую серебристую пташку. Макгонагалл лишь кивнула — и это молчаливое признание стоило больше громких похвал. Свободное время Селеста проводила в библиотеке. Она сидела прямо, перелистывала страницы учебников и старых хроник, делала идеальные конспекты. Никто не видел, как поздно ночью, когда остальные уже спали, она иногда задерживалась у окна общей гостиной, глядя на отражение луны в чёрной воде подземного озера. Она выглядела собранной и неприступной, но одиночество всё равно тенью следовало за ней. Один из первых вечеров изменил многое. Капитан слизеринской команды по квиддичу, Маркус Долохов, заметил, как она с интересом задержала взгляд на мётлах, стоявших в углу тренировочного поля. — Ты играешь? — спросил он, скептически прищурившись. — Играла, — спокойно ответила Селеста. — В нападении.

***

Тем временем за столом Гриффиндора Джеймс Поттер молчал. Первые дни он не подходил к ней. Сначала его захватила эйфория: она снова рядом, в том же замке, на расстоянии вытянутой руки. Но со временем радость сменялась горечью. "Она не ответила ни на одно моё письмо. Ни разу. Все эти годы молчания… Значит ли это, что она выбрала их? Что та девочка в саду умерла вместе с её родителями?" Он наблюдал за ней издалека. Как она сидит за столом, всегда идеально прямая. Как пишет конспекты ровным, аккуратным почерком. Как на тренировке по квиддичу ловко уходит от бладжера, словно танцует в воздухе. И в каждом её движении он видел одновременно и чужую, и до боли знакомую Селесту. Ему хотелось подойти. Но обида держала его на месте.

***

Ночью Хогвартс жил своей особой жизнью. Коридоры тонули в тени, факелы едва мерцали, сквозь витражи ложились полосы лунного света. В такие часы большинство учеников давно спали, но не Селеста. Она стояла в пустом классе заклинаний, который тайком открыла заклинанием Alohomora. Здесь, среди сдвинутых к стене парт и старого запаха мела, она тренировалась. Её движения были точны, но слишком резки. Палочка дрожала в пальцах от усталости. В воздухе мигали и вспыхивали заклинания: Incendio — вспышка, огонь мгновенно гаснет; Everte Statum — манекен, поставленный в углу, падает на пол. Снова. Снова. Снова. Селеста сжимала зубы. Снаружи — она казалась безупречной, но здесь, в тишине, истина была другой: не всё выходило с первого раза. Иногда заклинание было слишком слабым, иногда — слишком сильным, и тогда она шипела сквозь зубы, поднималась и повторяла всё снова. Её дыхание становилось всё тяжелее. Лоб покрылся потом, тонкие пальцы дрожали. Но останавливаться она не могла. «Они должны видеть только совершенство. Никаких ошибок. Никаких слабостей». В голове звучал холодный голос Абраксаса: «Ты — лицо рода. Твоя осанка, твоя речь, твоя магия должны быть безупречны. Ошибки — это позор». Селеста снова подняла палочку. — Expelliarmus! Красный луч сорвался с кончика, но манекен остался на месте. Слишком слабый. Слишком жалкий. Она зашипела, сжала кулак и обрушила его на стол, что стоял рядом. Дерево громко хрустнуло. — Non… non, encore une fois… — прошептала она по-французски, сбивчиво, почти судорожно. — Ещё раз. Она подняла палочку вновь, и вновь, и вновь. До тех пор, пока мышцы не начали гореть, а глаза — темнеть. Через пару часов класс был залит запахом озона и копотью. Манекен был разодран десятками заклинаний, на стенах остались чёрные следы от взрывов. Селеста стояла посреди этого хаоса, пошатываясь. Сердце билось неровно, дыхание рвалось из груди. — Ещё… — выдохнула она, и рука с палочкой дрогнула. Она сделала шаг вперёд — и мир поплыл. Потолок расплылся в темноте, ноги подкосились. Всё исчезло. Очнулась Селеста на холодном каменном полу. Голова гудела, сердце било в висках. Она с трудом поднялась, смахнула волосы с лица. В зеркале, висевшем у двери, отразилась её фигура — бледная, с тенью синяков под глазами, губы сухие, растрескавшиеся. Но взгляд оставался всё тем же — холодным, непоколебимым. Она медленно, почти механически поправила косу, выровняла мантию. «Они не должны знать. Никто. Завтра я буду идеальной. Как всегда». На следующий день в классе она снова сидела прямо, с блестящими глазами и безупречной осанкой. Заклинание получилось с первого раза, словно она и правда сделала это легко. Слизеринцы шептались, восхищались её талантом. А она лишь позволила себе лёгкую, ледяную улыбку. Никто не видел, как под столом её пальцы дрожали от ночной усталости.

***

Ночь была холодной и сырой. Над Хогвартсом нависли тяжёлые облака, луна то пряталась, то выглядывала из-за них, отбрасывая бледный свет на пустое квиддичное поле. Оно казалось заброшенным — высокие кольца стояли, как тёмные стражи, метлы были заперты в кладовой. Но одна из них всё же лежала в траве. Селеста стояла рядом, туго затянутая мантией, волосы, выбившиеся из косы, хлестали лицо от ветра. Она сжала метлу пальцами так, что костяшки побелели, и поднялась в воздух. Первый рывок — слишком резкий. Метла повела в сторону, едва не сбросив её вниз. Она скрипнула зубами и вернулась в исходное положение. — Non… encore une fois… — прошептала сквозь зубы. — Ещё раз. Второй заход — она набрала высоту, сделала вираж и попыталась войти в крутой разворот. Метла дрогнула, её бросило в сторону. Она резко выровняла, ударила по воздуху ногой от злости. — Trop faible! — слишком слабо! Она пошла снова и снова: рывки, падения, развороты. Её дыхание становилось всё тяжелее, волосы прилипли ко лбу от пота. Каждое движение будто врезалось в мышцы болью. Но останавливаться было нельзя. Селеста врезала по воображаемому квоффлу, прогоняя траектории в голове, мысленно видя, как он летит в кольцо. Но когда она попыталась повторить приём на скорости, метла дрогнула, и тело резко сорвалось вниз. Сердце ухнуло в пятки. Ветер ударил в лицо, земля неумолимо приближалась. В последний момент она выровняла метлу — слишком поздно. Удар. Её сбросило на траву, дыхание вырвалось с хрипом. Несколько мгновений она лежала на холодной земле, глядя в тёмное небо. Луна снова выглянула из-за облака и осветила её бледное лицо. Она хотела закрыть глаза и не вставать. Но внутри, словно тлеющий уголь, разгорался голос: «Ты — лицо рода. Ты должна быть идеальной. Ошибки — это слабость. А слабость — позор». Селеста резко села, оттолкнулась ладонями от земли, поднялась на ноги. Дрожащими пальцами подняла метлу. — Encore. Jusqu’à la perfection… — снова. До совершенства. И снова поднялась в воздух. Так продолжалось часами. Небо темнело всё сильнее, ветер становился ледяным. В конце концов тело предало её. На очередном виражe глаза потемнели, дыхание сбилось, и она потеряла сознание прямо в воздухе. Её метла резко накренилась и сбросила вниз. Удар был жестоким — земля приняла её тело глухим стуком. Она очнулась от боли. Мир плыл, казалось, кости ломят, но она всё же поднялась на колени. Вкус крови наполнил рот — она прикусила губу при падении. Селеста медленно подняла метлу, прислонилась к ней, как к трости. В отражении в лужице дождевой воды она увидела своё лицо — бледное, с потёкшей прядью волос, с глазами, полными усталости. Но взгляд остался тем же — холодным, твёрдым, непоколебимым. Она откинула голову назад, вдохнула воздух, в котором смешались сырость и запах мокрой травы. «Завтра никто не узнает. Завтра всё получится с первого раза. Они будут думать, что я рождена для этого. И так будет всегда».

***

Осеннее утро в Хогвартсе выдалось ясным и холодным. Солнце только поднималось над дальними холмами, золотя верхушки башен замка и отблескивая в каплях росы, что сверкали на траве квиддичного поля. В воздухе висела прохлада, но ученики стекались на трибуны с азартным возбуждением — сегодня Слизерин показывал новичков своей команды. И хотя для большинства внимание было приковано к привычным игрокам, слухи о ней расползлись по школе с невероятной скоростью. Ещё вчера только шёпотом в коридорах упоминали о том, что Селеста Малден-Малфой не только красива и холодна, но ещё и играет в квиддич. Сегодня это должна была увидеть вся школа. Селеста шагнула на поле последней из команды. На ней была изумрудная форма, идеально сидевшая по фигуре; длинные чёрные волосы были убраны в хвост, чтобы не мешали в полёте, а на лице — холодное спокойствие, будто она и не собиралась играть, а вышла на сцену. Толпа стихла на секунду, многие впервые видели её так близко. Из-за трибун раздались восторженные крики слизеринцев. Селеста не отреагировала, лишь твёрдо шагнула к метле, взяла её в руки уверенно, словно продолжение себя. На трибуне гриффиндорцев Джеймс Поттер скрестил руки на груди, наблюдая за ней. Его глаза сузились. Вчера он видел её мельком в Большом зале — сегодня она стояла посреди поля, будто сама хозяйка. И внутри что-то неприятно кольнуло. Свисток капитана. Игроки поднимаются в воздух. Метлы взмывают вверх, воздух пронизывает крики толпы. Селеста стартует резко, но так, что кажется — легко, без усилия. Она уходит вверх, набирает скорость, и солнце отблескивает на её глазах. Первые минуты она держится в стороне, будто выжидая момент. Кто-то из болельщиков уже начал перешёптываться: «А может, слухи преувеличены?». Но внезапно она уходит в резкий вираж — и словно сама становится ветром. Она летит прямо к квоффлу, который противник уже собирался перехватить. Одним быстрым движением — и мяч оказывается в её руках. Без колебаний она бросает его в кольцо. Гол. Трибуна слизеринцев взрывается криками. Селеста не улыбается, не машет рукой, не ищет одобрения. Её лицо — маска сосредоточенности. Словно это было не достижение, а просто выполненный пункт в длинном списке. Игра продолжается. Она делает резкие развороты, пролетает сквозь игроков, будто скользит по воздуху. Каждый её бросок — точен, каждый вираж — выверен. Сложнейшие элементы, на которых другие падали бы, у неё получаются с той самой «лёгкостью», которую никто не видел ночью. Только она одна знает цену этой «лёгкости». Каждый бросок отзывается болью в мышцах, каждый вираж напоминает о ночных падениях. Но никто этого не замечает. На трибунах уже не шепчутся — там кричат. Даже некоторые из гриффиндорцев, забывшись, аплодируют, хотя тут же смущённо умолкают. Джеймс Поттер не сводит с неё взгляда. Он не может оторваться. Это раздражает его ещё сильнее: она не просто играет хорошо — она завораживает. Кажется, будто вся игра построена вокруг неё. — Неплохо для новенькой, да? — хмыкнул рядом Сириус, но в голосе чувствовалось уважение. — Слишком уж идеально, — бросил Джеймс, не скрывая мрачной нотки. Сириус пожал плечами: — Может, она из тех, кто рождён летать. Джеймс лишь крепче сжал руки. Он знал, что в этой «идеальности» что-то есть. Но пока — она принадлежала полю и аплодисментам. Финальный свисток. Слизерин выигрывает тренировочный матч с разгромным счётом. Игроки ликуют, толпа скандирует имя Селесты. Она же приземляется плавно, почти бесшумно, и просто снимает перчатки. Её лицо всё ещё безупречно спокойно, ни тени усталости. Кто-то бросается к ней, поздравляя, кто-то хлопает по плечу. Она принимает поздравления с лёгким кивком, не более. Для всех — это холодная, недосягаемая звезда. Для неё самой — ещё одна победа над собой. Ещё одна ночь боли, которая осталась за кадром. И когда толпа расходилась, Джеймс всё ещё стоял у края трибун. Его взгляд был прикован к ней, и в груди копилась странная смесь раздражения, обиды и… зависти. — Ну что, Поттер, — усмехнулся Сириус. — Кажется, у тебя появился достойный соперник. Джеймс не ответил. Он продолжал смотреть на Селесту, которая в этот момент подняла голову, словно почувствовав его взгляд. Их глаза встретились на секунду. И в её холодных, серых, непроницаемых глазах не было ни намёка на то, что она когда-то знала его.