VII

— И мы почти закончили! Так, твое любимое осеннее воспоминание. Патрисия смотрит на племянницу, уставившуюся на нее с выжидающим выражением лица. — Кто сказал, что я вообще люблю осень? — Ну подумай! Вдруг что-то есть! Патрисия честно задумывается — и, наконец, начинает тихо говорить. — Осень всегда пахнет прощанием. Я не про каникулы, нет — настоящим, древним прощанием. Дымом от костров, которые больше греют память, чем руки. Я помню один сад, что давно исчез — может, его снесли, может, он просто перестал быть. Cад тихих деревьев. Ветки вязов и орешника тянулись друг к другу, словно рассказывая о чём-то важном. Листья падали так неторопливо, будто кто-то невидимый расстилал ковёр.В пруду отражалось небо — не сегодняшнее, а полное лунных прожилок и ускользающего света пушистых звезд, таких живых и ярких. По воде скользили листья, и на секунду казалось, что это чьи-то письма, написанные давно и отпущенные в путь. Тишина там была особенная. Не пугающая, а глубокая — как будто мир сам затаил дыхание, чтобы не помешать прощанию. Я сидела на каменной скамье, покрытой мхом и старыми именами. И всё было таким правильным, таким завершённым… что даже боль от этого казалась уместной. Я знала — это одно из последних таких мест. И что скоро придёт Зима. Так что нет, я не люблю осень. Я терпеть ее не могу, как и прощания. Племянница молчит. Патрисия переводит взгляд на кресло и видит, что девочка сладко уснула, подложив под щеку руку. “Сколько же я думала?” Посмеиваясь, она поднимается с места. Подхватывает сначала тетрадь с записями, потом племянницу на руки (та только сопит во сне). То, что Патрисию кто-то увидит и удивится тому, что хрупкая девушка с легкостью держит взрослого уже ребенка, ее не слишком заботит — она относит маленькую интервьюершу в ее спальню, укладывая на кровать. Тетрадка ложится рядом на стол с наклейками, пеналами и игрушками, в школьный забавный беспорядок. Не удержавшись, Патрисия заглядывает в записи и хмыкает — ну конечно, два последних ответа не записаны. Она смотрит на девочку, которая так и не проснулась, и усмехается. На секунду в неверном свете ночника в виде одной из фей “Винкс” проступает истинное обличье древней Ши — фигура в легком, не сковывающем движения серебристом доспехе с кинжалами на поясе, облако длинных волос, сотканных из золотого света, ореол власти и древней силы, чуть окрашенной злым весельем и печалью. — Спи. И пусть тебе снятся самые прекрасные сны о весне, — негромко говорит она, и это не пожелание — это приказ самому миру, сжавшемуся здесь до размеров небольшой, но уютной детской спаленки. И бесшумно выходит, прикрывая дверь.