Приговор

Коридор пуст. Все освещение выкручено на полную, ужасно слепит глаза. Руки выкручены за спину настолько сильно, что суставы вот-вот вывернутся и безвольно повиснут вдоль тела. Ну, повиснут, если бы их не сдерживали наручниками. Он легко выберется из этого положения. Ударит кого-нибудь головой, или ногой. Или туловищем? Может быть. Но окружающие всё это знают, а потому держатся поодаль. Когда надзиратели на что-то отвлекаются, один из зевак всегда норовит как следует врезать ему по лицу кулаком. От этого из носа начинает течь маленькая струйка крови, а шрам на губе как будто открывает старую рану и начинает саднить. Войд не дает сдачи. А зачем? Действительно думают, что что-то изменится. Конечно, ведь гораздо легче просто выбрать виноватого и казнить его. Войд поднимает голову и смотрит вперед. Он знает этот коридор. Иногда навстречу идут люди. Они в опаске расступаются, когда видят его. Упади он прям тут замертво, они бы с радостью разорвали его на куски. Некоторых их близких он казнил лично. Законы писаны не просто так. Все ушедшие прекрасно знали, что с ними случится в конце. И он знал, когда наводил пистолет, когда нажимал на курок. И теперь каждому охота оторвать кусок, самолично показать ему в глаза. Мол вот, смотри гнида! Как же я тебя ненавижу, мразь! Я мщу тебе, ИНСПЕКТОР за моего друга/отца/сестру/мать. Только сменилась верхушка – они тут же превратились в безнаказанных преступников. Как же плевать на их бесконечное нытье. Не исполни он приговор – обязательно нашлись бы другие, готовые даже на смерть ради каких-то возвышенных целей. Им никогда не понять этого своими тупоголовыми мозгами. — Пришли, принцесса. Белобрысый Кавински все это время тащился сзади него, с силой держа за наручники. Грозный Инспектор Войд никогда не был его любимчиком. Ему, в общем то, было без разницы кто именно отдает приказы: страшный мужик в плаще или его пасынок, так иногда похожий на отца характером. Перевернувшийся строй не шибко то изменил ему жизнь. Сейчас у него появилась прекрасная возможность свести счеты с «грозным» Инспектором. Черт бы его побрал! Вечно скидывает на него всю грязную работу. Не хочется же марать свои чистые черные перчатки о какой-то мусор! Приедь сюда, приедь туда, сделай то, сделай это, и плевать что на часах четыре утра и тупорылые Войдовские головорезы повяжут его за нарушение тихого времени. А если посмеет ослушаться — крики, упреки, унижения, а иногда даже побои. Кавински грубо толкает своего уже бывшего начальника через дверной проём. Тот слегка отшатывается, кажется, вот-вот упадет, но равновесие все же удерживает. Впереди – стул, прямиком под скопищем проводов, железок, стальных стержней и трубок. Все они стягиваются по своей форме вниз, к центру, где из них вырисовывается размытый силуэт головы. — Что, даже руки размять смертью никто не даст? Войд держится прямо, когда поворачивается на кучку людей, собравшихся сегодня в этом помещении. Каждому из них он заглядывает в глаза, даже в последние минуты нагоняет страх и тяжесть в их души. Некоторые взгляды сразу отворачиваются, некоторые – лишь спустя пару секунд. Войд особенно зацепляется за пару карих глаз. Калеб стоит, словно каменное изваяние. Ничего не делает. Кажется, даже не дышит. Войд едко усмехается. И самостоятельно садится под устройство. Руки ему все же расцепляют, правда лишь на секунду, и чтобы закрепить их ремнями к подлокотникам. Цепляют и ноги, и голову. Теперь он точно не пошевелится. Войд и лично это проверяет, резко дернув руками, чтобы напугать стоящих рядом охранников. Стул грохочет, ремни натягиваются, дергаются со звоном пряжки. Но ничего не рвется. Ни одно крепление не трескается, а привинченное к полу сиденье лишь слегка дергается на пару миллиметров. Хрупкая девушка в свободной одежде первой начинает вычитку приговора, держа в руках небольшой диктофон. — Войд, V-504-UOs, мужчина, 43 года, главный инспектор Империи. Вы обвиняетесь во множественных преступлениях, таких как: превышение должностных полномочий, использование своего высокого положения для изменения данных документаций, множественные человеческие убийства, в том числе преступления против человечности, а также- — Вы считаете это преступлениями? Это была милость, которую они сами и заслужили. Инспектор грубо прерывает ее, подмешивая свои слова под запись. — Вы тянете время, или вам просто нравится смотреть на меня в таком положении? Поди фантазируете, что вместо машины к аппарату подключен электрический стул? Он ехидно ухмыляется, смотря прямо в глаза Калебу. Тому кажется, что все эти слова предназначены только для него одного. — Столпились тут, как стадо баранов. Думаете, после этого вам полегчает? Думаете, камень с души упадёт? Никто не отвечает. — Ну конечно. Обязательно вложите в этот день свое собственное сакральное значение, которое будете облизывать до конца своей жизни. — …Как и было сказано, Девушка мельком проверяет мигающую лампочку на устройстве, запись все еще идет. — С полным списком обвинений вы уже были ознакомлены, пока сидели в ожидании вынесения приговора. На общем голосовании была вынесена смягчающая мера наказания, поэтому казнь проведена не будет. Послышалось несколько разочарованных вздохов и бормотаний. Конечно, они надеялись, что сегодня ему прострелят башку, а не... Это. — В связи с продолжительностью вашей деятельности процедура стирания будет проведена с использованием пятой настройки мощности. —О, как благородно! Войд гоготнул со своего места. Как же жалко было не иметь возможности даже повернуть голову в сторону своих "подопечных". Каждый из находящихся тут был предателем. Самый первый ряд в этом зрительном зале занимал самый приближенный круг его людей. И Калеб стоял по центру. Наверное, специально чтобы Войд мог прекрасно его видеть. Единственного и главного виновника всего. Не подсели инспектор рядом с собой такого мерзкого клеща, наверное, сейчас все было бы хорошо. — Даже моя "жестокая тирания" не выносила такие приговоры. Вы и сами не заметите, как скоро новый мир станет похож на предыдущий. И дело вовсе не в "плохой власти". — Признай уже, что ты всего лишь жалкий пережиток прошлого, которого все ненавидят. Калеб смотрит отцу точно в глаза. Голос твердый. Похоже, репетировал. В ответ ему слышится лишь смех. — Заткнись. Ты – единственный кого мне перед смертью не хочется даже видеть. А слушать твои жалкие оправдания, Ха! Да меня быстрее стошнит. Войд плюет в сторону Калеба. Целится явно в лицо, однако едва ли попадает в пол у того под ногами. — Дёрни рубильник поскорее. Мне уже осточертело видеть перед собой твою мерзкую рожу. Калеб поджимает губы. К горлу подступает неприятный ком. Он отводит глаза от Войда, чтобы тот не заметил влагу в его глазах. Почему он плачет? Почему не все равно? Это же Войд. Калеб столько раз представлял, как расшибает ему башку молотком, или выбивает все мозги одним выстрелом пистолета. А сейчас что? Даже зная, что ненавистный человек вот-вот "умрет", он пытается не упасть перед ним в грязь лицом. Ну, теперь Войд его точно уже никогда не похвалит. И не ударит. В этом были свои плюсы. Повисает недолгая тишина. Кто-то щёлкает кнопки на машине рядом с ним, девушка с диктофоном выключает запись. Теперь точно всё. Войд чувствует, как сильно у него поднялось сердцебиение и температура. Нервничает, а как же. Он часто представлял, что сам находится под дулом своего же пистолета, когда исполнял приговор. Как будто это облегчит груз убийства. Но со временем просто стало все равно. Слишком уж много жертв и много поводов для душевных терзаний. А его работа не могла позволить такую бесполезную трату времени. Что-ж, теперь его время растрачено окончательно. Он старается подумать о чём-то еще, чтобы отвлечься. Даже перед лицом смерти старается держать голову выше. Никакая мысль не приходит. Глаза метаются вверх и вниз в отчаянном поиске той самой "соломинки". Щелчок. Внутри его головы раздается резкий, пронзительный звук, словно кто-то натягивает натянутую струну, и тут же – взрывная боль, которая разрывает мозг на части. В глазах вспыхивает яркий, ослепительный свет, будто солнце взорвалось внутри черепа, и тут же — здоровый глаз как будто вырвали и швырнули на пол, где он прокатился с мерзким звуком. Внутри черепной коробки начинается хаос: волны пронизывают мозг, словно тысячи раскаленных игл, вонзающихся в каждую его клеточку. Боль – невыносимая, жгучая, как будто его разрывают на кусочки, а внутри каждого куска — пульсирующие волны, которые растекаются по всему телу, вызывая судороги. Где-то на периферии он чувствует, как к горлу подступает рвота. Каждая секунда – как удар молотком, разбивающий его череп на осколки. Кажется, он чувствует, как ошметок мозга отлетает в стену вместе с куском кости. Его тело судорожно дергается, мышцы напрягаются до предела, будто пытаясь вырваться из цепей боли. Голова раскалывается, словно внутри разверзлась бездонная пропасть, и из нее вырывается невыносимый крик — приглушенный, хриплый, сдавленный, будто кто-то зажал ему рот и душит одновременно. В глазах мелькают вспышки, яркие и резкие, как молнии, а в ушах гул и шум, мешающие понять, что происходит. Внутри – кто-то словно вставил тонкую, острую, как игла, палку которая медленно вращается внутри, прорезая ткани мозга и вызывая невыносимую боль. Он чувствует, как его сознание медленно ускользает, растворяясь в этом аду. Глаза расширены, зрачки сужены, лицо искажено страданием. Он пытается вырваться, судорожно дергает руками, чтобы сбросить с себя этот кошмар. Когда пытка начинает казаться вечной, иголка медленно, но верно замедляет свою пульсирующую боль. Даже потихоньку вылезает из его головы. Хвала небесам! Однако белый шум из мыслей никак не уходит. Половина зрения, кажется, замылилась, в ушах звенит, а спереди мнутся какие-то люди. Чего они от него хотят? Взгляд опускается на ремни. Он сразу же испуганно дергает конечностями. На колени падает капля крови. Кстати, нос тоже болит. Как и лицо в принципе. —...Вы меня слышите? В глаза светят фонариком, проверяют реакцию зрачков. Затем слегка похлопывают по щеке. От этого движения он резко закашливается, отхаркивает кровь на пол и какие-то ошметки своего горла вперемешку со рвотой. Войд силится что-то ответить, но язык не хочет поворачиваться. Молча открывает рот. Больно. Всюду привкус крови. Язык сильно прикушен, и с уголка губ капает отвратительная густая смесь багровой слюны. Он чувствует, как сдерживающие его ремни снимают. Голова и тело безвольно падают вперед, пока их не ловят чьи-то руки. — Ну и мерзкое же зрелище. Хамоватый Кавински не удерживается от комментария. Калеб кидает на него испепеляющий взгляд. — Ну что? Как будто ты сам так не думаешь. — Ты знаешь, что я думаю. — Чувак, он блин, реально на живой труп похож! Это точно было милосердней? Не лучше было, не знаю, реально посадить его на электрический стул? — …Извините меня. Калеб в спешке решает выйти из помещения, растолкав пару человек у выхода. Ему было до безумия тошно на это смотреть. Особенно когда вслух от Кавински летят такие комментарии. А Винс остался стоять, с любопытством вглядываясь в лицо Войду. Тот буравил глазами свои ноги пока его отстегивали от стула. — Кавински! Девушка, кажется, потихоньку теряла терпение от того, что все делала сама. — А, да, извиняюсь! Он спешно подхватывает грозу империи под руку, любезно помогает ему подняться. Слегка кряхтит под навалившимся на него весом чужих имплантов. — Чёрт! Какой же он тяжеленный! — Войда отведи на медосмотр, в том крыле уже маячат все нужные врачи. Она наклоняется украдкой к уху Винса, чтобы опуститься до шёпота. — Пожалуйста, проследи чтобы ему ТОЧНО помогли. То, что у него так притуплены реакции – очень нехороший знак. Нужно проверить все рефлексы и отследить мозговую активность. Винс многозначительно кивает. Не то чтобы осужденный мог их услышать в таком дезориентированном состоянии. — И передай Калебу, когда вернется- — О! Свалить всю работу на него я и без приказа могу, не сомневайся! Тем более, я бы никогда в жизни не согласился сюсюкаться с НИМ. Она тяжело вздыхает. По другому Кавински себя вести не умел. — Ладно, надеюсь ты меня понял.