Глава 2. Джульетта и ее бессмертный слуга

(Глазами Беатрис)

Для актеров квеста то утро выдалось поистине ужасным. Хотя, честно, на их месте надеялась оказаться я. Стоило догадаться, что эти надежды неизбежно обречены на провал и по вполне ясной причине. Разве может так просто испугаться человек, который за столь короткое время, проведенное на Земле – всего каких-то пятнадцать лет! – прошел сотню, нет, тысячу страшных квест-комнат и еще раз в десять больше посмотрел ужастиков. А сколько я прошла видеоигр в жанре хоррора, вовсе посчитать страшно. Даже мне. Именно с них и началась моя любовь к столь тонкому искусству как страх, которая позже привела к знакомству с Эдвардом. Думаю, вы будете не против, если я оборву нить настоящего и в который раз предамся воспоминаниям. А если и будете, мне все равно. В тот день, а именно в прошлом году за месяц до Хэллоуина, я должна была умереть. Вернее, моя героиня в пьесе. Мне же полагалось лежать с закрытыми глазами и не шевелиться, дожидаясь ее кончины. Я никогда не проявляла инициативы в подобных мероприятиях: школьная сценка, да еще и какая! Ромео и Джульетта! Любовная история о двух, сердечно извиняюсь за столь нелитературное слово, придурках, которые по причине зияющей в их черепушках неисправимой пустоты покончили с жизнью. Что меня заставило проявить инициативу тогда? Конечно же, выгода! Учитель литературы, любитель театра и глупых историй о любви, весьма талантливый в сфере шантажа, пообещал мне взамен на участие хорошие оценки по его предмету на весь год вперед. Не подумайте, что мне так важны красные буквы в дневнике. Вернее, буквы сами по себе – нет, а вот деньги, которые давала мне мама в случае, если они обозначали «ваша дочь успешно списала», весьма и весьма. За них я покупала себе новые хоррор-игры, а затем убивала свой распорядок сна, осанку и фигуру. Я фыркнула, напрочь позабыв, что «сплю». Как будто во мне есть вина в том, что в видеоигры интереснее всего играть ночью, удобнее в самых неестественных позах и не так одиноко в компании вредных, но вкусных чипсов, мармеладных рыбок и пончиков. Несчастные стоны Ромео заставили меня брезгливо сморщиться. Бедняга рыдал надо мной, согнувшись в три погибели. Я чувствовала, как на платье, будто осенний редкий дождик, капают слезы, слюни, а возможно, даже сопли. Все усилия скудного ума Ромео уходили на то, чтобы говорить стихами, а потому любые признаки жизни Джульетты: мерное дыхание, угрозы, вылетающие из рта – неизбежно ускользали от его затуманенных горькими слезами глаз. — Еще одна слюна, и я придушу тебя раньше, чем ты выпьешь яд, — одними губами шептала я. Когда Ромео замер, переводя дух, чтобы разрыдаться с новой силой, а оркестр из самых виртуозных музыкантов нашей школы – три мальчика, что только час назад взялись за скрипки – принялись чесать смычками затылки, вспоминая мелодию, мистер Вудворд, учитель литературы, негромко произнес: — Джордж, переигрываешь. Беатрис, замолчи. Мертвые не разговаривают. Любопытно, что Вудворд уже назвал меня мертвой, когда по сюжету я еще находилась во сне. Впрочем, я не стала спорить: все влюбленные в итоге умирают. Буквально или метафорически. Правда, кое-что другое меня в фразе учителя все же возмутило, а именно сам факт «мертвые не разговаривают». Сказано человек увлекается не ужастиками, а слезливыми романами древности. Когда Ромео трясущимися руками пытался преподнести к губам бутыль с ядом, я поняла, что Шекспир нуждался в соавторе. И не каком-нибудь, вроде мистера Вудворда, а во мне. Однако по воле судьбы я родилась не в шестнадцатом веке, что в общем-то не мешало стать соавтором сейчас. Событие, которое произошло далее, большинство назовет вандализмом. По крайней мере то большинство, которое сидело в спортзале – мистер Вудворд, директор и мать Джорджа, пустившая слезу то ли от превеликой трагедии, то ли от гордости за талантливого сына. За меньшинство же: на тот момент не известный мне парень – я не ручалась. Но смела предположить, что он неизбежно станет большинством. Это можно было понять по его сияющему взгляду. Пьеса явно нравилась ему и без моих творческих доработок. Всхлип, неосторожный глоток, нервный тик, охвативший руку с бутылью – все это сподвигло бедного Ромео подавиться. Он захрипел, упал, закашлялся, а когда отошел, воскликнул: — Я живой! Затем вспомнил, что не должен быть, и мешком грохнулся обратно. Раздалось трагическое «ба-бах». Все: большинство и меньшинство – ахнули. Я разомкнула веки, встала, взглянула на «труп», изобразила на лице крайнее удивление. Но не такое «Ах, судьба, как же ты могла!», а такое «Неужели это свершилось, а я уже и не надеялась!». Склонилась над Ромео. Мать Джорджа выудила носовой платочек, за всю пьесу уже пятнадцатый, готовая к очередной порции нытья. Однако я вскинула голову, руки и залилась зловещим смехом. Большинство и меньшинство передернуло. Они явно не ожидали подобного исхода. — О, да! — прокричала я, вспоминая слова героини из ужастика. — Коварный план, придуманный коварной мной, коварно осуществился! Я коварнейшим образом заставила тебя выпить коварное зелье по своей воле, и теперь ты – мой бессмертный слуга! Встань! Последнее слово я выкрикнула громко, уверенно и с такой властью, что Ромео немедленно повиновался. — Беатрис, — шепнул он, одновременно водя глазами по сценарию, невесть откуда возникшему в его руках. — Почему ты говоришь не в рифму? Да и вообще, я вроде не должен был оживать. — Потому что слезливый мюзикл закончился. Настало время серьезной истории и захвата мира. Вперед! Ромео растерялся. Побежал в одну сторону, затем во вторую и вернулся на место. — Куда? Что делать? Я сощурилась, стараясь делать это величественно. Все же скоро мне предстояло стать повелительницей мира. — До встречи с тобой, мой слуга, я думала, что тупость зомби – клише жанра. Повторяю: иди вперед и захватывай мне мир. По своей новообретенной природе Ромео задуматься не мог, но сделал таковой весьма убедительный вид: почесал затылок и устремил взгляд в потолок. — Почему ты сама не выпила зелье? Неужели не боишься, что я могу оставить мировое господство себе? — Чего мне бояться? Ты же теперь тупой. Да и к тому же, я бы не смогла захватить мир без коварства. А теперь бери меня на руки и отправляемся во дворец. До него каких-то десять лет, три месяца, четыре дня, восемь часов, сорок минут, шесть секунд и шестнадцать миллисекунд пути. С этими словами я запрыгнула к Ромео на руки, и тот затоптался на месте, делая вид, будто идет. Слезливую мелодию сменила злодейская. Музыканты вместо бессмысленного повторения высоких нот заиграли низкие. Не думайте, что после столь наглого осквернения искусства я надеялась получить даром хорошие оценки. Как раз наоборот. Да и что бы они мне дали? Это ведь всего лишь один предмет! Не заплатит мне мама немного, ну и пусть. Древняя мудрость гласит: деньги не главное. А вот доводить учителей до инфаркта – бесценно! По лбу мистера Вудворда медленно, как слизни, поползли капли пота. Глаза лихорадочно забегали. Сначала на мое ехидное выжидающее лицо: «я готова, начинай орать». Затем на директора, тот не подавал никаких эмоций. На меня. Снова на директора. Джульетта и ее бессмертный слуга проделали немалый путь, но, когда пришло время захватывать дворец, им помешал неожиданный противник. Учитель литературы храбро встал на защиту искусства. — Прекратить это безобразие! Как можно так осквернять шедевр?! Я еще терпел это на репетициях, но то, что происходит сейчас, немыслимо! Я опустила воображаемый пулемет и провела взглядом по зрителям. Если мои знания математики не подводили, их было четверо. — А разве сейчас мы не на репетиции? — деланно удивилась я. — Присутствие толпы: директора, родителей, учеников – тебе ни о чем не говорит? — возмутился Вудворд. — Поняла. Вы, — я указала на мать Джорджа, — представитель от родителей. А вы, — палец медленно перешел на неизвестного парня, — от учеников. Чтобы не заставлять смотреть эту ерунду всех, вы отправили храбрых добровольцев от каждой из сторон. Умно. — Ерунду?! — Вудворд схватился за сердце. Кажется, оскорбляя слезливые романы древности, я затрагивала какую-то важную частичку его души. Он открыл было рот, но не нашел нужных слов и обратился за помощью: — Директор, ну скажите же что-то! Директор некоторое время молчал. — А чем закончилась эта история? — Про бессмертного слугу? — уточнила я. — Да вы фильм посмотрите. Он так и называется: «Коварная мадам и ее бессмертный слуга». Вудворд ошеломленно уставился на директора. Похоже, учитель не ожидал, что помощь может перейти на сторону зла. Директор пояснил: — Я просто хочу узнать, чем интересуется молодежь сейчас вместо слезливых… Кхе-кхе! Вместо шедевров древности. — Древности?! — Все равно нашел, на что обидеться, Вудворд. — По-вашему, это великое произведение устарело? — Ну почему же… — начал было директор, но Вудворд перебил. — Никто здесь не ценит искусство! — Он помчался в коридор и перед хлопком дверью трагичным тоном произнес: — Больше я не проведу ни одну пьесу! Даже полпьесы не проведу! И даже треть! Забудьте! Драматический «бах!». — О, нет, учитель! — Схватился за голову Джордж. — Я ценю искусство! Я! Он добежал до двери, замер, развернулся, подошел с кислой миной ко мне: — Это все ты! Театр был всей моей жизнью, но ты разрушила ее! Больше не дам тебе списать. И не проси! Джордж последовал примеру Вудворда, и раздался второй драматический «бах!». Признаться, его заявление меня слегка огорчило: теперь и по химии будут только плохие оценки. Я посчитала, сколько мама мне не доплатит. Вышло много. Вспомнила, что знания математики у меня не ахти. Пересчитала. Вышло еще больше. Мать Джорджа встала: — Сынок, ты же говорил, что пойдешь по моим стопам и станешь врачом! Как театр может быть твоей жизнью?! Сынок! Третий драматический «бах!», а за ним «бах!» обычный – вышел и директор. В целом неплохо, но я ожидала куда более ошеломительной реакции. Неужели даже маме не позвонят пожаловаться? Я презрительно фыркнула. С трибуны внезапно встал парень. Сначала я решила, что он тоже предпочтет сделать дверью «бах!», но незнакомец сочувственно направился ко мне. Сочувствие было ощутимо во всем: во взгляде, в сложенных домиком элегантных бровях, даже в плавной, чуть неуверенной, как у новорожденной рыбы, походке. Я нахмурилась: может ли рыба иметь походку? Эта мысль так захватила меня, что я не заметила, как парень оказался передо мной. Да я бы и дальше не замечала его, не приведи меня в чувства резкий, до потери пульса, запах одеколона. — Не делай такое грустное лицо, — сочувственно посоветовал он. — А? Не знаю, как я выглядела во время раздумий о рыбах, но, если верить незнакомцу, неважно. Вспомнила, что всю ночь напролет играла в «Сожри мои мозги», и поняла, от чего. — Гении, идущие против увековечившейся системы, в глазах большинства выглядят сумасшедшими, так как выходят за рамки их мира. А все что находится за рамками – сумасшедшее. Потому что оно выходит за рамки, — пояснил парень. — А… — притворилась, что поняла, я. Но незнакомец меня разоблачил и сделал вторую попытку объясниться, на сей раз удачную: — Не расстраивайся из-за них. Просто из-за консервативных взглядов они не способны понять твое творчество. Вот в чем дело! Бедняга думал, что я расстроена и хотел поддержать. Неожиданно это растрогало меня – будто котенок потерся о ноги. На лице поневоле расползлась улыбка. — Не переживай. Я в порядке. — Не ври. Это ужасно, когда целая толпа ополчилась на тебя. — Толпа? — я оглянулась. — Да что ж такое! Я, конечно, слышала, что от компа зрение может упасть, но не настолько же. Скажи, в зале правда была толпа? Парень взглянул на меня с подозрением: сощурил глаза, став похожим на азиата, поднял до небывалых высот бровь, поджал нижнюю губу. Я заметила, как странно он выражает эмоции – нарочито ярко, даже карикатурно, отчего они казались неискренними, но при этом забавными, будто у персонажа мультика. Следующим моим открытием стало то, что незнакомец частенько поглядывал мне за спину, где в качестве декорации висела фольга. А та, как известно, имела свойства, схожие с зеркалом. Парень чуть развернулся. Видимо, расценил, что вполоборота к северу выглядит более привлекательно. Я вновь умилилась: как же старательно он пытался произвести впечатление! — Знаешь что? — сказал он. — В театрах работают одни сентиментальные и консервативные бездари. Я считаю, там не хватает настоящих талантов. Более смелых и дерзких, — тут он подмигнул. — Таких, которые бы смогли создать интересные сюжеты, придать глубокие смыслы. Из разговора у меня сложилось впечатление, будто незнакомец хочет предложить мне работу в театре. — Угу, — кивнула я. — Я тоже считаю, что театры – фигня. Будь у меня лишние динамиты, взорвала бы все. Незнакомец засиял: — Как мы схожи во взглядах! Если ты еще и скажешь, что считаешь «Коварную мадам и ее бессмертного слугу» шедевром на века, то я буду считать тебя потерянной сестрой. — Э… — сказала я вместо взрыва хохота, какого, видимо, ожидал парень. Он поспешно добавил: — И найденной. Шутка лучше не стала. Однако попытка меня рассмешить показалась милой, поэтому я краешком рта ухмыльнулась. Но больше снисходительно, нежели весело. Признаться, собеседник вызвал у меня тогда неподдельный интерес. Во-первых, я находила его смешным, даже несмотря на то, что шутил он откровенно плохо (парадокс!). А во-вторых… — Шедевром на века, может, и нет, — задумчиво протянула я, — но любимым ужастиком – да. И часто ли ты их смотришь? — Обожаю! Просто обожаю! Моя ухмылка враз стала шире: закралось подозрение, что и я нашла своего потерянного брата. Эта мысль оказалась неожиданно приятной. Будто я отыскала недостающий кусочек пазла, вот-вот готовый закрыть собой зияющую в картине некрасивую до боли в сердце пустоту. Парень подошел ближе и тихо-тихо, будто старательно хранимый секрет, шепнул: — Смотрел «Мадаму», когда был один дома. Вернее, в комнате. Ночью. В три часа. Почти в четыре. В восемь. Утра. Испугался, у-у-у… Пазл лег на пустоту, покрутился так и эдак – оказался неподходящим. Я должна была позлорадствовать – ха-ха, ну и трус! – но, пожалуй, разочарование по поводу картины, в которой так и осталась неприкрыто зиять дыра, оказалось неожиданно велико. И все же я выдавила из себя: — Вы еще называете себя фанатом ужастиков, мистер? Чем парень заслужил столь любезное обращение? Ничем, просто я обратила внимание на его нелепые попытки говорить аристократически и из дразнительных побуждений (то есть из желания передразнить) захотела подыграть. — Вообще-то да. — Быть фанатом – это смотреть ужастик с каменным лицом. Снаружи и внутри. Или хотя бы снаружи. — Возражу, — пообещал парень и действительно возразил: — Ужастики – это искусство страха. Оно создано, чтобы бояться. Я люблю это. «Я тоже, — подумалось мне. — Но только внутри». — Ты так говоришь, потому что не была на квесте по этому фильму, — сказал парень, завидев на мне насмешливую ухмылку. — Ты вообще когда-нибудь была на хоррор-квестах? — Нет, — честно ответила я. Подобные места посещают большие и дружные компании. Такой у меня на тот момент не имелось. Наверное, здесь должно быть нытье о тягостном, невыносимом одиночестве. Однако оно меня вовсе не тревожило. Как раз наоборот, репутация гиены среди белых котят приносила радость, чего, увы, нельзя было сказать о моей матери. Звонки и жалобы учителей, вроде «ваша дочь порвала рюкзак однокласснику, нахамила всем учителям, подсыпала в столовые пирожки перец, распиляла линейкой парту, дорисовала портрету великого классика единорожий рог, нелегально продавала браслеты из резиночек, взорвала кабинет химии, физики, истории, биологии, математики, физкультуры, коридоры, туалеты, учительские – всю школу, подняла революцию и улетела в космос», заставляли ее – о, ужас! – отвлечься от работы и купить в класс новые шторы. Впрочем, шторы были единственной причиной, по которой я умудрилась доучиться до десятого класса. Сейчас подобной деятельностью я занимаюсь намного реже, однако репутация гиены все еще оставалась со мной. — Нет? Тогда понятно, откуда столько смелости, — в голосе незнакомца послышались издевательские нотки. — Равнодушно смотреть на ужасные события легко, когда ты наблюдаешь за ними. Но если ты участвуешь в них, равнодушным быть уже невозможно. Сначала я решила, что у меня проблемы со слухом, затем – с пониманием мудрых мыслей. Однако парень действительно обвинил меня в трусости. Такое смелое заявление не столько вызвало у меня возмущения, сколько азарта: я представила, как незнакомец оплачивает мне ущерб, нанесенный Вудвордом и Джорджем. А еще – признает трусом себя. — Спорим, что я смогу остаться равнодушной? — Спорим. — На деньги. — Мне неудобно брать, — скромно заметил парень. — Может, на что-то другое? — Расслабьтесь, мистер, не придется, — заверила его я и, разумеется, оказалась права.