Часть 3

Переодеваясь и собирая сумку Маккой вслушивался в тишину окутавшую его квартирку. И представлял, как этот пацаненок, Джеймс, сжимая рот и кусая губы, в попытках не издать звука (а воображение, как у врача, у Маккоя было хорошее), предоставляет самому себе некачественную и болезненную первую помощь, вновь ощущая тот же странный укол совести и ответственности. Какой бред… и сдался ему этот идиот. Клятва Гиппократа, черт её дери, он ведь её ещё даже не давал. Ребёнок это ребёнок, он это не от храбрости или самостоятельности делает, а от недостатка ума. Это очевидно. Но что не так с Маккоем? Он в своем собственном доме, а ощущает себя, как бездомная собака на кошачьей выставке. Спустя время, уже с собранным рюкзаком (и дважды перепроверенным), Леонард принялся заправлять кровать, больше для того, чтобы занять руки, нежели чем из острой необходимости. Солнечные лучи, через раз попадали ему в глаза заставляя жмурится. Время текло медленно, цепляясь за него, отдаваясь в голове томительным ожиданием и раздражением. Каждая минута давалась ему тяжело. Он мысленно перебирал содержимое холодильника, прикидывая, чем можно накормить голодного ребёнка в соседней комнате, который, скорее всего, наплевав на все старания Леонарда сбежит при первой же возможности. Или уже сбежал. Прекрасно. Просто прекрасно. Через десять минут, не в силах больше терпеть неизвестность, Леонард решился. Предварительно он громко кашлянул, давая знать о своем приближении, и медленно вышел из комнаты. Джим сидел на том же стуле, спиной к нему. Его поза была неестественно прямой и напряженной. На столе рядом с аптечкой лежали несколько окровавленных ватных шариков. Левая рука его была неловко замотана чистым бинтом - туго, криво, косо, но более-менее правильно. На полу рядом с ногами ребёнка валялся его рюкзак, который он, видимо, зачем то принес, но не стал открывать. — Ну что, герой, всё? — Леонард, направился к холодильнику. Блины… у него были блины.— Есть желаете, ваша светлость? Джим не ответил, лишь обернулся. И стал разглядывать его, как любопытная кошка. Студенту почему-то захотелось сделать нечто нехорошее - отдавить невоспитанному сопляку ногу, например. Леонард представил, что будет если его спросят зачем он привел этого подростка домой и не смог придумать, что ответил бы. Потомучто он просто захотел это сделать, но зачем? Маккой понятие не имеет, а ответить "просто" не аргумент, поэтому на такой вопрос он бы по-глупому смолчал. Молчал он и сейчас. И молчание было тягостным. Леонард достал замотанные пищевой пленной блины, хорошие блины, дорогие, и стал перекладывать их на тарелку, дабы потом разогреть. — Спасибо, — вдруг сказал он, наблюдая за таймером, не уточняя за что именно благодарен. Со стороны стула донесся невнятный сдержанный звук, что-то среднее между фырканьем и мычанием. На языке Маккоя это переводилось как «да пошел ты». Невоспитанный, малолетний выскочка. Ему явно везёт с друзьями. — Ладно, ладно, неблагодарный ты тип, — проворчал Леонард, но беззлобно. — Кофе или чай? — Кофе. — Не угадал. Детям кофе нельзя. Ставя на стол две тарелки, клубничный джем и чашку с чаем (себе он чуть позже сделает кофе), Леонард украдкой наблюдал за своим невольным гостем. Тот сидел неподвижно, уставившись в стену, но правая его рука время от времени непроизвольно тянулась к забинтованной левой, проверяя повязку, словно он и сам не мог поверить, что у него получилось руку забинтовать. Ребёнок. Каков ребёнок. — Чего сидим? Кого ждём? Я будущий доктор, а не повар. Ешь. Пока горячее.— В подтверждение своих слов Маккой сново улыбнулся. Как пришибленный. И сам принялся за еду.   Джим, скептически подняв брови, надо ему отдать должное, не бежит, а тоже неловко улыбается в ответ, демонстрируя порванную губу и хорошие такие белые зубы, не выбитые. А потом медленно, почти нехотя, молча осматривает стол. Улыбка пропадает с его лица.  — А вилка? Вилка? Какая, к черту, вилка? Кто ест блины вилкой? Похоже эти вопросы были написаны у Маккоя на лице, потомучто Джемс, как то неловко, не дожидаясь ответа, принимается есть руками. Леонард в ответ тяжело вздыхает и опять принимается за свою тарелку. Клубничный джем никто из них не тронул. Когда еда кончилась, а тарелки оказались в раковине, Маккой сидел поглядывая на Джима. Джим чуть прищурился и уставился на Маккоя. Секунд тридцать они молчали. Леонард всё ждал, когда ребёнок не выдержит и скажет что нибудь. Дети ведь не умеют по долгу сохранять тишину, но в итоге студент сам заговаривает первым.  — Откуда .. ну.. ты понял. Мальчишка пару секунд помолчал, стуча пальцами по столу. —Упал с дерева. «Интересное дерево. Судя по рисунку на твоем лице, оно умудрилось побить тебя систематически и в разных направлениях.»— Хотел бы ответить Маккой, но вместо этого просто кивнул. — Так что, — что бы сказать… что бы такое ему сказать... — Джеймс, да? А фамилия? Или это государственная тайна? Джим резко перестал стучать по столу. А потом поджал губы, словно подавляя смешок. Его холодный, предупреждающий взгляд, чуть подобрел. — Зачем тебе? — Ну, как-то неудобно. — Неудобно?— Ребёнок наклоняет голову, как маленькая любопытная птичка, и неровная челка опять закрывает его глаза. Боже, кто ж тебя так подстриг? Леонард Маккой вздохнул и отодвинул пустую тарелку. Перед ним сидела определенно большая, сложная и совершенно неожиданная проблема. И цитрамон сейчас был нужен ему гораздо больше, чем сигареты.— Ты у меня дома. Мы не знакомы. Ты ребенок. Да, я думаю, это определенно неудобно, что я не знаю о тебе элементарных вещей.  —Тебе не идет на пользу так много думать, Боунс. Леонард не хотел быть злым, но люди злят его, и вот он злой. Часть его думала, что, возможно, всё будет хорошо. Вторая его половина осознавала глупость собственных мыслей. С детьми общаться опыт нужен. У него опыта нет. Ни брата, ни сестры на которых можно было бы потренироваться. — Ты за меня не решай, малёк. Не дорос ещё. Веди себя в рамках приличия. Я тебе ничего плохого не сделал. Ребёнок смущено молчит в ответ. И когда Маккой уже уверился, что никто ему ничего не скажет, говорит. — Кирк. Джеймс Кирк.