Встреча

      Женщина в белом одеянии набрала в грудь воздуха и ступила в темный зев пещеры, осторожно выбирая место для следующего шага, чтобы ни один лишний звук не нарушил тяжелую тишину пространства. Она двигалась медленно, настороженно озираясь по сторонам. Отлично зная, зачем пришла, она, тем не менее, не имела ни малейшего представления о том, как все должно было пройти, и что именно должно было ее здесь встретить. Ждало ли ее здесь хоть что-то? И все же держалась она прямо, с достоинством, которое таким, как она, надлежало сохранять всегда, и неважно, с чем предстояло столкнуться.       Едва она успела выдохнуть, почти уверившись, что в тенях не таится угрозы, каменный свод содрогнулся, и по длинному коридору пронесся душераздирающий рев гигантского существа. Только тогда гостья, наконец, заметила слабое свечение в дальнем конце. По стенам там, куда оно дотягивалось, в беспокойной пляске метались злые длинные тени. Позабыв об осторожности, женщина поспешила вперед – похоже, здешнему хозяину все равно было не до нее.       Мерцающее оранжевое сияние приближалось, тени становились все отчетливее, и скоро проход расширился, а потолок ушел высоко вверх – чужачка оказалась в огромном зале, стены которого утопали в полумраке, загнанном в углы светом от алеющих углей в жерле… Кузницы? Но не успела она осмотреться, как над ней пронесся огромный силуэт, накрывая ее тенью от крыла, и неподалеку от нее, тяжело потрясая землю, рухнуло туловище огромного чудовища. С низким рокотом оно перекатилось по полу, не удержав равновесия после своего гневного рывка, ловко изогнуло длинное чешуйчатое тело – и через мгновение ее окатила волна жара из оскаленной пасти существа.       Женщина едва успела скрыть лицо за ладонями, защищая глаза и легкие от обжигающего потока воздуха, а когда опустила их, то увидела перед собой покачивающуюся на длинной шее гигантскую змеиную голову. Не отпуская ее взгляд ни на секунду, на нее щелочками зрачков взирали сверху-вниз огромные, горящие янтарем глаза древнего создания.       – Дракон, – выдохнула женщина в тишину пещеры.       Визжащую бесформенную тварь отбросило на стену башни, а вслед за ней из облаков вынырнула гигантская чешуйчатая туша и с громогласным ревом бросилась следом. Однако вместо того, чтобы оттащить ее в более подходящее для схватки место, дракон всем весом врезался в препятствие, а затем, сцепившись с ней когтями и зубами, кувыркаясь упал обратно вниз, в море облаков. Столкновение окатило каменным дождем фигуры, стоящие на площадке за полуразрушенной стеной. Собравшиеся зароптали. Двое мужчин, стоящих ближе всего к башне, без раздумий прикрыли женщину, отбрасывая осколки в стороны, и повернулись обратно, как ни в чем не бывало. Женщина в светлом одеянии покачала головой, бросая обеспокоенный взгляд на «поле битвы». Сквозь прорехи в облаках едва не сунулась еще одна тварь, но что-то быстро утащило ее вниз.       – Сегодня пал еще один. Один из старых, – угрюмо проговорил крупный мужчина с бородой. Не он создавал драконов, но смерть каждого из величественных охотников тяготила. К тому же, это ослабляло их позиции. – Вот их древний и сходит с ума от горя. Говорят, он недавно сам обрушил восточный форт, чтобы похоронить десяток тварей.       Высокий рыцарь с юным серьезным лицом медленно кивнул. Он смотрел туда же, куда и их спутница, так сосредоточенно, словно ткань, повязанная на глаза, ничуть ему не мешала.       – Я был там. Он сражался так неистово, словно его демоны погоняли. Я едва успел уйти, когда он налетел. – Его лицо вдруг сделалось жестче, и он выплюнул, – зато справедливость сама нашла эту грязь.       Существа с иного плана нападали упорно и яростно, все пытаясь дотянуться до эфирных замков, чтобы поглотить, разорвать, осквернить, и без устали их защищали драконы. Битва продолжалась уже несколько веков, так долго тянулась без значимого перевеса – и вот, наконец, они вплотную приблизились к победе.       Только вот, как и в любой войне, без жертв было не обойтись. А драконы были первой и самой значимой линией обороны. Однажды они явились на зов, чтобы сохранить баланс, чтобы боги и дальше могли править со своих небесных тронов – но за чужие жизни пришлось заплатить высокую цену. Первых драконов оставалось немного. И судя по траурным песням, то и дело раздающимся вместо боевых кличей в разорванных битвой небесах, сегодня стало меньше.       Женщина в белом задала вопрос, давно звучащий в мраморных стенах святилищ, передаваемый из уст в уста.       – Думаете, они в самом деле скорбят о своих погибших?       В облаках мелькнуло золото, и она вперила взгляд зеленых глаз туда, но дракон исчез так же быстро, как появился. Снова бросился в бой, не жалея себя.       Древние исполины редко снисходили до общения с другими, и высшие создания отвечали им взаимностью – среди многих бытовало мнение, что драконы были лишь оружием, выкованным для того, чтобы их ведающая длань направила его против правильного врага. Редкий воин общается со своим оружием. Что оно может ему рассказать, если ему ведома только жажда битвы, кровь поверженных и летящие искры?       Но трое умели внимательно наблюдать. И пока мужчины были генералами, ведущими остальных в бой, женщина смотрела. Она писала историю. И чем больше она смотрела, тем чаще замечала, что даже клинку подчас было, о чем спеть. Бородатый великан пожал плечами.       – Они говорят между собой. Понимают приказы. Если на это их хватает, то, небось, хватит и понять, когда товарищ уходит. Сколько их нынче осталось – пять? И после каждого павшего сражаются свирепее, чем прежде.       Его подруга вздохнула. Еще один крылатый гигант взлетел над куполом облаков, в этот раз с торжествующим ревом, и собравшиеся на утесе полководцы и воины одобрительно загомонили. Женщина следила за полетом дракона с задумчивым блеском в глазах, завороженная его яростным величием и отзвуками первобытной элегии.       – Разве не печально? Родиться, чтобы провести жизнь в бою, и в бою пасть, чтобы остальные лишь наблюдали и думали, что так и должно быть, – печально пробормотала она. – Я задолжала им не одну и не две баллады. Чтобы внизу услышали хотя бы эхо их храбрости.       Юный бог кивнул. Старший товарищ же только тяжело вздохнул и развернулся к сцене в облаках спиной. Ему не больше ее нравилось смотреть, как гибнут те, кто сражался с ними бок о бок, но таков был ход вещей. Над головами прозвучал соколиный крик.       – Битва кончается. Оставшихся скоро добьют. Пора идти, сделаем эту их… Перегруппировку, – бросил он, направляясь к арке, которая однажды была богато украшенным проходом. Чем бы ни было это сооружение раньше, сейчас от него остались одни руины, годные только на то, чтобы небесные воеводы восседали там, как на трибуне.       Рыцарь последовал за бородачом, а женщина задержалась, глядя на то, как один за одним из небесного озера выныривают величественные создания, и чешуя их сияет под светом солнца. Двое, трое… На их шкуре тут и там виднелись раны от когтей и клыков, куски мрака клочьями цеплялись за гребни шипов – украшение, оставшееся от поверженных противников. Они воспаряли ввысь друг за другом и улетали прочь, к горным хребтам. Где нынче столько гнезд пустовало... Последним из облаков появился дракон, чешуя которого сверкала, словно золото. Под драгоценной шкурой от каждого взмаха исполинских крыльев перекатывались тугие мышцы.       Женщина ожидала, что и он улетит вдаль, домой, но тот развернулся к укреплению, ощерился, и наотмашь хлестнул хвостом по пострадавшей башне. Он издал горестный рев и впился когтями в камень, роняя обломки в облачную бездну, и наблюдательница настороженно нахмурилась, но не сдвинулась с места.       В последнее время золотой страж и правда был сам не свой. Если раньше его кровожадность могли утолить охота и добрая битва, то с течением войны он становился все большей проблемой. Временами он разрушительным штормом проносился по эфирному городу, обваливая колонны и крыши. Спускаясь вниз, на план смертных, он уничтожал стада в погоне за единственной овцой, и оставлял людей в страхе, не оборачиваясь ни на выжженные поля, ни на крошечных существ, которых когда-то хотел защищать. Для разумного существа он был слишком неуправляем, послы возвращались ни с чем, обожженные и злые, но сколько бы она ни уговаривала друга воззвать к животной его сущности, тот только отвечал, что не ему указывать живым тварям, как правильно горевать.       Вдруг ее внимательный взгляд пересекся с янтарным взором ящера. Тот глянул сверху, и в горящем зеркале мелькнул отголосок ярости и боли, которые вот-вот – и грозили вырваться на свободу, однако он только взмахнул крыльями, поднимая ветер, и, наконец, улетел вслед за остальными.       – Кто-то должен с этим справиться. Он не перестанет, – тихо проговорила женщина. Она прекрасно знала, что спутники никуда не ушли, дожидаясь ее. Ослепленный юноша нахмурил светлые брови.       – Опасно это. Он же в безумие впадает, не послушает. Они и без того дикие, а теперь…       – Опасно – это когда твои друзья оборачиваются против тебя, – возразила она. – Плачет он, неужели не слышно? И по городу летает – плачет, и сейчас вот тоже. Болит. Надо позаботиться о тех, кто остался, если ранены. Без них – сами знаете, туго придется.       Мужчины переглянулись в замешательстве. Ничего они, конечно, не слышали, но подруге привыкли доверять.       – Что же это, сама пойдешь? – Хмыкнул бородач. – Да не возьмешь никого?       Женщина устремила взгляд к горам и сложила руки на груди. Да, путешествие предстояло не из легких, но, когда все парламентеры проиграли, оставалось только отправиться самой. Все равно в бою от нее было мало толку. Зато было бы гораздо больше, вдохнови она правильных союзников.       – Уж меня послушают охотнее, чем вас, – усмехнулась она. – А не подружимся – так усыплю песней и заставлю все забыть.       Ей было жаль меча, который крошился на части, но рубил. Рубил – и звенел о своей боли.       Казалось, время в пещере замерло на те мгновения, что хозяин изучал свою гостью. Женщина не вздрогнула, не отшатнулась от его угрожающей формы, и стояла так недвижно, что, кажется, даже перестала дышать, – но стати не потеряла, держась ровно, как мраморная статуя. Вся была белая: от одеяний до нежной кожи, ничуть непохожей на его грубую шкуру, – и только в волосах ее, собранных словно для торжественного пира, а не горного восхождения, плясали отблески теплого света от углей, отчего локоны переливались, как жидкое пламя.       И явилась она не с пустыми руками, но до чего же странный выбор – из всего, прийти к нему с лютней за спиной. Любой бы решил, что чужачка спятила, но ощущение могущественного присутствия не дало дракону обмануться.       Чешуйчатый узор потек перед глазами женщины вместе с тем, как ящер зашевелился. Не сводя с нее горящего взгляда, он стал медленно обходить ее кругом, внимательно всматриваясь. Наметанный глаз охотника принялся по привычке отмечать слабые места, и пасть ощерилась в насмешливом оскале: ни доспеха, ни оружия, – с виду слабым местом была она вся. Добыча ли? Очередная посланница, выбранная по дурацкому обычаю смертных, которые считали, что драконам страсть как нужны их молодые девы? Или же хищница, как он, которая не даст разгадать себя до последнего?       Сквозь усталость и боль, отягощающие его сознание после битвы, в памяти зашевелились картины.       Поле боя, крохотные фигуры с высокомерными лицами, блеск доспехов.       И женщина в белом, стоящая почти на самом краю. Вглядывающаяся в небеса так отчаянно, словно от ее взгляда зависело их существование.       Тело древнего гиганта неторопливо, но верно окружило гостью мерцающим золотым кольцом, и заостренная голова с неопределенным намерением зависла на расстоянии вытянутой руки, его огромный глаз напротив ее лица. Смотрел тяжело, внимательно. Узнавал.       Он уже видел ее раньше.       – Богиня, – низко пророкотал дракон, и в полумраке недобро блеснули острые клыки.       Он не удержал тихого, неприятно двуногоподобного смешка, вырвавшегося из пасти вместе с дымком, когда на шум его крыльев, проносящих его над собравшейся армией, от неожиданности резко поднялось множество голов. В глазах читалось восхищение, смешанное со страхом, трепет, настороженность. Дракон тяжело приземлился на крышу одного из эфирных зданий и глянул в ответ, возвращая им их недружественность и недоверие. Он был здесь только ради смертных, помогал этим небесным царькам лишь потому, что без них крохотные беззащитные людишки остались бы безо всякой помощи. Не то чтобы его сильно волновала судьба таких хлипких существ, но они заслуживали его благосклонность хотя бы тем, что однажды руками смертных он был рожден и взращен – и такой долг невозможно было забыть. Кроме того, земные овцы, которых растили люди, были куда как вкуснее и жирнее эфирного зверья, бродящего в небесных степях.       Но если бы и не смертные, и не долг, и не игры в благородство – он все равно явился бы на эту войну. Чтобы покарать каждого, кто был в ответе за гибель его великих и достойных братьев и сестер, – и тогда под удар попали бы не только мерзкие иномирские твари. Боги были виновны в равной степени. Потому что позволяли величественным исполинам гибнуть забытыми, пока о каждом ушедшем божке служили целую тризну. Драконам такие почести не полагались. Верно, разве стоит неразумный зверь хвалебных од? Всего лишь еще один сломавшийся меч, который можно отбросить и ринуться в бой с новым.       Как кончится война – он и на них начнет охоту.       Ровный строй фигурок пришел в движение. Один за одним ряды расходились, как ручейки, набегающие на камень, пропуская плывущую среди них, таких одинаковых, фигуру в белом. Божество еще смехотворнее прочих. Ни брони, ни меча, только какие-то тряпки, едва скрывающие ничем не укрепленную кожу. Он видел десятки раз, как такая кожа рвется под когтями тварей, и эфирное существо превращается в кляксу пропитанного магией ихора. Такие, как она, обычно стояли вдалеке от поля боя и смотрели, обмениваясь пустыми словами и излучая надменность и превосходство. Как игроки над шахматной доской, они мнили себя выше того, чтобы самим бросаться в бой. Не знали ничего о жажде битвы и внутреннем трепете от ощущения собственных клыков, рвущих противников на части. Трусы и подлецы, выряженные в бесполезные шкурки, отдающие «необходимые» команды со своего безопасного пьедестала. Дракон ощерился.       Фигура тем временем все продолжала свой неторопливый обход. Она была как белый лепесток на черной глади воды в этой толпе, за который невозможно было не цепляться взглядом, и пока она двигалась, ящер лениво следил за ней горящим глазом. Женщина. Движется вовсе не как воин. Никакого оружия. Легкая закуска, не более. И все же там, где она проходила, «вода» шла рябью, оживлялась, и вот уже вместо мрачного ропота среди воинов слышались вспышки смеха, воинственные возгласы, стук оружия о щиты. Какой бы жалкой она ни казалась, а влияние, похоже, имела немалое.       Дракон фыркнул, выдыхая очередное облачко дыма. Влияние, как же. Во все времена воины любой породы были бы рады самке в своих рядах. Вот и веселились, пока могли, и окружали вниманием. Надеялись, наверное, что перед битвой она смилостивится и одарит хотя бы одного из них своей нежностью. А если повезет, то и нескольких.       Поток его приземленных презрительных мыслей прервался, когда женщина, выскользнув из темных рядов армии, словно перо, вынесенное на берег морскими волнами, остановилась на открытой площадке и высоко подняла голову. Он лениво проследил за ней янтарным глазом и вдруг понял, что она смотрит прямо на него, без страха выдерживая его пристальный взор. Женщина тоже увидела, что внимание дракона было приковано к ней. И тогда, подобрав широкие полы летящих одеяний, она взмахнула ими, словно крыльями, и, изобразив сложный изящный поклон, почтительно кивнула ему головой.       Она ожидала, а он все сверлил ее взглядом и ноздри его недоверчиво раздувались.       Любопытно было, как маленькое человекоподобное тельце смогло с такой точностью передать старое драконье приветствие. Еще и не забыть о тонкостях, которые доносили мысль: «я уважаю твою силу», «я не желаю тебе зла», «мы – равные».       Та, кого он принял за закуску, говорила на его «языке».       Женщина не отводила глаза тоже, видимо, в надежде на такой же ритуальный ответ. Но она была лишь песчинкой в его глазах, таким же нахальным мотыльком, как ее собратья – и не до светских извиваний ему было, восседающему на старой разваливающейся стене. Так что он лишь махнул хвостом и чуть раскрыл крылья, насмешливо кивая головой на длинной шее – пародия на людской реверанс. Ей, кажется, оказалось достаточно. Ее рот изогнулся вверх, глаза прищурились в незнакомом ему выражении – то ли веселье, то ли настороженность – и она, наконец, отвернулась. Дракон же вернулся к созерцанию подготовки. Пусть идет. Ни к чему ему играть с божественной самкой в бесполезные гляделки.       Еще успеют, когда она будет умолять его о пощаде, пока он будет крушить когтями ее товарищей.       Иной раз он увидел ее, стоящую на обрыве среди других богов. Взмыл в воздух, отшвыривая мерзкое порождение мрака на стену укрытия – пусть бы наблюдатели переполошились, – а взгляд зацепился за белую фигуру, стоящую у края.       Дракон бы усмехнулся: надо же, то есть, маленькая самка была не только бесполезна, но ещё и беспросветно глупа, – но не до насмешек ему было. В душе бушевала ярость, горло раздирало ревом: всего несколько поворотов песочных часов назад на его глазах рой иномирских уродцев безжалостно разорвал одного из его собратьев, и дракон смотрел, не в силах ничего поделать, как они пируют на его мертвом теле, поглощая ещё горячую плоть вместе с раньше непробиваемой шкурой – а вместе с тем, и с его былой силой. Сколько раз уже он так же смотрел, как его племя гибнет во имя сомнительных идеалов – и чьих? Божественных? Людских? Они все не стоили и когтя на лапе любого из его сородичей! Но они были там, внизу, а добыча – вот она, прямо перед глазами, еще живая и озлобленная. И он снова бросился в бой.       Битва миновала стремительно, даже слишком. Не успел он как следует утолить свою жажду крови, как вокруг совсем не осталось тварей – видно было только, как они сбиваются в рваные стайки-облачка мглы и с визгами улетают восвояси. Где бы они ни были. Только по победным крикам выживших собратьев, громогласно разносящихся среди облаков, он понял: пора домой.       Летел последним. По отблескам чешуи в вышине он пересчитал выживших собратьев: вот мелькнули сапфир и белый перламутр. Двое. Чуть правее от него показалась изумрудная зелень. Высоко, уже на высоте божественных укреплений, сверкнул рубин и раздался триумфальный рык. Вместе с ним выходило пятеро…       В бой отправлялось шестеро.       Драконы, конечно, не умели плакать, вряд ли даже знали, что такое слезы. Поэтому вместо того, чтобы стать водой, все отчаяние и возмущение, весь его гнев обратился огнем и на мгновение захлестнул его разум. Он устремился вверх, не различая ничего вокруг, и прорезал облачную завесу воронки золотой стрелой. Ринулся на проклятый фортик, с которого было так удобно наблюдать за тем, как гибли его воины, и в груди заклокотало, разгораясь, пламя. Вереница божков струилась сквозь потрепанные временем врата, надменно выпрямленные спины так и напрашивались на хорошую струю пламени. Один выдох – и скольких из них не станет? Один выдох – и они сгинут в его пламени как крохотные лучины, и, может, убитых будет достаточно, чтобы отплатить за потерю одного из его народа…       И только тут снова зацепился краем глаза за белый лепесток, терзаемый высотными ветрами. Не ушла с остальными, не сдвинулась с места. Как стояла на краю раньше, так и осталась там, будто вознамерилась впитать все, что нынче случилось над этой бездной. Сколько боли она сегодня увидела и запомнила? Сколько теперь унесет с собой – и главное, зачем?! Неужели правда думает, что от этого есть толк и от нее здесь что-то зависит? Забери ее иной мир, да кем эта самка себя возомнила?!       Он выгнул гибкую шею и вперил тяжелый янтарный взор в нее. Незримые кремни глубоко в легких забились, высекая искру за искрой, наполняя дыхание жаром – но женщина медленно повернулась к нему, встречая его взгляд, и пожар стал затухать. На него, как из зеркала, глядело то, что так терзало его загрубелое сердце. Тоска, отчаяние, усталость – в глазах маленькой богини таилась память тысячелетий.       Другие боги уже скрылись из виду. Над облаками остались только он, она – и ее стражи, ожидающие поодаль. И ничего дракону не осталось, кроме как взреветь и отправиться вслед за выжившим племенем. Она не стоила его ярости, он сбережет ее на другой день. Ее наказанием же пусть станет ее собственная память – и совесть, если у богов она была.       Еще мгновение в пещере царила тишина, не двигался даже воздух – а в следующее дракон ринулся на крохотную богиню коброй с распахнутой пастью, уже предвкушая звуки ее криков и ощущение эфирной плоти, разрываемой клыками. Она была там, вместе с распроклятыми «военачальниками» – имел бы хоть кто из них отношение к настоящей войне! Она была виновна, не меньше их!       Громогласный лязг смыкаемых челюстей – и пустота между ними. Движением, стремительностью не уступающим ему, женщина скользнула в сторону, уходя от удара, и тут же отпрыгнула назад, полоща подолом платья. Маленькая птичка, уклоняющаяся от могучего хищника. Безжалостное высшее создание, которое явилось по велению своего порочного племени.       «Зачем явилась?», грохотала ярость у него в голове, знакомо наполняя легкие пламенем. «Убить, пока слаб? Спасти глупцов, которые этого не заслуживают?»       Гигантское тело извернулось, и ящер хлестнул хвостом, костяным наконечником выбивая камни из древнего свода пещеры. Он надеялся услышать крик, хруст ломаемых костей – или чем там были нашпигованы эти крохотные эфирные куколки? – но воздух отозвался только свистом, рассеченный надвое острыми шипами, и он гневно взревел, когда увидел, как белое пятнышко взмывает в воздух, чтобы приземлиться прямо перед ним.       Женщина воздела руки и открыла рот – но он уже видел, как опасны могут быть такие жесты. Одно магическое слово – и он превратится в дым, она осквернит его, заставит собственный огонь уничтожить его изнутри просто потому, что он стал неугоден, слишком уж грозен для них он был, и этого он не мог допустить. Выбросив голову на длинной шее вперед, он распахнул пасть и окатил богиню волной жаркого пламени. Не медлил ни секунды, медлить было нельзя, а сомнения бы лишь сбавили ту ярость, которая сейчас была его главным оружием.       В ответ на его выпад впереди полыхнул золотой свет, разрезая поток огня надвое. Он усилил напор, гоня воздух из исполинских легких, и возрадовался, когда богиня вскрикнула, но крик оказался предупреждающим – и в следующее мгновение золотая вспышка швырнула его собственное пламя ему в морду, заставляя зажмуриться и отпрянуть, оглашая пещеру душераздирающим ревом. Жар резанул по глазам, а резкое отступление прострелило болью свежую рану, и это только подстегнуло его свирепость. Да как смеет эта крошечная чужачка обращать его силу против него самого в его собственном доме?! Как смеют небесные самопровозглашенные «владыки» угрожать ему, тому, кто был милосерден достаточно, чтобы не разорвать их всех сразу как кончилась битва?!       Огромная когтистая лапа рассекла воздух и ударила в тлеющую кузню, швыряя в белую богиню горсть углей. В его доме горн никогда не остывал. В его доме все было на его стороне. И он удовлетворенно зарокотал, когда женщина вскрикнула от боли, хватаясь за обожженное плечо.       Прежде чем она успела прийти в себя, ящер хищно припал к земле и золотой стрелой метнулся к ней, своим огромным весом сшибая ее с ног. Когти обхватили ее стан, крылья развернулись бескрайним золотым полотном, на мгновение отрывая от земли – и тут же он прижал ее к камню, больно ударив всем телом, вдавливая в скалу, как кошка – пойманную мышку.       – Ваш бесславный род не получит назад свою подлую убийцу, – пророкотал он, нависая над ней оскаленной пастью, в глубине которой уже зарождался новый поток пламени, озаряя лицо богини угрожающим светом. Она слабо застонала, превозмогая боль и звон в ушибленной голове, и дернулась в его хватке – но бессмысленно. Никогда древний дракон не упустит свою добычу, и никогда не позволит недостойным навредить себе или тем, кого еще мог защитить.       – Я не убийца… – подала голос женщина. Звон маленького колокольчика против его громоподобного рыка. Такая маленькая и безобидная на вид, такая похожая на крох-человечков, живущих под небом… И наверняка такая же лживая, как ее сородичи. Была бы у ее породы честь – они бы пришли сюда с дарами и погибли бы с доблестью, позволив ему расплатиться за павшего товарища. Но они послали лишь маленькую слабую самку. Поразительно, как их величественным генералам и гордым воинам нравилось прятаться за спинами тех, кто не имел к их войне никакого отношения.       И позволять им за это умирать.       – Ты здесь чужая, – каждое слово скатывалось с раздвоенного языка камнем, неуклюже слепленное из неродных ему звуков, – и за это погибнеш-ш-шь…       Тяжелая драконья лапа вжала ее в скалу сильнее, и женщина зажмурилась, не желая видеть волну пламени, готовую лавиной сорваться из чудовищной пасти… Но заветы войны она еще не забыла. Будь ты сколько угодно слаб – сражаться нужно до последнего. Мечом или пером – тут уж каждый решал сам.       – Я не убийца, я – хранительница! – Громко отчеканила она внезапно отвердевшим голосом, пользуясь той малой толикой раскаленного воздуха, которая еще была ей доступна. – И я пришла не сражаться! Я тебе не враг!       В зловещей тишине, наполненной тихим гулом пламени, было слышно, как шершавый хвост дракона тяжело скользнул по полу: вправо, влево… Гулко клацнула огромная пасть, закрываясь. Богиня задержала дыхание, не смея надеяться на свою удачу… И ее тут же обдало облаком горячего пара, когда драконья морда опустилась к самому ее лицу и звучно фыркнула. Так талантливо подражая человеческому презрению.       – И что ж-ш-ше ты такое хр-р-ранишь, хр-р-ранительница? – Вроде был драконом, а не змеем, но в голосе зазвучала ядовитая насмешка. Богиня не знала, поверил ли он ей, но, похоже, ее попытка защититься его позабавила. А может, разозлила больше – все-таки в их тяжелые времена затишья перед бурей были вовсе не редкостью.       Но ее слова выиграли ей время, а значит, нужно было воспользоваться им с толком.       – Я… – ее голос дрогнул, воздуха в его давящей хватке не хватало. – Я пишу историю… Все, что было и что происходит – я записываю все. И все, что запишу, мир помнит…       Стена под ее спиной мелко задрожала, раздался звук, похожий на ритмичный перестук валунов. Богиня вздрогнула и заозиралась, но тут же поняла, что так звучал дракон, когда… Смеялся? Только смех этот был холодным и злым.       – Пр-р-ридется миру помнить без тебя, – прогудел ящер, поворачивая голову так, что горящий глаз вновь оказался близко-близко, настолько, что женщина смогла разглядеть в узком зрачке отражение своего настороженного лица. Они оба теперь всматривались в нее, выискивая признаки слабости. – Не слиш-ш-шком ты ему нужна, если тебя послали сюда…       Богиня гордо вскинула голову и стиснула зубы. Дракон, древний и могущественный, все-таки не был способен понять ценность тех тонких материй, которые составляли ее суть. И от этого становился для нее только опаснее. Стоило поторопиться с торгами, если она хотела эту самую суть сохранить, потому что сомнений у нее не было: его огонь мог обратить ее в ничто в мгновение ока. Она помолчала, взвешивая слова, но быстро отринула дипломатию, и выпалила:       – Я могу спеть о твоих собратьях! Я могу сделать так, чтобы их помнил каждый, среди богов и людей. Я…       Дракон прервал ее коротким злым рыком.       – Я тоже могу сделать так, чтобы их помнили, богиня, – прорычал он, раздраженно щеря пасть. – Могу налететь на ваши кр-р-рошечные дворцы, пожр-р-рать ваших воинов, р-р-разорвать всех в клочья…       – И это ничего не сделает с твоей болью! – С отчаянием выкрикнула она, на что он возмущенно рявкнул ей в лицо.       Новая пауза, заполненная угрожающей тишиной. Тонкая пленочка века набежала на гигантский глаз раз, другой, пока древний дракон и такая же древняя богиня изучали друг друга в этой молчаливой схватке.       – Ты ничего не знаешь о моей боли, маленькая богиня, – зло пророкотал исполин, в последний раз вдавливая ее в стену пещеры, прежде чем, наконец, отпустить – но оставить лапу занесенной. То ли для удара, то ли лишь дразнясь свободой. – Вам нет до нее дела, как и нам – до вашей. Война кончится – и тогда мы с братьями решим, как мы хотим почтить память наших павших.       И хоть в его голосе слышалась угроза, богиня склонила голову не в испуге, а в печали и смятении. Сложно было отрицать вину, которую дракон им вменял. До их боли многим и правда не было дела, пока их сила была на нужной стороне. Как бы теперь это не обернулось против них. Особенно теперь.       – Война кончилась. Вчера. Вчера владыки пространства закрыли последнюю брешь, тварей больше нет, – с тихой торжественностью проговорила богиня, и ее голос эхом отразился от высокого свода. – Сейчас время оплакивать павших… И я здесь, чтобы помочь это сделать.       Белая женщина вновь подняла глаза, чтобы заглянуть в огненное зеркало перед ней, и в ее глазах дракон увидел пламенную решимость, с какой шел в битву сам. В каком-то роде у нее сейчас была своя битва: на последней баррикаде между его огнем и ее собратьями. Прежде, чем он ответил, она ступила на шаг ближе к нему, стискивая в пальцах подол безупречно белого одеяния, и посмотрела… Странно. Дракон не знал этого взгляда и того, что он должен был означать. Только захотелось вдруг поверить, что крошечной посланнице и впрямь была небезразлична судьба его павших. Что, может быть, ей, из всех, были доступны их боль и их гнев.       – Чего ты ждешь от меня, маленькая богиня? – Проворчал он гулко, отворачивая голову и гордо выпрямляясь, пока свет его глаз не мелькнул в тенях под потолком. Весь его гнев вдруг сменился усталостью. Война кончилась… И новой больше не хотелось. И без того уцелело слишком мало. – У меня нет истории, которой ты не знаешь. Ты была там сама. Пр-р-рочь, и живи, пока можешь.       Женщина не сдвинулась с места. Знал бы он, что она чувствовала, как его горе затапливает пещеру, словно соленое море. И что незнакомое чувство в ее глазах, – сострадание, – предназначалось именно ему, выжившему и плачущему по своим друзьям.       – Я могу больше, чем просто писать историю, – сказала она негромко, но знала, что эхо донесет ее слова. – Я могу рассказать всем их историю, и все будут знать, что могучие драконы сражались и гибли как герои. Я хочу им рассказать! И… – богиня с жаром взглянула вверх, и словно бы вытянулась навстречу ему, – я хочу, чтобы и ты больше не хранил эту боль в себе. Она… Причинит слишком много зла. Всем.       Дракон слушал, хоть и не глядел на нее, всем видом показывая, что теперь, когда он ее отпустил, она была не больше, чем птичьим перышком, случайно занесенным к нему высотными ветрами. И когда договорила… Он поверил. Не потому, что она пыталась купить лаской его. Потому, что она обещала память его племени. И это стоило того, чтобы дать ей шанс.       Внезапным движением вскинув крылья, гигант укутал себя ими и, вдруг, его тело стало уменьшаться, очертания плыть – пока перед богиней не оказался великанского роста золотокожий воин. Мало что в его облике напоминало великолепного ящера, который только что высился над ней, кроме увенчанной рогами головы, но горящий взгляд остался неизменным. Без сомнения, это был он. Снизошел до малой формы, чтобы быть с ней на равных, одним лишь этим уже принимая то, что она предлагала.       Женщина не могла не бросить на него несколько любопытных взглядов, пока он приближался к ней твердым размеренным шагом: она изучала его. Мельком, украдкой, но будучи суть любопытством, она просто не смогла удержаться от того, чтобы полюбоваться его обличьем, в котором он был так похож на небожителей, но и неоспоримо отличался – обличьем, в котором он впоследствии проводил с ней больше всего времени, пока она корпела над одами в его пещере.       Знали ли драконы, что такое скромность? Если и знали, то она явно была им несвойственна, хотя и нарочитой божественной экстравагантностью он не отличался тоже. Непослушная грива потоком раскаленной лавы стекала по обнаженной груди, чем-то напоминая гребень ящера. Могучее тело прикрывала одна только набедренная повязка – но едва ли он преследовал цель смутить гостью. Прирожденный хищник, скорее всего он просто не знал, для чего вообще нужны бесполезные тряпки, неспособные даже остановить удар, когда при желании весь мог покрыться броней. Впрочем, как богиня ни старалась, она так и не смогла к этому привыкнуть.       Зато к его чертам, резким, прямым и воинственным, она привыкла на удивление быстро. Широкое лицо с крупными линиями, конечно, не было лицом ученого, но он и не выглядел дикарем. Янтарные глаза под нависающими дугами бровей светились опасностью, но раз за разом притягивали взгляд. Пройдет время – и она научится различать в них гнев, спокойствие, жестокое веселье… И даже отражение ее собственного любопытства. За столько поворотов песочных часов она и сама выучится смотреть на него с улыбкой, дружелюбной и светлой, которая надолго займет его голову, так непривычную к подобному.       Но пока для них все только начиналось, и вот золотой дракон и богиня в белом замерли друг напротив друга, заключая молчаливое соглашение, от которого тишина звенела.       – Как мне звать тебя, маленькая богиня? – Почти торжественно пророкотал дракон, глядя на женщину сверху вниз. Он возвышался над ней едва ли не на две головы, своим физическим величием соревнуясь с ее могущественным присутствием.       – Я – песня на устах и чернила на точёных перьях, – с той же торжественностью обронила богиня, и ее неожиданно могучий голос звенел под сводом пещеры, пока она твердо выдерживала его взгляд. – Лета Брахма Феламния, дарующая вдохновение и хранящая память. Как мне называть тебя, великий воин?       Тот задумался на несколько мгновений, а потом насмешливо склонил рогатую голову, дерзко передразнивая её церемонность.       – Зови меня… Кода, – громыхнул великан, и давно забытое имя, данное ему человеческими прародителями, скатилось с языка тяжелыми валунами. – Так меня звали, когда я был рожден, и так я хочу, чтобы меня поминали в ваших залах. Чтобы знали, кого молить о пощаде, если однажды угодят в мои когти.       Богиня по имени Лета содрогнулась глубоко внутри, словно его едкая злость стала осязаемой на мгновение, но только изящно поклонилась в ответ.       – Мы заключаем сделку, Кода, – промолвила она, и с первыми звуками его имени дракон почувствовал нутром, как ее сила врезает память о нем в течение времени. Что-то подсказало ему, что эхо от ее шепота способно звучать много, много дольше, чем отзвуки его самого могучего рева, и это вселило в него невольное уважение. Самую толику, но достаточно, чтобы он позволил ей продолжить ее глупую церемонию, которая для него вся казалась пустым звуком. – От лица владык этих небесных долин я приношу тебе дар: твои друзья прослывут героями в моих балладах, ты же – почтенным защитником. Ваши имена услышат на небесах, время разнесет их по земле – и никогда больше их не получится стереть и забыть. Скажи, какой дар ты, древний страж из гор, готов принести нам взамен? Станешь ли и дальше осенять нас своим крылом и сражаться, если каждая битва будет отмечена в веках?       Кода выдохнул носом густой клуб дыма, тяжело сверля богиню взглядом. Ему не нравилось, что она говорила так, будто они здесь были на равных, будто это не она пришла к нему просить о милосердии, которое он мог даровать, а мог и передумать. Но при мысли об отказе перед внутренним взором встали павшие товарищи: мерцание чешуи, как драгоценные камни, переливающиеся на солнце; древние песни, которые только они знали так же хорошо, как он… И он не осмелился ее осадить. Ее дар и правда был ценнее, чем любая жертва, которую ему могли предложить.       – Я предлагаю вам мир, – нехотя зарокотал дракон, и человеческое лицо его исказилось неподходящим ему драконьим оскалом. Перебороть свою природу было непросто. – Но лишь ради самых доблестных мы развернем наши крылья. Другие древние пойдут в бой только рядом с вами, не вашим щитом, и гибнуть мы будем – вместе. И нет большего дара, который я могу тебе предложить, Лета, маленькая богиня с большими словами.       Слова отзвучали громом под высоким каменистым потолком, и воцарилась тишина. В этой тишине женщина медленно, словно двигалась сквозь воду, воздела бледную ладонь, и воздух между ними стал сгущаться, пока не превратился в ленту золотистого света, извивающуюся под несуществующими дуновениями ветра. Кода смотрел с настороженностью, но Лета все не убирала руки, и тогда он протянул свою, громадную, к ее крошечной – и когда их ладони соприкоснулись над землей, лента медленно опустилась сверху, лаская кожу тепло, как солнечный свет. Она обвила их руки, змейкой взбегая по предплечьям, скрепляя их договор, превращая пустые слова в нерушимые клятвы, связывая их стремления воедино… Прежде чем ярко вспыхнуть и истаять золотыми искрами. Пещера снова погрузилась в полумрак, и так все было решено.       В ту ночь Лета осталась в драконьем логове. Следующую она тоже провела там, а потом и множество других ночей. Это тоже было частью их договора – той, которую золотокожему великану Коде не нужно было озвучивать. Если богиня хотела сохранить хрупкое доверие, установившееся в момент договора между ней и древним хищником, нельзя было придумать способа лучше, чем позволить ему увидеть все своими глазами, от начала и до конца.       Он не заметил, как пещера с пребыванием богини вдохновения постепенно заполнилась следами ее присутствия. Сперва это были перья и свитки: длинные ленты писчего полотна, на которых женщина в смешных закорючках изображала историю его и его собратьев. Потом появились ее гребни и новые ткани, которые она успевала сменять до того, как Кода проснется или вернется с охоты.       Следом появилось ее… Место. Увешанное сияющими кристаллами, дающими достаточно света, чтобы богиня могла работать, и гора мехов и шкур, где, по ее словам, ей было удобно отдыхать. В глазах дракона это было пустыми бесполезными прихотями, но что-то в нем переменилось в тот момент, когда она исполнила перед ним самую первую написанную ей оду. Ту, ради которой он долго сидел с ней, ночь за ночью, выталкивая из себя чужеродные слова, пока она молча слушала и царапала перышком в свитке – а молчание ее было полно насмешки над его, Коды, косноязычием. Или ему так казалось. И вот она пришла к нему с плодами своих трудов, и когда ее неземной голос в изящных словах поведал ему историю, от которой события давно минувших веков вставали перед глазами, как живые, он понял: ему необходимо, чтобы она довела дело до конца. Попроси она за это хоть его собственную шкуру, он бы собственнолично содрал ее о камни, лишь бы Лета исполнила обещанное.       К счастью, женщину интересовали гораздо менее кровожадные вещи. И пусть дракон не мог этого понять, раз за разом он приносил ей все, что она просила. Так в его пещере появились блюда, из которых они ели, и кубки, из которых пили. Цветы, которыми она украшала сперва свой закуток, а потом и остальную пещеру, иногда вплетая оставшиеся в золотисто-рыжие волосы. В какой-то момент в пещере появилась даже арфа, о происхождении которой можно было только гадать.       Может, такая наглость была присуща всем богам, но Лета все меньше казалась самоотверженным агнцем и все больше – местной обиталицей. Она никогда не была пленницей, но превратилась в важную гостью, из тех, кого Кода не умел и не хотел принимать. С ней ему пришлось учиться. И с каждым днем, проведенным с ней, он все больше чувствовал, как его пренебрежение сменяется привыканием, а за ним приходит почти что… Умиротворение от ее присутствия. Он не любил понапрасну болтать языком, как она, но она слушала так внимательно и неотрывно, пока он рассказывал о подвигах своих сородичей, что даже он смог найти в этом что-то… Сносное.       Так богиня из небесных чертогов оставила свой трон на тридцать дней и тридцать ночей, чтобы вместе с древним драконом создать песнь, в которой бы достойно звучали все те имена, которые теперь никому не позволено было забывать. В свою последнюю ночь в его пещере они делили винный нектар и говорили: о богах, смертных, минувшей войне, о звездах и безднах, о славных охотах и прекрасных мелодиях. Лета спела ему на прощание, вызывая в памяти давно выцветшие образы, прежде чем на рассвете поклониться и уйти, неся в руках длинное писание, над которым ужасный монстр из гор и маленькая, но отважная птичка, трудились вместе.       Кода чувствовал каждой чешуйкой на мощном теле, когда ее песня полилась над долинами. Точно как Лета и обещала, ее услышал каждый – невозможно было не услышать. И отозвались все по-своему: кто-то оплакивал невосполнимую потерю, как и было должно; кто-то проклинал самонадеянных тварей – но это уже было неважно. Драконы были навеки вписаны в историю, на страже которой стояла маленькая богиня.       И когда величественный золотой гигант приземлился на стену и развернул свои великолепные крылья над амфитеатром, в котором небожители собрались, чтобы выслушать новую историю Хранительницы, он дал им понять наверняка: у этой истории отныне был свой хранитель.