Часть 12

В подъезде на моём этаже пахло выпечкой — опять соседка экспериментирует. Желудок скрутился в тугой узел: от нервов и от того, что завтрак мы пропустили. За дверью слышался детский визг и заливистый смех Кати, я невольно улыбнулась. В груди разлилось тепло — от благодарности подруге и от щемящей любви к сыну. Это придало мне сил. Даже если Лазарев не захочет общаться со мной дальше, мы справимся. Бросив взгляд на Серёжу, я увидела... ничего. На его лице была маска непроницаемости. Я начинала злиться. Открыв дверь квартиры, моим глазам предстала умилительная картина: Катя в своей домашней одежде прыгала вокруг Никиты и пела детскую песню про животных, а Никита тянул себя за носки, падал на спину и заливисто хохотал. — А вот и наши герои! — воскликнула Катя, заметив нас. Она подхватила Никиту на руки и закружилась вместе с ним. — Ну что, нагулялись? Я смотрела на Лазарева исподтишка, тревожно ожидая реакции. После долгих месяцев сомнений и переживаний наконец настал тот момент, когда мой бывший возлюбленный увидел нашего общего сына впервые. Страх сковывал меня изнутри, потому что я знала: он ненавидел меня за сокрытие правды все утро. И вот мы стояли лицом к лицу, маленький ребёнок спокойно сидел на руках Кати рядом, а он молча смотрел на нас обоих. Выражение его лица казалось отстранённым и холодным, почти враждебным. Внутри у меня сжималось сердце, я понимала, что должна почувствовать облегчение от встречи, но вместо этого испытывала мучительное напряжение. Ему потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить происходящее. Он взглянул на малыша взглядом, полным противоречивых чувств. Во взгляде читалась неуверенность, смятение и даже лёгкая грусть. Но ненависть постепенно начала отступать, уступая место чему-то другому, ещё непонятному ни нам, ни ему самому. Прошло всего пару минут, но мне показалось, что прошла целая вечность. Мысли путались, и я почувствовала глубокое облегчение, когда увидела, как его лицо смягчается, а губы расплылись в лёгкой улыбке. Возможно, ненависть не исчезнет совсем, но надежда появилась вновь, ведь любовь к сыну оказалась сильнее прежних обид. Катя первой нарушила тишину:— Ну что вы стоите? Проходите! Никита, поздоровайся с папой! Малыш на руках у Кати перестал смеяться и с любопытством уставился на незнакомого мужчину. Его большие голубые глаза изучали лицо Лазарева с детской непосредственностью. — Привет, — тихо сказал Лазарев, делая шаг вперёд. Его голос прозвучал хрипло и неуверенно. Я затаила дыхание. Никита не испугался — наоборот, он протянул к нему ручку и что-то залепетал на своём языке. Лазарев замер на месте. На его лице отразилась целая гамма эмоций: удивление, растерянность и... нежность. Он осторожно протянул руку и коснулся маленькой ладошки сына. — Привет... — повторил он уже мягче. В этот момент Катя незаметно подтолкнула меня локтем и кивнула в сторону кухни: «Идите». Я поняла её без слов. — Может... может быть, чаю или кофе? — предложила я, стараясь скрыть дрожь в голосе. Лазарев оторвал взгляд от сына и посмотрел на меня. В его глазах больше не было холода — только усталость и что-то новое, похожее на робкую надежду. — Да... чай — это хорошо. Мы прошли на кухню. Катя осталась в комнате с Никитой, давая нам возможность поговорить без свидетелей. Я включила чайник и принялась расставлять чашки, стараясь не смотреть на него. Тишина была тяжёлой, но уже не враждебной. — Он... он очень похож на тебя в детстве, — наконец произнёс Лазарев, нарушая молчание. Я подняла на него глаза и увидела в его взгляде не обвинение, а скорее попытку понять. — У него мои только глаза... — прошептала я. Он усмехнулся уголком губ — той самой усмешкой, которую я так хорошо помнила. — Значит, всё это время... ты просто защищала его? Защищала нас обоих? Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Я боялась... боялась разрушить твою жизнь. Ты тогда был так далёк от всего этого... Еще и эта Кудрявцева. Он встал и подошёл к окну. Несколько секунд он молча смотрел на утренний зимний двор. — Ты разрушила не жизнь... ты разрушила мои иллюзии о тебе. Но сейчас... — он повернулся ко мне. — Сейчас я смотрю на него и понимаю: это самое лучшее, что могло случиться в моей жизни. Я почувствовала, как по щеке катится слеза облегчения. Он подошёл ко мне и осторожно смахнул её пальцем. — Нам предстоит многое обсудить. И простить друг друга будет непросто... Но я хочу быть рядом с ним. С вами обоими. В этот момент дверь кухни приоткрылась, и в проёме показалась голова Никиты, а за ней Кати. Он увидел отца и радостно загулил, надул пузырь из слюней и рассмеялся. Лазарев улыбнулся — по-настоящему, открыто — и протянул руки к сыну: — Иди ко мне? Никита доверчиво потянулся к нему. Когда малыш оказался у него на руках, Лазарев прижал его к себе так бережно, словно боялся сломать это хрупкое чудо. Я смотрела на них двоих и понимала: эта глава нашей жизни только начинается. Глава о прощении и новой семье.