Часть 5. Нежданная гостья

Он сидел, глядя на женщину, которую солдаты принесли в его палатку. Не хотелось, честно сказать, возиться: он был не врач и не сестра милосердия, и, хотя дух крови и прелой земли были ему привычны, это вводило его сейчас в ненужное раздражение, как и любого другого офицера, оказавшегося неожиданно в роли гувернантки. Но вместе с тем было ясно — никто, кроме него, к ней прикасаться не должен. Слишком дорог был её вид, слишком явственна была принадлежность к высокому кругу: белая кружевная блуза, дорогой перстень, тонкие руки, ухоженное лицо под слоем белил, пусть и перепачканное кровью и землёй. Если она окажется женой какого-нибудь вельможи или родственницей высокопоставленного военного лица, любой слух о том, что её раздевали солдаты, мог обернуться скандалом и позором для всех. Он задержал дыхание и подумал: придётся делать это самому. Не из долга даже, а скорее от отсутствия выбора. Он изучал её взглядом. Сначала нужно было понять главное: выживет ли она. Взгляд остановился на боку. — Let us see what has happened to you, — произнёс он тихо. В голове его собирались мысли. Следовало хотя бы снять рубашку, чтобы увидеть рану. Похоже, рана была на боку, ткань пропиталась кровью и прилипла к телу. Не снять — значит не узнать. А если кровь шла внутрь, если повреждены рёбра или лёгкое? Он обязан был проверить. Он снова посмотрел на неё — неподвижную, бледную, но, несмотря на кровь и грязь, с тем особенным видом женщины, к которой не решишься прикоснуться без внутреннего напряжения. Выбора не оставалось. Он коснулся ткани ее рубашки, проверил ее пальцами, она была влажная от земли и ночной росы. Оставлять её в таком виде на сыром полу в сырой одежде было нельзя — если она еще не при смерти, то смерти пришлось бы ждать недолго. Надо было положить её в постель, на сухое, чтобы согреть, чтобы она пришла в себя. Он решился. Снял с неё рубашку: рана оказалась свезённой кожей. Уже одно это вызвало у него облегчение. Но дальше требовалось больше. Нужно было снять кюлоты, сапоги, чулки — всю отяжелевшую одежду, что липла к её телу. Он справился и с этим. Теперь она лежала совсем иначе: раздетая, на его собственном плаще, прямо на полу палатки. Он стоял рядом, смотрел на неё и думал. Осознание пришло к нему в тот миг: она не источала того отвратительного запаха, который бывает у больных женщин, не было видно признаков поражения кожи от болезней, о которых молчали и пытались скрыть. Напротив — от неё исходил запах женского тела, чистый и даже приятный. Было в нём что-то тёплое, живое, будто само здоровье дышало от неё. Да, к нему примешивался слабый дух коня, но вместе с тем он уловил тончайшие ноты духов. Не тех тяжёлых, притворных ароматов, которыми пытаются заглушить болезнь, а чего-то дорогого, лёгкого, женственного. Он присел, наклонился ближе, стараясь понять, где же таилась эта тонкая парфюмерия. Сначала ощутил её на шее, потом у ложбинки на груди, затем в изгибе локтя. Всё это говорило о том, что её касалась рука опытного, дорогого парфюмера. И чем дальше он задерживался в мысли, тем яснее становилось: тело её было здорово. Даже там, где он почти машинально потянулся ниже, — не было ничего дурного, никакого зловония. Лишь естественный, чуть терпкий запах живого, крепкого женского тела. Он невольно покачал головой: в её размеренном дыхании было что-то удивительно простое. И честное. Да, здорова. Похоже, совсем здорова, — отметил он про себя и, выпрямившись, задумался. Он взял её руку за тонкую кисть и всмотрелся. Рука была изящна, без морщин, белая, не знавшая солнца и грубой работы. Отметил про себя: благородная. Затем его взгляд скользнул ниже. Ноги — ровные, стройные, ступни здоровые. Не походила она на танцовщицу — у тех ноги иные, напряжённые, выработанные трудом в сухожилиях. У этой же всё было гладко: значит, много пешком она не ходила, трудом ноги свои не утруждала, - следом за этой мыслью кивнул сам себе.. Он невольно прищурился, мысль пришла ещё раз, и он нахмурился. Кто она? На груди её, на чёрном шёлковом шнурке, висел маленький серебряный крестик. Католичка. И не просто — видимо, набожная: ведь даже здесь, в дороге, не рассталась с крестом. Но тогда отчего же всё это? Почему в лесу, в мужской одежде, рядом с убитым мужчиной, несомненно тоже из людей благородных, и с убитым конём? При ней — никаких бумаг, никаких личных вещей. Всё указывало на одно: они скрывались. И, скорее всего, их настигла погоня. Но кто она? Шпионка? Любовница, тайно бежавшая с чужим мужем? Или что-то ещё — скандальное, тайное, политическое, куда и военным, и дипломатам ступать опасно? Как раз сейчас ему этого не хватало. Он нахмурился ещё крепче, на миг замер в этих невесёлых размышлениях. Но отступать было уже поздно. Он сам её нашёл, сам взял к себе, сам раздел. Теперь уж не отвертишься. Значит, надлежало сперва привести в чувство, а потом — разбираться. Он намочил чистую ткань в воде и начал осторожно обтирать её тело. Провёл по рукам, по животу, бережно обходя повреждённые рёбра. Вытер кисти и пальцы. Пальцы оказались длинными с тонкими ухоженные, без единого надлома ногтями. Потом он обтёр ей шею, сперва с одной стороны, потом с другой. Чтобы удобнее было, он сел ближе, взял её голову и осторожно положил себе на колени. Голова её чуть откинулась назад, и перед ним открылась длинная гладкая шея. Он приподнял её за плечи и слегка наклонил её вперёд к себе. Она подалась и безвольно легла ему на плечо. Тогда он протёр влажной тканью спину, тщательно и неторопливо. Он уложил её. Дошла очередь до ног. Их он коснулся ещё осторожнее. Собравшись с духом, осторожно провёл тканью по внутренней стороне бедра. Он замер, посмотрел на её лицо; на мгновение его охватило опасение: вдруг она очнётся и закричит? Она не шевельнулась. С мыслью, что не оставлять же её в крови и грязи, он продолжил. Он действовал мягко, почти щурясь, чтобы не видеть лишнего, едва касаясь влажной тканью её кожи и избегая лишних движений. Она не пришла в себя, и он с облегчением выдохнул: будто выполнил дело, которое показалось ему труднее любой иной военной задачи. Он невольно улыбнулся: изящные ножки, но тут же отогнал лишнюю и уж больно притягательную мысль. Он осмотрел её всю. Оставалось лицо. Тогда он уложил её голову на пол, подстелив под неё несколько раз сложенный плащ. Сменил воду на свежую, взял другое полотенце. Сначала провёл влажной тканью по щеке. Под слоем белил проступила ровная, белая кожа. Стер белила с подбородка, со лба, вытер тёмную мушку. Теперь лицо её стало напоминать не маску, а живую, хоть и бледную, спящую женщину. Он взял немного мыла, намылил край ткани и осторожно провёл по бровям так, чтобы мыльная вода не потекла в глаза. Чёрная краска сошла, открылись настоящие брови — густые, чёрные, изогнутые дугой. Он отметил это с лёгким удивлением. Затем коснулся тканью век, еле заметно. Вслед за лёгкими касаниями проступил её настоящий цвет кожи. Он отложил ткань и всмотрелся. Под глазами у неё не было синяков или мрачной тени болезни. Лишь лёгкая серая дымка пролегла — след, быть может, тревоги или бессонной ночи в бегстве. Кожа вокруг глаз не выдавала истощения, она была чистая, свежая, без морщин. Она ещё молода. Может быть, нет и двадцати. Он снова намылил ткань и мягким, осторожным движением коснулся губ. Он не смел их тереть: вдруг придёт в себя и испугается. К тому же её вид уже требовал иной осторожности — перед ним была не простая женщина, а существо хрупкое, утончённое, которое грубое прикосновение могло бы оскорбить. Он слегка коснулся нижней губы и замер, вглядываясь в её закрытые глаза. Но она оставалась недвижна, без страха. Тогда он выдохнул и решился: мягко, но твёрдо стёр кармин. Красный цвет растёкся по краям, и он ещё несколько раз намылил ткань, стирая краску до конца. Он выжимал её так, чтобы вода не попадала ей в рот — не поить же её мыльной жижей. От этой нелепой мысли он усмехнулся про себя. Её рот не был плотно сжат: губы чуть приоткрылись, и он отметил белые зубы. Снова наклонился: лёгким нажимом провёл тканью по нижней губе, и показался ряд ровных нижних зубов. Он приподнял верхнюю губу — то же самое: ряд ровный, зубы белые. Он отметил и то, что дыхание её не имело неприятного запаха. Но после того, как мыло и ткань вернули коже её живой цвет, Паркер поднял брови, провёл рукой по лбу, встал, сделал пару шагов к стулу и опустился на него. Он посмотрел ещё раз на женщину и перевёл взгляд в сторону. Что-то не складывалось. Смывать белила — это было последнее, что ему хотелось делать. Под слоем свинцовых белил должна была скрываться кожа, которую прятали — в трещинах, потемневшая, прозрачная, как старый пергамент, в незаживающих язвах, на которые снова и снова накладывали слои белил, чтобы скрыть язву, которая станет ещё хуже. При дворе так делали все: мужчины и женщины независимо от возраста. Так кто же она? Паркер выдохнул, глянул опять на неё — и снова направился на пол, к миске с мыльной водой и тихому дыханию. Он сел на свой плащ, расстеленный по деревянному полу палатки, и снова положил её голову себе на колени. «Who are you?» — снова прозвучало в его мыслях. Перед ним лежала чистая, стройная, молодая женщина. Теперь ещё и пахла его собственным мылом. Он невольно усмехнулся. “Well, what a guest… I trust she will not take it for an outrage that she has been undressed, nor be thrown into hysterics when she comes to herself. Though this one does not seem the sort — she will not scream like the others. There is no hysteria in her. Even insensible, she appears composed. Her body is at rest; only her breast rises faintly with her breath. And her face — clear, serious. Not a woman, I think, much given to laughter or to squinting smiles.” («Ну и гостья… Надеюсь, не сочтёт позором, что её раздели, и не придёт в ужас, когда очнётся. Хотя, по этой не похоже: не станет визжать, как прочие. В ней нет истерики. Даже без сознания она кажется собранной. Тело её спокойно, лишь грудь едва поднимается от слабого дыхания. Да и лицо у неё ясное, серьёзное. Не похоже, чтобы эта женщина часто смеялась или щурилась»). Теперь, без белил и пудры, перед ним предстало настоящее лицо, настоящая кожа. Мысль мелькнула: интересно, каким окажется её голос? А за ней другая: и как посмотрят эти глаза? - We shall see, — подумал он вслух. Капитан вновь взглянул на неё. Что ещё мешает? Верно, волосы. В них запутались травинки. Он осторожно коснулся их ладонью, вынул несколько травинок. Вздохнул. Придётся распустить ленту и расчесать. Он медленно приподнялся, снял её голову со своих колен и положил на свёрнутый край плаща, так, словно боялся потревожить её дыхание. Остановился — не очнулась ли от этого движения? Нет, она оставалась безмолвна. Тогда он встал, взял со стола гребень и снова опустился рядом с нею на пол. Подхватив её подмышки, он осторожно потянул её к себе и вновь уложил её щёку себе на колени. Нащупав пальцами узел на затылке, стал распутывать ленту. Узел оказался тугим. Одной рукой он держал голову, а другой с трудом вытягивал завязку. Лента сдалась. Волосы, несколько раз туго обвитые вокруг неё, разом распались, тяжёлым полотном пролились на его светлые бриджи. Чёрные, прямые, гладкие, они лежали теперь у него на коленях. Капитан вздохнул. Как её теперь расчёсывать? Придётся по прядям. Он стал осторожно отбирать их снизу, от уха, вытаскивать из них траву и пропускать через гребень. Но прежде чем коснуться гребнем, наклонился ниже, присмотрелся к её вискам, к шее. Вшей не заметил. «Чистая», — мелькнуло в голове. Он вздохнул облегчённо и повёл гребнем по первой пряди. Прядь за прядью он убирал их в сторону. Пришлось прочесать ей полголовы, затем он перевернул её голову на коленях другой стороной и принялся за остальное. Когда работа подошла к концу, он провёл рукой по лбу и стёр выступившие капли пота. Пот был не от усталости, а от напряжения. Да, на войне случалось раздевать раненых, перевязывать, обрабатывать раны. Но то, что он делал сейчас, — было чем-то совсем иным. Да и раздевать женщин — там тоже другое. Расстегнуть крючки корсета, стянуть чулки, вытащить ленту из волос. Но вот так — прядь за прядью расчёсывать всю голову, мыть её, остерегаясь каждого прикосновения, чтобы она, очнувшись, не завизжала, не ударила, не устроила скандал… Мысль эта заставила его поморщиться. Он нахмурился, провёл ладонью по лбу. Не оставлять же её обнажённой! Следовало надеть на неё свою ночную рубашку. Он отстранился, уложив её голову на плащ, встал, достал из сундука чистую, длинную рубашку, остановился, глядя на неё. Потом снова сел рядом, положил ткань рядом, на край постели. «Женщины одеваются сами, — мелькнуло в голове, — мужчинам достаётся только раздевать». Он усмехнулся коротко. Подняв её за плечи, он посмотрел на лицо: всё так же неподвижное. Выдохнул в сторону, сел рядом с ней, приподнял её перед собой. Волосы свободно разлились по её плечам. Одной рукой он придерживал её за плечо, другой дотянулся до рубашки. «Confound it… как же тяжело их одевать. Раздеть легче», — подумал он. Её щека покоилась на его плече, тело, податливое и тёплое, прижималось к груди. И вдруг он ощутил под своей рубшкой что-то твёрдое. Крест? Нет… грудь. От холода. Он резко выдохнул, поднял глаза вверх. «Damn it. Только этого не хватало. Спокойнее, капитан. Это не те объятия». Он осторожно протянул пройму рубашки на ее голову, натянул рубашку на плечи и спину, потом уложил её на плащ и поочерёдно продел её руки в рукава. Он поднял её на руки, переложил на постель. Присев рядом, стал спускать рубашку ниже. Вынужден был завести ладонь между её спиной и постелью. Он подался ближе и, чтобы уложить её, взял под бёдра, чтобы поднять и опустить на неё ткань. Женское тело оказалось тяжелее, чем ожидал; под пальцами ощущалась живая плоть, и он невольно задержался, как будто сам не понял, что делает и как следует двигаться. В тот миг тело её оказалось у него на руках так тяжело и так близко, что он задержался. Тёплая тяжесть жгла ладони и локти, и мысль, резкая, как вспышка молнии, и непристойно неуместная, пронеслась в голове: «А если бы…» — и он сам скривился этому «если». На миг мелькнуло — а ведь это могло быть совсем иное движение. Взгляд его на мгновение остановился на лице, на закрытых ресницах, и в ту же секунду он почти с раздражением отвёл глаза в сторону, будто не желал, чтобы она вдруг открыла их и прочла в его взгляде то, чего он не смеет признать, да и допустить. Он нахмурился, сжал губы и медленно, почти со злостью к самому себе, опустил ткань рубашки вниз по её телу, закрывая белизну кожи. Только после этого осторожно уложил её тело обратно. Когда наклонялся, уловил её запах. Отвернулся. Запах был приятен — слишком, неприлично приятен. Он поморщился, сел спиной к ней, но, пересилив себя, вновь склонился и расправил ткань, натягивая её почти до лодыжек — рубашка прикрыла всё. Рубашка легла хорошо, будто помогала горничная. Но волосы остались под рубашкой. Он выдохнул с досадой. Опять склонился, просунул руку под её спину, аккуратно, прядь за прядью, вытаскивая их наружу. Старался не дышать, смотрел в сторону, лишь бы не встретить её лица. Но в какой-то миг взгляд его остановился на её шее, её голова безвольно склонилась набок. В его воображении мелькнули такие картины, что он выругался шепотом, вытянул последнюю прядь и убедился, аккуратно ли лежит голова. Теперь он поднялся, сложил руки на груди, с некоторым удовлетворением осмотрел свою работу. Наклонился, коснулся воротника рубашки, глядя на её лицо, и завязал тесёмки. Уложил её руки вдоль тела, поправил кисть и тогда посмотрел на её кольцо с крупным камнем. Повернул его так, чтобы камень смотрел наружу. «Well now... such a beautiful woman. What am I to do with you?», — спросил он тихо, слова повисли в душном дневном воздухе, обращенные то ли к себе, то ли к ней. Ответа не последовало. Он прикрыл её покрывалом почти до горла. Капитан сел на стул рядом, вытер ладонью пот со лба и тяжело вздохнул. «Ну и пленная», — мелькнуло у него; взгляд оставался хмурым. Он ещё раз посмотрел на неё. "Damn. She's sweet". — Far too sweet… — раздражённо повторил он себе под нос. Он чувствовал, что коснулся слишком многого. Всё собралось в глубокую тревогу. И не очень то пристойные картины в голове. Именно этого он искал меньше всего. «Этого ещё не хватало, — подумал он, — ведь я не юноша. И не монах, а офицер». Он посмотрел на неё ещё раз и произнёс про себя: «You'll live... won't you?» Он посмотрел на неё.Затем устало склонился вперёд, опершись локтями о колени. Тихо цокнул языком, скосил взгляд на нее, затем повернув голову, негромко сказал, больше себе, чем ей: “Well now… I did not dress you for nothing,” — после чего, постукивая пальцами по столу и не отводя от неё взгляда, коротко выдохнул с едва заметной усмешкой и добавил: “We shall see,” — и поднялся со стула. Оп поднял с пола плащ и свернул, положил на крышку сундука. Подошёл к кровати, склонившись вновь, поддел пальцем ворот, вытянул наружу чёрный шнурок с крестом. Шнурок был влажный. Он снял шнурок, повертел его в пальцах. На ладонь лёг серебряный крестик. Он хотел было провести по нему пальцами. - Romish… of course. French. Открыл выдвижной ящик небольшого комода и положил туда крестик, держа его за шнурок и не касаясь пальцами. Выходя, он задержался у входа, посмотрел через плечо ещё раз на женщину — глаза её были всё так же закрыты, и одеяло мирно поднималось в такт дыханию. - God, spare me from hysterics. Он велел батману никого не впускать, даже офицеров. Если женщина выйдет — поддержать, если будет слаба, усадить и позвать его. Если попросит пить — звать его. Батман кивнул. Паркер вышел. Свифт, заметив его, сказал: — Сэр, вы долго. Женщина трудная? Пришла в себя? Капитан покачал головой: — Нет. Свифт продолжал смотреть на капитана. Тот не смотрел на него, его внимание привлекли двое солдат, которые вбивали деревянный кол в землю уже второй раз, и тот упрямо косился в сторону, когда они натягивали верёвку на него. — От жары одурели, что ли, — процедил он сквозь зубы. Свифт посмотрел на солдат, затем окликнул сержанта, махнув рукой в сторону солдат. — Одевать сложно, — сказал капитан, всё ещё не глядя на Свифта, когда сержант отошел. Свифт фыркнул сквозь зубы и отвернулся к карте. Паркер провёл ладонью по векам, словно пытаясь стереть усталость. Свифт, наблюдая за ним, хмыкнул и отвёл взгляд. — Понятно… слишком много видел, — буркнул он тихо, почти себе. И на этом разговор иссяк.