Часть 6 - Дневной привал

Солнце стояло почти в зените. Жаркий полдень накрыл лагерь тугим, неподвижным куполом зноя. Воздух дрожал над травой, а тени деревьев казались единственным спасением от удушающего света. Снаружи, на небольшой равнине у опушки, шёл неспешный военный быт: солдаты мыли лица и руки у большой бочки с водой, кто-то стирал рубашку, над котлом клубился пар, дальше — точили штыки, брёл сержант со списками, один из солдат сидел в тени и, не поднимая головы, сжимал живот: у него был понос, но никто не делал из этого трагедии — понос был привычной частью похода. В стороне от общего лагеря, под натянутым парусиновым тентом, офицеры расселись вокруг складного стола. На столе покоилась большая карта местности, расстеленная и прикреплённая камнями, рядом - бумаги, чернильница, перо. Треуголок и париков не было, в жару они бы только измучили и прилипли к телу; на всех только белые походные рубашки, влажные от жары, воротники широко распахнуты, рукава закатаны, лица блестели от пота, волосы собраны сзади на шее чёрной лентой. Капитан стоял, сложив руки на груди, чуть поодаль от стола, напряжённый. Он был здесь старший, и всё, что происходило, зависело от него. В это время внутри палатки капитана на кровати лежала женщина. Она пришла в себя не сразу. Всё было как сквозь туман: свет, резкий, но приглушённый парусиной, запах, чужой, плотный, смешанный из пота, ткани, железа, воска. Она лежала на спине, на ней мужская белая рубашка, длинная, мягкая, тяжёлая на плечах. На секунду ей показалось, что это сон. Потом - нет. Тупое чувство в боку напомнило, что всё было правдой. Она приподнялась на локтях. Глаза привыкали к свету. В палатке было просторно — больше, чем в любой солдатской, это она сразу поняла по своему опыту. Она огляделась: здесь были деревянный стол, стулья: один стоял у стола около кровати, второй - около входа в палатку, сундук, ещё какие-то предметы военного быта, и всё было аккуратно. Её взгляд зацепился за что-то странное; сначала она даже не поняла, что же было не так: на спинке стула, стоявшего у кровати, висел красный офицерский мундир с серебряными пуговицами. Ни с чем не спутаешь. Рядом на столе лежали треуголка и белый парик. Она застыла: перед ней был красный мундир. «Красный мундир. Англия?» — прошептала она себе. Да, она видела белый парик, треуголку, просторную палатку — офицерскую. Это не могли быть французы. Ни один француз не одевался в военный красный мундир. Их лагерь? Нет, это не французский лагерь. Где она? Она прислушалась. Снаружи слышались мужские голоса, негромкие, но достаточно чёткие, чтобы различить их звучание. Она сразу распознала другой ритм речи, угловатый, жёсткий, английский, не её родной французский. Всё внутри сжалось. Она не знала, сколько прошло времени, как и не знала и того, где она. Но теперь знала главное. Она находилась в английском лагере. Маргарита лежала, не шевелясь. В голове стоял тихий звон, как будто что-то натянутое дрожало, или будто её оглушили. Её сковало неприятное чувство; нет, не страх: это было напряжение, неуверенность, медленно возвращающееся сознание. «Где я?» Она моргнула, прищурилась. Приглушённый свет пробивался через полог палатки. Она вдохнула горячий воздух, вдруг остро почувствовав его. Она приподнялась на локтях. Всё тело было налито свинцом, в груди сдавило от усилия. И тут же её пронзила вспышка воспоминания: Она была на лошади, перед ним в седле, в рассветной дымке; последнее, что она чувствовала, — это был удар, за которым последовала резкая боль в спине, в рёбрах, потом падение, твёрдая земля — и всё. Она резко дёрнулась, собираясь встать, — в боку кольнуло. Она зажмурилась, выдохнула сквозь зубы. Рука непроизвольно легла на больное место. Пальцы нащупали ткань. Маргарита посмотрела на пальцы: они были чистые, ни следов грязи, ни крови. Она медленно, будто сквозь воду, провела рукой по лицу, по щеке, по подбородку, к губам. Губы были сухие, чуть потрескавшиеся, и на пальцах — ничего: ни привычного липкого следа белил, ни тяжести пудры, ни кармина. Она потянулась к шее. Провела пальцами вниз, к ключицам под ворот, ниже — и замерла. И там кожа была чиста, её обмыли. Ощущение было странным, почти унизительным и необъяснимым. Как если бы кто-то нарушил что-то очень личное и при этом сделал это бережно. Она скривилась этой нежеланной заботе, подумав: «Господи, да что это значит? Зачем? Кто?» Маргарита ощутила стыд — не перед тем, кто это сделал, а перед собой. «Меня обмыли. Меня переодели. Кто? Врач? Монахини? Здесь есть женщины? Но почему я тогда в офицерской палатке? Это сделал офицер? Такого не бывает…» Она снова опустила взгляд на себя, руки и на рубашку. Она была ей велика: рукава длинные, почти до кончиков пальцев. Что ж, подумала она, это одежда чужая, мужская, явно офицерская. Она оглянулась: всё покоилось на своих местах: красный камзол на спинке стула, треуголка, парик. Всё такое английское. Она в палатке англичанина. Сама эта мысль подогнала её, и, будто проверяя, сможет ли, она попробовала подняться, опёрлась на локти. В животе всё напряглось, а в боку отозвалась тупая боль. Она выдохнула сквозь зубы и рухнула обратно на спину; её переполнило раздражающее бессилие. Она тут же закрыла глаза, будто так можно было спрятаться от всего. Теперь сердце билось явственно, с каждым ударом оно подступало к горлу. «Я не должна показывать, что пришла в себя. Не сейчас. Не знаю, кто они. Зачем я им. Это даже смешно. С французами-то мы свели счёты, или французы с нами, — но этим от меня что нужно? Будут требовать выкуп?» Она подтянула ноги к себе, сжала руки в кулаки и всё же поднялась на локтях, подвинувшись в кровати чуть дальше. В этой позе она затаилась, как зверёк, которого гончие загнали в нору. Она тихо сидела, наблюдая серую ткань палатки и мелькающие на ней узоры тени, затем снова легла. Влажная ткань рубашки прилипала к коже, чужая, всё ещё не её. Лежать было легче, чем пытаться понять, поэтому она просто слушала. Снаружи звучали приглушённые голоса. Несколько мужчин перебрасывались короткими фразами. Голоса звучали ближе, затем разговор оборвался, и остались лишь шаги, размеренно приближающиеся к палатке. Она расслабила лицо, будто всё ещё была без сознания или спала. Выдохнула глубоко и приготовилась наблюдать спокойно, лишь чуть прищурив глаза — так, чтобы видеть через ресницы. Это была привычка женщины, которая знает, что иногда лучше не подавать виду, что видишь и слышишь. Сквозь полог палатки проступил силуэт, отбрасывая против солнечного света черную тень. Высокий, прямой. Он остановился на секунду, прежде чем войти. В узкую щель прорвался ослепительный желтый свет. На этом ярком фоне появилась чёткая фигура мужчины. Он замер, стоял неподвижно и смотрел.