Часть 17. Oatmeal

Батман подошёл к столику за палаткой и поставил на него два металлических блюда. Воздух был густ от запаха дыма, травы и тёплого железа. Внизу, у кромки леса, уже собирались сизые сумерки. Маргарита украдкой следила за движениями батмана. Он двигался с сухой точностью как у часовщика — одно блюдо, второе, хлеб, кружки, чайник. Всё было выверено, ни единого лишнего жеста. Когда он поставил перед капитаном плоское серебристое блюдо, она проводила его взглядом, потом опустила глаза на собственное. Металл был не оловянный, не солдатский — настоящий серебряный сплав, потускневший, но тяжёлый, с гравировкой по краю. Она чуть нахмурилась. В голове мелькнула мысль — короткая, ясная: «Как интересно… серебряная посуда. Да уж, в пыли похода этот человек всё равно предпочитает комфорт.» Слегка вздохнув, она придвинула тарелку ближе, взяла приборы и посмотрела, что внутри. — Dites-moi, monsieur… qu’est-ce que c’est ? («Скажите, месье, что это?») Паркер не ответил сразу. Он налил чай в обе кружки, медленно, не торопясь, как будто раздумывал, с чего начать разговор или подбирал важные для этого случая слова. Потом поставил чайник, повернул к ней голову и сказал негромко, с лёгкой морщиной между бровей: — C’est… — начал он, слегка нахмурившись. — C’est de… de… Он запнулся. Скосил глаза на тарелку, будто пытаясь вспомнить забытое слово. Потом выдохнул через нос, смирившись: — Oatmeal. («Овсянка.») Теперь уже Маргарита вздохнула, зачерпнула ложкой густую массу, посмотрела на неё с вниманием и спокойно произнесла, чуть насмешливо, по-французски: — De l’avoine. Je comprends, monsieur. («Овёс. Я поняла, месье.») Потом, чуть приподняв уголки губ, добавила: — Chez nous, on donne cela aux chevaux. («У нас этим кормят лошадей.») Она попробовала ложку, прищурилась и тихо сказала, уже мягче: — Mais c’est assez bon. («Но весьма недурно.») Паркер отпил чай, коротко взглянул на неё поверх кружки, и в его глазах мелькнуло что-то вроде улыбки. — And in our country, madam, officers eat it. («А у нас это едят офицеры.») Она, не спеша, съела ещё несколько ложек, поставила прибор и сказала с мягкой иронией, чуть опустив ресницы, чтобы скрыть улыбку: — Tout est clair, monsieur. Voilà pourquoi je n’ai pas réussi à vous faire tomber pour de bon. («Теперь всё ясно, месье. Вот почему мне не удалось сбить вас с ног окончательно.») Он ответил ей взглядом — коротким, но таким, что между ними на мгновение стало по-настоящему тихо. За палаткой шуршал ветер, стлался дым от углей, а закат, тёплый и выцветший, словно подслушивал их молчание. Маргарита съела еще несколько ложек — аккуратно, словно заставляя себя. Потом медленно опустила ложку на стол, вздохнула, коротко глянула на капитана, не поворачивая головы, и проговорила устало, но вежливо: — Капитан, благодарю вас… но я больше не могу. Не хочу. Паркер почти не поднимал на неё взгляд; казалось, его вовсе не занимало, ест она или нет. Но всё же от его взгляда ничего не ускользало. Он медленно поставил чашку на стол. — Что же… не буду вас заставлять, — сказал он спокойно. — Но хотя бы съешьте кролика. Если вы свалитесь от изнеможения, мне ведь никто не поверит, что я вас не морил голодом. Он помолчал коротко, взглянул в сторону леса, словно взвешивая слово: — Да и больные… Ещё миг. Он чуть тронул пальцами висок, будто отгоняя лишнюю мысль: — Гости не сделают мне чести. Она кивнула едва заметно; движения её были те же — мягкие, бережные, будто силы чудом вернулись и ещё не укрепились. Она потянулась к тарелке с тушёным кроликом. — Спасибо, капитан, — тихо сказала она. — Правда я не уверена, сказали ли вы это для моего благополучия… или для своего. Он хмыкнул — глухо, с той ленивой усмешкой, что казалась на нём странным, почти редким украшением. Поднёс чай к губам, отпил. — Увы, мадам, одно связано с другим. Она на секунду задержала взгляд на нём — чуть скептически, чуть утомлённо. Лёгкая тень иронии скользнула по её лицу; веки прищурились. — Ну конечно… — сказала она совсем тихо, опуская глаза в тарелку. Слова её прозвучали так, будто она приняла эту заботу как данность, но не была уверена, счесть ли её добротой или ещё одной английской предусмотрительностью. А он, не отвечая, только посмотрел на неё внимательнее, — в этом взгляде было и беспокойство, и простая человеческая ответственность, и что-то ещё, что он не позволил себе назвать.