Часть 18. Jésus j’ai peur De la douleur.

Moi qui croyais mon âme sanctuaire impénétrable. Вечер медленно входил в свои права. Синева разливалась по земле, ложилась на вытертое полотно палаток, касалась их краёв и верёвок, стараясь смягчить резкие очертания людей и предметов, но летний день ещё держался. Свет не спешил уступать: лица, фигуры, складки ткани и оружие оставались предательски ясными, будто солнце не желало расставаться с увиденным. Маргарита сидела позади капитанской палатки, в тени, где воздух был чуть прохладнее и пах нагретой сосной, влажной землей и дымом. Батман уже убрал со стола остатки ужина, оставив лишь чашки с чаем, металлический чайник на деревянной подставке и небольшую тарелку с сухарями. Маргарита протянула руку, взяла один из сухарей, повертела его в пальцах и начала медленно грызть, прищурившись. Обычная вечером не шла — даже кролик, приготовленный с травами и источавший приятный запах, остался почти нетронутым. Видимо, батман доедал его сам, устроившись неподалёку на складном стуле. Маргарита невольно задержала на нём взгляд. Это был молодой человек плотного сложения, с тёмными волосами и быстрым, внимательным взглядом тёмных глаз. Время от времени он коротко скользил глазами в её сторону, но ни разу не позволил себе задержаться дольше мгновения, тут же отводя взгляд. Его движения были ровны и учтивы; в том, как он подходил к ней, не чувствовалось ни чрезмерного почтения, ни небрежности — ровно так же он держался и возле капитана. Это равенство манер показалось Маргарите примечательным. Она едва заметно подняла брови, подумав о том, как, должно быть, резко и непреклонно вела себя днём, если теперь перед ней не позволяли себе ни одного жеста, каким обычно отмечают присутствие дамы или, по меньшей мере, неофицера. На миг ей стало любопытно, что именно капитан сказал батману о ней, — но мысль эта растворилась так же быстро, как и возникла. Она лениво взяла второй сухарь, аккуратно отломила кусочек и перевела взгляд в сторону лагеря. Там, под натянутым тентом, стоял офицерский стол и длинные скамьи. За столом сидели офицеры, лица которых она уже начинала различать и запоминать. Самый старший из них, с сединой в волосах, стянутых чёрной лентой на шее, сидел прямо, опираясь локтями о стол. Рядом — мужчина чуть моложе, темноволосый, откинувшийся назад и небрежно упиравшийся руками в спинку лавки. Капитан не сидел: он стоял рядом со столом, скрестив руки на груди, и его фигура чётко вырисовывалась на фоне ещё не потускневшего неба. Поодаль, ближе к краю стола, сидел самый молодой из них — с прямой, почти подчеркнуто прилежной осанкой, будто даже в этот час не позволял себе ослабить внутреннюю собранность. В лагере негромко перекликались голоса, звякала посуда, кто-то небрежно тянул песню на английском; всё это сливалось в ровный, спокойный шум, в котором не было ни тревоги, ни суеты — лишь усталость прожитого дня и ожидание ночи. За столом царило спокойствие, то особенное вечернее затишье, которое устанавливается в лагере после жаркого дня, когда слова произносятся медленнее, а движения становятся скупыми. Над картой, разложенной на столешнице, разлились тонущие в синеве закатного часа тени; края пергамента слегка приподнимались от тёплого воздуха. Майор Свифт вздохнул, поправил очки и, не касаясь бумаги, провёл пальцем невидимую линию над отмеченным местом. — Как я и говорил днём, капитан, нам следовало держаться ближе к этой балке. По всей видимости, мы взяли немного севернее, и потому снова вышли к соснам. Он снял очки и положил их на стол с лёгким, сухим щелчком. Выдохнув, майор недовольно приподнял уголки рта и бросил взгляд на Паркера. — Вы не дослушали меня днём, сэр. Капитан поднял глаза на Свифта, не меняя позы и не отвечая. Его лицо оставалось спокойным, почти неподвижным. Свифт сжал губы и, словно нехотя, добавил, произнося слова сквозь зубы: — Нашлись дела поважнее. Паркер отвёл взгляд в сторону. Хендерсон, сидевший напротив, перевёл глаза с майора на капитана, пожал плечами и уже было раскрыл рот, набрав воздуха для ответа, но тут же передумал и закрыл его, словно решив, что слова здесь будут лишними. Ненадолго повисла тишина — та самая, в которой каждый успевает подумать больше, чем следовало бы. Её нарушил Свифт. — Сэр, скоро стемнеет, — сказал он ровно, будто продолжая разговор о служебных мелочах. — Быть может, вы поговорите с мадам о дороге. Ночью карты не слишком охотно идут в голову, знаете ли. Молодой офицер, сидевший у края стола, едва заметно поджал плечи и опустил взгляд, не решаясь смотреть ни на одного из присутствующих. Хендерсон почесал затылок, криво усмехнувшись, и отвёл глаза в сторону, словно разглядывая что-то за пределами тента. Капитан, наконец, шевельнулся. Он не посмотрел на Свифта — ни сразу, ни после паузы — и ответил спокойно, почти сухо: — Я уже говорил с ней. Хендерсон едва заметно скривил рот и снова отвёл взгляд. Свифт ничего не ответил. Он лишь слегка наклонил голову, принимая сказанное так, как принимают не объяснение, а решение. Майор шумно выдохнул, положил ладонь на стол и медленно пошевелил пальцами, будто стараясь удержать себя от резкого слова. — Я не об этом, сэр. Мадам ведь француженка, если я правильно понял? Пригласите её сюда. Капитан повернул голову. — Зачем? Хендерсон шумно выдохнул, отпил из своей кружки и, не сдержавшись, выпалил: — В самом деле, капитан, будто вы не понимаете. Она может знать, где мы. Не зря же она, простите, валялась в мужской одежде с французом в лесу. Свифт благодарно перевёл взгляд на Хендерсона и едва заметно кивнул, затем сделал глоток из своей кружки и опустил плечи, словно принимая сказанное как неизбежное. Паркер некоторое время молчал. Затем расправил ещё одну завязку у ворота рубашки и окончательно расшнуровал его. Он взял со стола свою чашку, сделал несколько неторопливых глотков, поставил её обратно, отодвинув чуть дальше от карты, и окинул офицеров взглядом. Кивнув, он развернулся было в сторону своей палатки, но, сделав шаг, остановился, повернулся вновь и спокойно произнёс: — Приготовьте мадам место за столом. — Свифт, рядом с вами. Майор едва заметно кивнул, отодвигая кружки и освобождая место. Капитан тем временем направился к своей палатке, и звук его шагов скоро растворился в вечернем шуме лагеря. Капитан подошёл к ней бесшумно, лишь редкие колючки сосновой хвои тихо хрустнули под подошвой. Маргарита подняла голову и встретила его взгляд. Он несколько мгновений молчал, глядя мимо неё — туда, где за полотнищем палатки темнели стройные сосны, неподвижные в густом вечернем воздухе. Маргарита не отвела глаз. Капитан, наконец, повернулся к ней. — Мадам, — произнёс он ровно, — надеюсь, у вас ещё есть силы. Она выпрямилась, сложив ладони на коленях белых бриджей, и ответила без колебаний: — Разумеется, капитан. Если я могу быть полезна. Он посмотрел на неё пристально, словно взвешивая это согласие, затем поставил ладони на пояс. — Вы верно поняли меня. Прошу вас следовать со мной к офицерскому столу. Маргарита на мгновение перевела взгляд в сторону тента, под которым сидели офицеры, затем поднялась. Капитан кивнул и жестом пригласил её идти рядом. Уже сделав шаг, он будто вспомнил о чём-то и добавил, не меняя тона: — Возьмите вашу чашку. У майора Свифта ромашковый отвар. Они пошли по примятой траве, среди которой белели высохшие сосновые иглы. Два часовых, стоявшие неподалёку, неловко переменились с ноги на ногу, когда капитан прошёл мимо них с женщиной; взгляды их скользнули и тут же ушли в сторону. Когда они приблизились к столу, разговоры стихли. Офицеры коротко подняли головы, приветствуя Маргариту сухими кивками. Майор Свифт привстал. — Мадам, — сказал он и указал на место рядом с собой. Маргарита слегка склонила голову. — Good evening, gentlemen. Хендерсон вытер платком лоб и шею, обмахнулся им, затем отложил его на скамью. Он шумно выдохнул, будто с облегчением, поднялся, взял железный чайник и молча наполнил её чашку. Дерево скамьи скрипнуло под его весом, когда он сел обратно. — Прошу вас, мадам. От жары пересыхает в горле, — произнёс он. Маргарита подняла на него глаза, кивнула и сказала тихо, но отчётливо: — Thank you, sir. That is most kind of you. Над столом повисло краткое молчание, наполненное вечерними звуками лагеря и тяжёлым, всё ещё не остывшим воздухом. Маргарита села, поставив чашку перед собой, и на мгновение задержала ладонь на тёплом металле. Отвар пах сухими травами, но пить она не спешила. За столом воцарилась тишина, не неловкая — выжидающая. Капитан остался стоять. Он не сел рядом, не занял место во главе, а остановился чуть в стороне, у края стола, сложив руки на груди. Взгляд его скользнул по карте, по чашкам, по пятну воска на доске, но ни разу — по ней. Казалось, он занят чем угодно, кроме причины, по которой привёл её сюда. Свифт молчал, глядя на карту сквозь стёкла очков. Хендерсон, откинувшись назад, наблюдал исподволь, не вмешиваясь. Молодой офицер сидел прямо, словно на смотровом разводе, и не шевелился вовсе. Маргарита чувствовала на себе это молчание — не как давление, а как пустоту, в которой каждый ожидал первого слова от капитана. Она не опустила глаз, не сделала попытки заговорить первой, не притронулась к кружке. Сидела спокойно, ровно, с той собранностью, которая была в ней с того момента, как она приняла в руки хлыст, когда пороли мальчика, и которая теперь, в этом круге английских офицеров, выглядела почти вызывающе. Паркер резко вдохнул, словно собираясь сказать что-то, затем склонился к карте, провёл пальцем вдоль линии, но не продолжил и не проронил ни слова. Свифт, не поднимая головы, отметил это. Хендерсон — тоже. Они ждали. Не потому, что не знали, что делать, а потому что понимали: первое слово должно быть сказано им. И если он его не скажет — никто не вмешается. Маргарита, наконец, сделала небольшой глоток. Поставила чашку обратно не сделав ни одного лишнего жеста, ни вздоха. Лишь спокойно подняла взгляд на карту — туда же, куда смотрел он. Она здесь — потому что её привели. И ждать она умеет. За спинами послышались шаги и короткий окрик часового. Но под тентом всё оставалось неподвижным. Паркер всё ещё молчал. — Капитан, — заговорил Хендерсон, — похоже, мы отклонились уже на два дня. Последний раз я был уверен в нашем положении позавчера, при переправе через ту реку. После неё… рек на нашем пути было еще несколько. Его вступительные слова мягко легли на стол поверх сухого пергамента. Голос Хендерсона, насыщенный и тёплый, звучал негромко, с лёгкой хрипотцой, но в нём чувствовалась живая уверенность человека, привыкшего говорить среди шума и ветра. Маргарита невольно подняла на него взгляд; уголки её губ едва заметно дрогнули. Она опустила глаза на тёмный янтарный цвет отвара в чашке и тихо выдохнула, почти с улыбкой, будто позволив этой интонации коснуться себя — и тут же уйти. Мужчины перебрасывались короткими фразами. Самый молодой из офицеров один раз наклонился вперёд, уточнил расстояние между двумя деревнями и подал капитану циркуль. Паркер молча взял его, ткнул остриём в карту, несколько раз провернул по пергаменту, словно испытывая терпение бумаги, и затем небрежно отложил инструмент в сторону. Свифт тяжело вздохнул. Снова над столом повисло молчание — уже иное, плотное, наполняемое не словами, а приглушенными звуками вечера. Где-то за палатками раздался крик ночной птицы, отозвавшийся в соснах. Свифт поднял руку и коротким жестом подозвал батмана. — Свечу. Батман исчез и вскоре вернулся, неся железный подсвечник. Он ловко подвинул бумаги, осторожно отодвинул край карты и поставил свечу так, чтобы пламя освещало нужное место, не разливая воска. Огонёк дрогнул и вновь вытянулся то ли от движения вечернего воздуха, то ли от дыхания людей за столом. Маргарита следила за движениями батмана. В том, как он работал у стола, была сдержанная аккуратность человека, привыкшего быть незаметным. Распрямляясь, он на мгновение скользнул взглядом по её лицу — и ей показалось, что в этом взгляде мелькнула улыбка. По крайней мере, он повернулся к ней корпусом и, отходя, задержался у стола на краткий миг, выпрямившись. Она проводила его боковым зрением, не поворачивая головы. Свеча тихо потрескивала. Карта под её светом ожила — линии рек и дорог проступили яснее, но решение по-прежнему не приходило. Хендерсон вытер лоб платком и шумно выдохнул. Содержимое его чашки, по-видимому, не доставляло ему ни малейшего утешения. Он повернулся в сторону батмана, сидевшего в сумерках неподалёку, и коротко кивнул. Тот оказался рядом почти сразу. — Принеси из моей палатки бутылку. Ту, что на столе, — буркнул Хендерсон. Батман зашагал прочь. Свифт чуть повернул голову ему вслед, снова вздохнул и опустил взгляд в свою чашку. Он медленно покачал её, наблюдая, как тёплая жидкость мерцает в свете свечи. Молчание не нарушалось до тех пор, пока батман не вернулся с бутылкой. Хендерсон нетерпеливым движением указал на чашки. Свифт первым протянул свою. Батман плеснул бренди — понемногу, прямо в отвар. Капитан также сделал несколько глотков, поставил чашку на стол, скрестил руки на груди и, выдохнув, опустил плечи. — Придётся возвращаться. Все молча кивнули. — Сэр, — произнёс Свифт, — мы помним, как именно возвращаться? Головы одна за другой повернулись к нему. Даже Маргарита склонила голову в его сторону. Паркер молчал. Лишь опустил подбородок. — У реки за тем холмом, — наконец сказал он сухо. — Я помню минимум три одинаковых холма и три реки, — заметил Свифт. — У какой именно? Молодой офицер поперхнулся, закашлялся, и чашка выскользнула у него из рук. Она упала между столом и скамьёй, расплескав содержимое на сухую землю. Хендерсон бросил на него короткий взгляд и снова вытер шею платком. — Простите, — пробормотал офицер. Он поднялся, перешагнул через скамью, присел и поднял чашку. Батман уже был рядом: забрал её и протянул салфетку. Офицер кивнул и отошёл в сторону, усаживаясь с недовольным лицом на корточки и вытирая пятна на белых бриджах. Свифт постучал трубкой о край стола, заглянул внутрь, приблизив её к свече, и, наклонившись, вытряхнул остатки на землю. Маргарита переводила взгляд с одного на другого. Капитан поставил сжатую в кулак руку на край стола рядом с картой и наклонился. Его плечи поднялись при шумном вдохе. Свифт теперь постукивал трубкой о ножку скамьи. Хендерсон разглядывал горлышко бутылки. — Капитан, — прозвучал её голос, мягкий, с едва уловимым французским акцентом. Хендерсон крепче сжал бутылку и поднял глаза. Свифт лишь сильнее тряхнул трубкой. Паркер посмотрел на неё — внимательно, неподвижно. — Вы так красивы, — сказала Маргарита, медленно проводя взглядом от его руки к плечу. Капитан, словно следуя за её взглядом, коснулся пальцами воротника, убрал внутрь завязки, затем провёл пальцами по коже на ямочке у шеи, стирая выступивший на загорелой коже пот. — Жаль, что так глупы. Слова легли на стол между ними. Она улыбнулась, заметив, как он выпрямился и убрал кулак со стола. Сделала глоток и с лёгким звуком поставила чашку на дерево. Молодой офицер, сидевший у скамьи, выронил салфетку и уставился на профиль капитана. Свифт положил трубку на стол и поднял голову. Хендерсон качнул головой, скривившись. Паркер стоял, выпрямившись. Кончики его пальцев лежали на краю стола. Он смотрел только на Маргариту. Она улыбнулась одними глазами — губы почти не дрогнули, но в глубине взгляда вспыхнуло тёплое, опасное веселье.