Часть 33 - Аква Тофана

XIV. — К началу поста, — продолжала Маргарита, — я уже начала уставать от двора. Она произнесла это без жалобы; скорее с тем удивлением, с каким человек вспоминает, что блеск, о котором мечтают издали, вблизи иногда оказывается трудом. — Я быстро утомлялась. Долгие приёмы становились для меня тяжки; от духоты кружилась голова, от духов начинало мутить, а бесконечные разговоры, в которых всякий хотел казаться любезным и всякий чего-нибудь ожидал, отнимали у меня больше сил, чем прогулка по саду в дурную погоду. Она провела рукой по одеялу на плечах. — И всё чаще мне хотелось не быть этой женщиной, на которую все смотрят. Хендерсон, державший стакан у губ, не стал пить. — Однажды мадам де Помпадур пригласила меня к себе. Это было в самом начале Великого поста. Я помню серый свет за окнами, тишину комнат и то особенное придворное благочестие, которое во Франции умело не мешать делам. Свифт едва заметно усмехнулся. — У неё был аббат де Берни, — продолжала Маргарита. — Тогда я ещё называла его так, хотя многие уже смотрели на него как на будущего кардинала. Она поставила стакан на стол. — Разговор начался не сразу. Мадам де Помпадур спросила о моём здоровье, о том, не утомляют ли меня поездки, хорошо ли я сплю. Потом она сказала, что женщине в моём положении необходимо заранее думать о будущем. — О будущем ребёнка? — спросил Паркер. Маргарита взглянула на него. — Да, капитан. Она помолчала. — Аббат заговорил о том, что история знает странные пути. Что дети королей не всегда рождаются в тех покоях, которые назначены законом, и не всегда остаются там, куда их хотели бы поставить люди. Свифт поднял глаза. — Потом он упомянул Англию. — Англию? — тихо переспросил Хендерсон. — Да. Сказал, что даже незаконнорождённые дети государей порой становились наследниками и даже королями или королевами. Она посмотрела на англичан. — И привёл в пример Елизавету, дочь Анны Болейн. Свифт чуть прищурился. Маргарита едва заметно улыбнулась. — Я ответила, что пример выбран неудачно. Король Генрих был всё-таки женат на Анне Болейн, что бы ни думал об этом Рим; и, кроме того, сам он так часто менял решение о том, какая из его дочерей имеет право наследовать, а какая нет, что история Англии в этом вопросе напоминает скорее плохую партию в карты, чем закон. Хендерсон не удержался и тихо рассмеялся. — Я также заметила, что сын его, Эдуард, и вовсе не дожил до совершеннолетия. — Смело, мадам, — сказал Свифт. — Нет, мистер Свифт. Просто я тогда ещё полагала, что здравый смысл способен остановить придворный разговор. Она посмотрела в тёмный край стола. — Я ошибалась. Некоторое время слышно было только шорох лстьев в кронах деревьев. — Мадам де Помпадур сказала мне, что мне нужны покровители. Не только любовь короля, не только его расположение, не только милость, данная сегодня, потому что всякая милость при дворе может завтра получить другое имя. Маргарита произнесла это ровно, но пальцы её дрогнули возле стакана. — Она советовала поговорить с его величеством о судьбе ребёнка уже теперь, пока все улыбаются и пока все надеются получить от меня пользу. Паркер молчал. — Тогда же ко двору вернулась английская миссия. Она чуть отвела взгляд. — Среди них был один человек. Достаточно молодой, чтобы ещё нравиться женщинам, и достаточно зрелый, чтобы уже знать, как этим пользоваться. Свифт перестал курить. — Он уже бывал при французском дворе прежде, потом уезжал на несколько лет и теперь возвратился почти с дороги прямо в залы Версаля. Он числился при британской дипломатической миссии, при секретарской и переговорной части посольства; не посол, нет, но человек из тех, кто иногда знает больше посла и говорит меньше. — Как же его звали? — спросил Хендерсон. Маргарита посмотрела на него спокойно. — Нет, мистер Хендерсон. Имени я не назову. Она отпила немного портвейна. — Думаю, вы сами понимаете почему. Свифт медленно выпустил кольца дыма в сторону. — У него была репутация человека влиятельного, настойчивого и умеющего добиваться своего. С ним не хотели связываться. Мадам де Помпадур сказала мне почти прямо: «Лучше не перечьте ему без крайней нужды. Его имя не должно мелькать рядом с вашим, если только вы не желаете нажить себе хлопоты». Она помолчала. — И, разумеется, именно он вскоре проявил ко мне интерес. — Разумеется, — пробормотал Хендерсон. — На одном из приёмов он подошёл ко мне с такой учтивостью, какая почти всегда означает дурные намерения. У Свифта дрогнул рот. — Он говорил о музыке, о войне, о том, как переменился Версаль за время его отсутствия; потом вдруг спросил, не мог бы он через меня обратиться к его величеству с одним частным соображением. Она подняла глаза. — Сказано это было достаточно прилично, чтобы нельзя было сделать вид, будто он оскорбил меня, и достаточно двусмысленно, чтобы я поняла, что он пробует границу. — И его не остановили? — спросил Паркер. — Нет. Она посмотрела на него. — Вот это и удивило меня больше всего. Рядом были мужчины, которые обычно превосходно умели осаживать тех, кто говорил лишнее. Но в тот раз они либо не услышали, либо сделали вид, что не услышали. Она опустила глаза. — Позднее я поняла: я была тогда слишком глупа. Я слишком часто ждала защиты от мужчин. А нужно было самой уметь защищаться. Тишина за столом сделалась внимательной. — Через несколько дней меня снова пригласила мадам де Помпадур. У неё опять был аббат де Берни. Она говорила медленнее. — Мадам сказала мне: «Вы должны научиться пользоваться своим влиянием не только в глазах короля, но и в глазах других мужчин». Я спросила, что она имеет в виду. Она ответила: «Аббат объяснит вам лучше». Маргарита посмотрела на свои пальцы. — И аббат действительно объяснил. Он сказал, что этот человек вызывает подозрения. Что нужно выяснить, связан ли он с некоторыми именами, которые в последнее время начали появляться в письмах и разговорах. Что самый простой путь — не скандал, не допрос и не вызов, а беседа. Нужно было позволить ему считать себя тем, кем он, по-видимому, любил казаться: игроком, перед которым женщины слабеют быстрее, чем государственные печати. Хендерсон поморщился. — Я спросила: «Даже мне?» Маргарита передала голос мадам де Помпадур мягко и почти ласково: — «Особенно вам». Она помолчала. — Потом мадам де Помпадур посмотрела на меня так, как умеют смотреть только женщины, которые уже давно ни в чём себе не лгут. И сказала: «Посмотрите на себя. Вы производите впечатление не только потому, что вы фаворитка короля. Поверьте, если бы я была в вашем возрасте, я отдала бы многое, чтобы быть такой, как вы». Хендерсон чуть поднял брови, но промолчал. — Я ответила, что полагаю, мне не следует вмешиваться в подобные дела. Тогда аббат заговорил о будущем моего ребёнка. Маргарита снова взяла стакан, но пить не стала. — «Мадам, — сказал он, — если вы родите сына, вы ведь понимаете, что история знает разные прецеденты». Я спросила, чего именно он хочет этим сказать. Он ответил, что внебрачные дети государей в Европе иногда поднимались выше, чем ожидали их враги. И снова, как бы между прочим, упомянул английскую госпожу Болейн. Свифт теперь смотрел на неё не мигая. — Я сказала: «Елизавета не была внебрачной дочерью». Аббат пожал плечами. «Её сделали таковой. История, мадам, переписывается королями легче, чем молитвенник переписывается монахом». Она помолчала. — Потом сказал: «В любом случае вы можете стать более сильным игроком. Но для этого вам нужны не только чувства его величества. Вам нужны люди, которые будут помнить, что вы были им полезны». Маргарита подняла глаза. — И тогда мадам де Помпадур сказала: «Встретьтесь с ним. У него будет приём. Просто придите, поговорите. Он наверняка захочет показать вам библиотеку. Зайдите». Я спросила: «И что же я должна делать там?» Голос её стал суше. — Я сказала: «Я полагала, что теперь принадлежу королю. И только ему». Аббат ответил: «Ваше положение никто не тронет. По крайней мере, не успеет тронуть». Свифт медленно опустил трубку. — Потом он поставил передо мной маленький пузырёк. Маргарита ненадолго закрыла глаза. — Сказал: «Это бесцветная вода. Без запаха и без вкуса. Говорят, рецепт пришёл ещё от госпожи Джулии Тофаны». Хендерсон посмотрел на Паркера. — «Найдите способ добавить пару капель ему в бокал, — продолжал аббат. — Поговорите с ним. Очаруйте его. Он быстро заснёт. Он даже не успеет коснуться вас, мадам». Она подняла глаза. — «А вы подойдёте к его столу. Ничего не забирайте. Только посмотрите, какие имена увидите. Для первого раза этого будет достаточно». Некоторое время она молчала. Я спросила: «Для первого раза? Значит, будет и второй?». Аббат ответил: «Это зависит не от вас и не от нас. Это зависит от тех имён, которые там написаны». Она отпила наконец портвейн и поставила стакан обратно. — И тогда я поняла, что в любом случае должна это сделать. Паркер смотрел на её руку. — Я могла отказаться, господа. Она посмотрела на каждого из них. — Конечно, могла. Но тогда я не знала бы, кто останется моим покровителем при рождении ребёнка. Пальцы её снова дрогнули возле стакана. — И кто станет моим врагом. XV. — Приглашение действительно последовало, — продолжала Маргарита. — Не сразу наедине, разумеется. Всё было обставлено самым приличным образом: вечер, несколько дам, несколько господ, музыка, разговоры, свечи, вино, и среди всего этого человек, ради которого мне было велено улыбаться. Она поставила стакан на стол и некоторое время смотрела на свои пальцы. — Он подошёл ко мне уже после того, как отзвучала одна из клавесинных пьес. Помню, в комнате ещё говорили о музыке, кто-то спорил о певице, кто-то смеялся у карточного стола, а он вдруг сказал мне: «Мадам, позвольте узнать, правду ли говорят, будто вы любите английскую литературу?» На губах её появилась тень улыбки. — Я ответила: «Правда? Какой невероятный слух». Хендерсон усмехнулся. — Это ему понравилось. Он сказал, что в таком случае обязан показать мне свою библиотеку, потому что человек, любящий английскую литературу, не должен судить Англию только по её политикам. — Нахал, — тихо сказал Свифт. — Очень любезный нахал, мистер Свифт, — ответила Маргарита. — И потому гораздо более опасный. Она на мгновение перевела взгляд на Паркера и продолжила: — Я пошла с ним. Библиотека была хороша. Темное дерево, высокие шкафы, бронза, несколько картин, письменный стол, за которым, как я потом поняла, и лежали те бумаги, ради которых меня туда послали. Он говорил легко, умно, без поспешности. Не бросался на меня, если вы это хотите знать. Он не был дураком. Свифт выпустил дым в сторону. — Но он встал ко мне ближе, чем следовало. Маргарита ненадолго остановилась. — Я повернулась и посмотрела на него. Не так, чтобы оттолкнуть. И не так, чтобы позволить. Достаточно, чтобы он решил, будто граница обозначена, но ещё не закрыта. Она взяла стакан, но пить не стала. — Потом он предложил сесть. Мы сели на софу. Разговор шёл о книгах, о Лондоне, о французских женщинах, которые, по его словам, слишком быстро понимают мужчин и слишком редко дают им этим воспользоваться. Хендерсон поморщился. — Да, — сказала Маргарита, заметив это, — он говорил красиво. — Потом, каким-то самым естественным образом, зашёл разговор о вине. Он поднялся, подошёл к маленькому шкафцу, достал бутылку, два бокала и налил. Она посмотрела на англичан. — Пузырёк был у меня приготовлен в боковом кармане. Голос её стал твёрже. — Я попробовала дома на одной капле. И потренировалась. За столом никто не улыбнулся. — Да, господа. Потренировалась. Оказалось, что это движение можно сделать совершенно незаметно, если рука уже держит ткань или край бокала. Она помолчала. — Я взяла оба бокала, свой и его, и подошла к картинам. Мы стали говорить о них. Я поставила бокалы на маленький столик и спросила его, не работа ли это Голбейна. Она слегка улыбнулась. — Имя Голбейна оказалось выбрано удачно. Он оживился, взял со стола подсвечник, подошёл к золотой табличке у картины и начал рассказывать о том, как северяне умели писать лица государей так, будто уже знали, чем эти государи кончат. Тогда я и сделала этот жест. Она сказала это без всякой торжественности; оттого слова прозвучали страшнее. — Одна капля. Потом я подала ему бокал. Она чуть подняла руку, будто вновь видела эту картину перед собой. — В одной руке у него был подсвечник, в другой — бокал. Я помню это очень ясно. Она отпила немного портвейна. — Он выпил. Я тоже отпила из своего бокала и улыбнулась ему. Некоторое время слышно было только, как тихо живет своей жизнью ночной лагерь, в какой-то из палаток храпели, вдали переговаривались часовые. Маргарита заговориа тише, так, что слушавшие её невольно переклонились через стол ближе к ней. — И тут я поняла, что не спросила самого главного. Маргарита посмотрела на Свифта. — Сколько именно он должен выпить. Свифт прикрыл глаза и медленно выдохнул дым. — Поэтому мне пришлось тянуть время. Картина нас уже почти не интересовала. Подсвечник он поставил обратно на стол. Он выпил первый бокал, потом налил себе второй и хотел подлить мне, но я отказалась, сославшись на поздний час и на то, что утром хочу иметь свежую голову. Он сел ближе. Она посмотрела в стол. — Коснулся края моего платья. Я всё ещё улыбалась. Потом, сидя на софе, он провёл рукой по бархату в мою сторону. Маргарита помолчала. — И заснул. Хендерсон неподвижно смотрел на неё. — Действительно заснул, как мне и говорили. Я не знала, как долго он проспит. Поэтому посмотрела на него, только чтобы убедиться, что он не притворяется, схватила подсвечник и почти бегом пошла к столу. Она сжала пальцы. — Я увидела имена. Много имён, мне казалось тогда, что все имена. Уверена, я запомнила их на всю жизнь. Помню и теперь. Паркер тихо вздохнул, отворачиваясь в сторону. — Потом я поставила подсвечник туда же, где он стоял, вернулась к нему и тронула его за руку, будто хотела разбудить. Он не проснулся. Тогда я вышла. Она перевела дыхание. — К концу приёма, часа через полтора, после того как сыграли ещё несколько клавесинных пьес и все уже порядком устали от любезностей, я снова подошла к библиотеке. Зашла. Он сидел на софе и моргал, как человек, не совсем понимающий, где находится. Хендерсон едва слышно хмыкнул. — Я подошла к нему и сказала: «Месье, я посидела с вами некоторое время. Вы так мирно рассказывали о Голбейне, что я решила вас не перебивать. Потом, признаюсь, я сама стала говорить вам о Ватто, о том, как французы умеют писать свет и ткань иначе, чем северяне, но увидела, что вы задремали, и решила вас не тревожить». Свифт тихо затянулся трубкой. — Он поблагодарил меня за визит, а я поблагодарила его за приглашение и ушла. Она замолчала, а потом, не поднимая глаз, продолжила: — На следующий день я встретилась с мадам де Помпадур и аббатом. Назвала имена, рассказала, что успела увидеть в первых строках писем. Аббат выслушал меня очень внимательно и сказал: «Мадам, это серьёзнее, чем я предполагал». Маргарита поставила стакан ближе к себе. — Потом он сказал: «Если вам последует новое приглашение, вам надлежит с ним встретиться». Я ответила, что поняла. Но он продолжал: «Насколько позволит ваша мораль, постарайтесь прочесть содержание хотя бы одного письма. Лучше — переписать. В этот раз капните две капли. Он будет спать около шести часов. Этого хватит на одно или два письма». Она подняла глаза. — Я переспросила: «Моя мораль?» Он ответил: «Да, мадам. Ваша мораль». Хендерсон опустил взгляд. — Потом добавил, что со мной встретится доктор Фрунзе и даст всё необходимое, чтобы с моим положением не произошло ничего дурного. «Но, скорее всего, — сказал аббат, — от двух капель он заснёт достаточно крепко». Она говорила всё тише. — Потом он объяснил, что я должна сделать вид, будто, по крайней мере, собиралась быть к тому человеку близка. Оказаться раздетой или в ночной рубашке, проснуться рядом с ним. Пальцы её снова дрогнули у стакана. — Это было моё следующее поручение. Она помолчала. — И я его исполнила. За столом стало тихо. — Всё прошло именно так, как предполагалось. Мне даже показалось, что он не понял, произошло между нами что-то или нет. Или, быть может, понял, но не выдал этого. Она посмотрела в темноту за плечом Паркера. — Я просто до рассвета просидела рядом с ним в спальне. Хендерсон медленно провёл рукой по подбородку. — Ну и история. Он посмотрел на Паркера. — А вы что молчите? Паркер, не меняя положения, ответил: — А что я должен сказать? Свифт повернулся к Хендерсону. — Оставьте капитана в покое, — сказал он. — И дайте мадам спокойно продолжить, как она сочтёт нужным. XVI. — Во второй раз, — продолжала Маргарита после короткого молчания, — всё оказалось гораздо хуже. Она не сразу подняла глаза. Лампа тихо потрескивала; за полотном палатки шумел лес, а где-то дальше, в темноте, переговаривались часовые. — Потому что в первый раз мне ещё казалось, будто я просто исполняю поручение. Страшное, неприятное, но всё же поручение. Во второй раз я уже знала, как это будет. Она медленно провела пальцами по краю стакана. — И знала, что одного только сна недостаточно. Хендерсон перестал вертеть в руках металлический стакан. — Я была очень старательна, господа, — сказала она с неожиданной сухой иронией, от которой самой, кажется, стало тяжело. — За пять часов я переписала шесть писем. Свифт чуть опустил трубку. — Шесть? — Шесть, мистер Свифт. Маргарита кивнула. — Когда я переписывала шестое, сердце стучало у меня так, что мне начинало казаться: скорее я сама не доживу до того мгновения, когда он проснётся. Она коротко, почти устало улыбнулась. — Удивительно, как громко умеет звучать собственный страх, когда вокруг тихо. Пальцы её легли на одеяло. — Письма я не могла унести с собой. Это было бы слишком опасно. Поэтому всё было устроено иначе. Она помолчала. — Один слуга был подкуплен. Хендерсон тихо присвистнул. — И под моим окном ночью стоял Пьер. При имени Пьера в голосе её на миг появилось что-то более живое, почти тёплое, но тут же исчезло. — Переодетый рабочим. Письма были перевязаны, вложены в кожаный мешок с небольшим камнем, чтобы ветер не унёс их куда-нибудь в сад. Она подняла руку, будто вновь видела перед собой то окно. — Я открыла створку и выбросила их вниз. А Пьер исчез. Просто исчез, словно его никогда там и не было. Паркер слушал, не двигаясь. — Утром, — продолжала Маргарита, — он так же спокойно ушёл. Через хозяйственный двор, переодетый, с лицом человека, который всю жизнь носил ящики и чинил двери. Свифт слегка качнул головой. — Хороший шпион. — Да, — тихо ответила она. — Очень хороший. Некоторое время она молчала. — Потом последовало ещё одно приглашение. Она отвела взгляд. — И вот тут мне стало страшно уже самой. Потому что я поняла: если всё снова повторится слишком одинаково, человек начинает подозревать. Хендерсон нахмурился. — Поэтому я уже не слишком спешила. Маргарита произнесла это спокойно, но голос её стал тише. — Мне пришлось позволить больше, чем простую любезность. Она ненадолго замолчала. — Больше, чем касание руки. Свет масляной лампы дрогнул, расплывваясь по столу. — Больше, чем расстояние, которое обычно оставляют между двумя людьми. Она не стала уточнять. — Но ещё не произошло того, что пугало меня морально больше всего. Маргарита опустила глаза. — По крайней мере, хотя бы это осталось за той чертой. Она глубоко вдохнула. — И всё же мне пришлось играть. Не потому, что мне хотелось, а потому что иначе он перестал бы верить. Свифт внимательно смотрел на неё. — Я дала ему коснуться меня больше, чем прежде, тем самым позволила ему думать то, что ему хотелось думать. И в какой-то момент поймала себя на ужасной мысли: теперь мне уже важно не только добыть письма, но и сделать так, чтобы у него осталась память о том, что между нами будто бы действительно что-то произошло. Она сжала пальцы на деревянном краю стола. — Странная вещь, господа: иногда ложь начинает требовать всё больше правды, чтобы самой не рассыпаться. Никто не перебил её. — В тот раз я снова переписала шесть писем. Точно так же и уложила их в тот же кожаный мешок, выбросила в окно, а за окном внизу ждал Пьер в темноте. Она чуть усмехнулась. — Мне иногда кажется, что бедный Пьер тогда рисковал больше всех нас и при этом почти никогда не жаловался. Хендерсон выдохнул через нос. — А когда он проснулся… Она на мгновение прикрыла глаза, будто вновь увидела ту комнату. — Мне показалось, он был счастлив. Сказано это было почти с удивлением. — Совершенно счастлив. Осыпал меня поцелуями, говорил что-то такое, что мужчины говорят, когда вдруг начинают считать себя необыкновенно удачливыми. На губах её мелькнула тень грустной улыбки. — И выглядел человеком, которому, как ему казалось, досталось то, что прежде принадлежало самому королю Франции. Хендерсон негромко хмыкнул. — И знаете, господа… Она медленно подняла глаза. — Тогда мне впервые показалось, будто я начинаю понимать, почему ему никто не перечит. Или, по крайней мере, почему многие предпочитали не делать этого. Она немного помолчала. — Он умел нравиться. Не шумно, совершенно не грубо, скорее абсолютно уверенно, так, что человеку начинало казаться: быть на его стороне — почти удовольствие. За столом повисла тишина. Хендерсон машинально почесал подбородок. — Ну и история… XVII. Маргарита сидела, по-прежнему кутаясь в одеяло, хотя вечер был тёплым. Она давно уже перестала замечать, что временами, сама того не замечая, подтягивает его к плечам сильнее, словно защищаясь не от ночного воздуха, а от чего-то другого — куда более давнего и тяжёлого. На столе стояла почти пустая бутылка портвейна. Лауданум, налитый Хендерсоном в кружку несколькими каплями, кажется, лишь слегка смягчил напряжение, но не разогнал его. Пальцы её всё ещё время от времени искали край стола. — Итак, — произнесла она наконец, медленно обведя взглядом тёмную линию деревьев впереди, будто там, за лесом, ещё стоял Версаль, — произошло то, чего я тогда ещё не понимала и чего, быть может, не поняла бы вовсе, если бы мне не пришлось прожить всё до конца. Она помолчала. — Я действительно позволила ему больше, чем прежде. Последние слова были произнесены спокойно, без смущения, без попытки спрятаться за недомолвками, и оттого прозвучали тяжелее. — Не то, чего хотел мужчина. Нет. Но уже не одно только прикосновение к руке или поцелуй на прощание. Я поняла тогда слишком простую вещь, господа: мужчина ведь не дурак. Он понимает, был он с женщиной — или не был. Она опустила глаза на собственные пальцы. — И мне стало страшно. Сказано это было так тихо, что, быть может, лишь потому и заставило слушателей замолчать ещё внимательнее. — Потому что я вдруг увидела всю нелепость того, во что меня втянули. Человек просыпался довольным, улыбался, смотрел на меня так, словно между нами уже существовало что-то тайное, что-то приятное ему одному; а я понимала, что ещё несколько подобных встреч — и он неизбежно задаст себе вопрос. Пусть даже не вслух. Пусть даже только самому себе. Но задаст. И вот тогда всё бы кончилось. Она медленно провела пальцами по краю кружки. — Я принесла очередные письма аббату де Берни. Всё было так же, как прежде: небольшой кабинет мадам де Помпадур, огонь в камине, хотя уже начинало теплеть, запах кофе, который она полюбила пить в послеобеденные часы, и её удивительное умение сидеть так, словно весь мир давно ей понятен и ничто уже не способно её удивить. На столе лежали переписанные мною листы. Аббат перебирал их неторопливо, почти лениво; длинные белые пальцы осторожно касались бумаги, и в какой-то миг мне даже показалось, что всё наконец окончится. Но он поднял глаза. — Здесь всё ещё не хватает одного письма, мадам. — Это всё, что было на столе. — Тогда вы плохо искали. Она коротко и нехорошо усмехнулась. — Вот так и было сказано. Почти спокойно. Будто речь шла о забытом счёте или потерянной записке. Маргарита подняла взгляд на сидевших напротив офицеров. — Я спросила: где же ещё, по мнению господина аббата, мне следовало искать? Она медленно повторила, словно вновь слышала этот разговор: — «В секретере. В шкафах. В закрытых ящиках. У человека такого рода письма редко лежат открыто». Она чуть качнула головой. — И тогда, кажется, впервые за всё время я позволила себе раздражение. Я спросила, как именно они себе это представляют. Сколько раз, по их мнению, мне ещё следует к нему ходить? Я уже была там несколько раз. В этот раз он получил объятия, но не получил того, что мужчина, как правило, надеется получить дальше. И, в конце концов, он не может не заметить, что каждый раз засыпает — и каждый раз просыпается лишь с воспоминанием, будто счастье стояло рядом, но так и не решилось войти. Маргарита медленно выдохнула. — И тогда я произнесла, кажется, самую честную вещь за весь тот разговор. Она подняла глаза. — «Господа… мужчина ведь понимает такие вещи». Над столом стало тихо. Хендерсон, который до сих пор то и дело порывался вставить слово, вдруг перестал двигаться вовсе. Свифт лишь медленно вынул трубку изо рта и положил её возле кружки. А Паркер сидел неподвижно, глядя не на Маргариту, а куда-то чуть ниже — туда, где её рука лежала на краю стола. — И вот тогда, — продолжала она, — я впервые поняла, как именно людей загоняют в угол не угрозами, а вежливостью. Она даже устало улыбнулась. — Мадам де Помпадур сказала мне почти ласково, что я должна смотреть на вещи разумнее. Что государственные дела редко бывают приятны. Что, когда женщина уже вошла в такую историю, ей надлежит довести её до конца. А потом заговорил аббат. Она перевела взгляд в темноту. — Он сказал, что я уже слишком далеко зашла, чтобы теперь останавливаться. «Вы ведь понимаете, мадам, что если этот человек начнёт говорить…» Я спросила: говорить о чём? Он ответил: «О вас». Она резко усмехнулась. — Я вспыхнула тогда. Кажется, впервые за всё время действительно рассердилась. «Да как вы смеете?». А он — представьте себе — даже не изменился в лице. «Мадам, мы как раз и пытаемся сделать так, чтобы его величество ничего не узнал. Но если вы сейчас прервёте всё на полпути, человек, к которому вы ходили несколько раз, может оказаться весьма разговорчив». Она сжала пальцы. — Потом заговорила мадам де Помпадур. И вот это было хуже, потому что она не пугала, а мягко убеждала. «Ma chère, мы ведь защищаем вас. Вас — и ребёнка. Доведите дело до конца, и всё будет прикрыто. Никто не осмелится произнести ни слова. Его величество слишком любит вас, чтобы позволить вашему имени быть опороченным». Маргарита тихо рассмеялась. — Удивительно, как быстро человек начинает верить в безвыходность, когда ему её объясняют красивыми словами. Она посмотрела на свои пальцы, потом медленно поставила кружку на стол. Пальцы её задержались на дереве. Ногти едва слышно провели по тёплой поверхности стола, оставляя короткий царапающий звук. На губах появилась странная, почти болезненная улыбка. — А потом я спросила… как же насчёт близости. Никто не шевельнулся. — И аббат посмотрел на меня так, словно удивился самой постановке вопроса. «Мадам, вы что же, считаете, что беременная женщина не может сблизиться с мужчиной? Сделайте это аккуратно». Маргарита снова провела ногтями по столу. На этот раз звук получился длиннее. Она смотрела вниз. — Да, — проговорила она тихо. — Хороший совет от духовного отца. И только теперь Хендерсон тяжело потёр подбородок, будто вдруг обнаружил, что уже долго сидел, не замечая, насколько крепко сжал зубы. — После этого, — продолжала Маргарита уже тише, всё ещё глядя на след, оставленный ногтем на дереве стола, — я, кажется, впервые по-настоящему испугалась. Она чуть подтянула одеяло к плечам. — Не их. Не двора. Не даже этого человека. Себя. Ночь вокруг стояла неподвижная; где-то вдалеке коротко вскрикнула птица, и снова всё затихло. — Потому что я поняла: если я соглашусь — я, быть может, переступлю что-то, чего уже не смогу потом в себе собрать обратно. А если не соглашусь — мне очень вежливо объяснили, что я останусь одна. Она усмехнулась. — Удивительно, как быстро человека можно заставить поверить, будто у него вовсе нет выбора. Маргарита перевела дыхание. — И тогда я поехала к доктору Фрунзе. Имя это прозвучало так, что Хендерсон едва заметно поднял голову. — Мне сказали, будто он должен помочь, чтобы «с моим положением не произошло ничего дурного». Прекрасные слова, не правда ли? При дворе особенно любили такие слова — мягкие, круглые, как подушка, которой вас весьма любезно душат. Свифт медленно выпустил дым в сторону. — Он принял меня в своём кабинете. Я помню этот день до странности ясно. За окном уже начинал таять снег; воздух был тяжёлый, мокрый, а у него в комнате пахло лекарствами, винным спиртом, какими-то сушёными травами и дымом. Она замолчала на мгновение. — Кажется, он понял всё ещё прежде, чем я заговорила. Маргарита посмотрела напротив себя в полумрак, будто снова видела перед собой врача. — Я спросила его сначала о том, о чём боялась спросить кого-либо ещё. Она опустила взгляд. — «Скажите мне честно… если женщина в моём положении будет близка с мужчиной — что может произойти? Ведь даже его величество меня сейчас... щадит» На губах её появилась почти болезненная усмешка. — Он посмотрел на меня так внимательно, что мне захотелось встать и уйти. А потом вдруг усмехнулся, нет, не зло, господа, даже не насмешливо, скорее устало. — «Ничего не произойдёт, мадам». Я, должно быть, смотрела на него слишком недоверчиво, потому что он даже рассмеялся. «Вы же не кошка, чтобы принести помёт от разных котов». Хендерсон вдруг кашлянул в кулак, будто подавился воздухом. Свифт повернул голову и бросил на него короткий взгляд. Паркер не двинулся. — Я, кажется, тогда даже покраснела, — сказала Маргарита. — Но он только пожал плечами. «Если всё будет без грубости, без лишнего усердия и если вас действительно берегут так, как следует женщину в вашем положении, — ничего не случится». Она подняла глаза. — И вот тут я поняла, что даже доктор уже знает, насколько меня щадит его величество. Она ненадолго умолкла. — А потом я достала пузырёк. Пальцы её невольно сжались. — Это было прозрачное стекло, маленький флакон, у жидкости не было ни запаха, ни цвета. Я спросила: «А что будет, если человеку дать чуть больше такого снотворного?». Он не ответил сразу. Сначала он взял флакон, поднёс к свету, повернул в пальцах, потом осторожно открыл, понюхал. И вдруг выражение лица у него изменилось, совсем немного, но изменилось. «Что это?». Я ответила, что не знаю, что мне дали это как средство, от которого человек спокойно спит несколько часов. Он посмотрел на меня долго, очень долго. «Я не знаю наверняка, мадам. Но о подобных средствах я слышал». Он снова повертел пузырёк. Провёл ногтем по стеклу. И вдруг задержал палец на крышке. «Позвольте…». Маргарита медленно подняла руку и словно показала размер стеклянного флакона. — Там были две буквы, маленькие, почти незаметные, "АТ". Он долго смотрел на них, а потом тихо проговорил: «Вам упоминали имя госпожи Тафаны?». Я сказала: нет. И тогда он ответил: «Тогда я упомяну, мадам». Она чуть сильнее сжала кружку. — И вот тогда мне впервые стало действительно страшно. Потому что лицо у него стало таким, каким бывает у врача, который уже знает дурную новость, но ещё не решил, как именно её произнести. «Если это то, о чём я думаю, — это не просто средство для сна». Он сделал паузу, которая показалась мне мучительно тяжелой, будто он собирался сказать что-то непозврлительное. «Такие вещи используют не только для сна». Маргарита посмотрела на Паркера. Потом отвела глаза. — Я спросила: яд?. Он ответил: «Может им быть, он медленный, мадам, в малых дозх и редко очень медленный». Тишина за столом стала почти осязаемой. — Он сказал мне, что слышал о подобных средствах. Что пытался лечить людей после них — и не смог. «Тело начинает умирать медленно, мадам». Она проговорила это почти шёпотом. — «Если человек слаб, испорчен пьянством, беспорядочной жизнью, если здоровье уже подточено — три дня, быть может неделя. Если крепок — может пролежать и месяц. Хворь будет цепляться за хворью. Головные боли. Тошнота. Слабость. Лихорадка. Боль в животе. Потеря сил. Человек станет худеть, перестанет есть, перестанет спать спокойно. А потом тело просто перестанет сопротивляться». Маргарита медленно провела ладонью по столу. — Я спросила: «А если дать слишком много за один раз?». Он посмотрел на меня. И впервые, кажется, разозлился. «Не делайте этого». Я спросила: почему? Он помолчал и нервно ответил мне на немецком: «Потому что человек может не выдержать. Или проснуться — но уже отравленным настолько, что смерть начнёт идти за ним по пятам». Она тихо выдохнула. — И тогда я поняла, что меня, быть может, отправляли вовсе не за письмами. Или, по крайней мере, не только за ними. И вот это понимание, господа… Она слегка качнула головой. — Оно оказалось гораздо страшнее всего остального. Но я почувствовала тогда странное облагчение от разговора с этим человеком, потому что хуже всего - неизвестность.