Часть 32 - Версаль

IX. Маргарита на несколько мгновений замолчала. Лес уже давно утонул в июньской темноте; только редкие отблески костров скользили между деревьями, а над столом дрожал неровный свет свечи. Шерстяное одеяло всё ещё лежало у неё на плечах; она невольно подтянула его ближе к груди, словно от ночной прохлады, хотя воздух стоял тёплый. — Так прошло почти полгода, — проговорила она наконец, опустив взгляд к кружке, которую держала в руках. — Полгода строгого вдовства. И, признаться, господа, я уже начала думать, что так и проведу остаток жизни у сестры. Она чуть улыбнулась. — Сестру мою зовут Элен. Она старше меня, спокойнее и, как мне тогда казалось, куда разумнее. На губах её мелькнула тень усмешки. — Хотя в тот год она не уставала уверять меня, что разум окончательно покинул именно меня. Свифт негромко хмыкнул. — Я почти никуда не ездила, — продолжала Маргарита. — Жила у неё в Париже. Читала, гуляла в саду, писала брату. Иногда отвечала Пьеру. Очень коротко. Она помолчала. — И вот однажды ко мне приехала мадам Сесси. Имя это прозвучало уже почти по-домашнему. — Вошла в гостиную, посмотрела на меня и сказала: «Сколько же ты ещё намерена сидеть у сестры?» Маргарита подняла глаза на англичан. — Я ответила, что, полагаю, именно этим и должна заниматься вдова. А она рассмеялась и сказала: «Глупости. Ты вдова, а не монахиня». Хендерсон усмехнулся. — Потом она сказала: «Поедем со мной. Сегодня вечером салон у мадам де Помпадур». Тут Маргарита даже покачала головой, будто вновь слышала тот разговор. — Я, разумеется, отказалась. Сказала: «Ты с ума сошла. Я не могу». А она посмотрела на меня так, будто я сообщила ей нечто совершенно нелепое. Маргарита чуть подалась вперёд. — «Почему же не можешь? — сказала она. — Ты думаешь, первая вдова во Франции? Посидишь за столом, выпьешь шоколаду, сыграешь несколько партий в карты — и мир от этого не рухнет». — В какие карты играли? — негромко спросил Свифт. — Чаще всего в фараон, — ответила Маргарита. — Иногда в brelan. Иногда просто наблюдали, как играют другие. Она улыбнулась. — И, признаться, в тот вечер я больше наблюдала. Некоторое время она молчала, будто вновь входила в ту комнату. — Салон был великолепен. Много свечей. Позолота. Разговоры, которые текли сразу со всех сторон. Духи, шёлк, смех… И женщины, которые словно никогда не знали горя. Она ненадолго отвела взгляд. — Я была в чёрном. Без излишеств. Только жемчуг. И, кажется, именно поэтому мадам де Помпадур сразу меня заметила. При имени Помпадур Свифт чуть выпрямился. — Меня представили. Мадам Сесси сказала: «Вдова полковника де Валуа». Маргарита помедлила. — И у меня сразу сложилось впечатление, будто мадам де Помпадур приметила меня для чего-то. Она чуть усмехнулась. — Впрочем, тогда я решила, что просто воображаю. А через некоторое время получила приглашение в театр. Тут она подняла глаза. — И это уже показалось мне совершенно невозможным. Я сказала сестре: «Элен, я не могу. Прошло только чуть больше полугода». А она ответила: «Ты глупа». На этот раз усмешка появилась даже у Паркера. — «Приглашение от мадам де Помпадур, — сказала она, — это почти разрешение двора вновь видеть тебя. Поезжай». Маргарита ненадолго задумалась. — Это была осенняя опера. Версаль блистал так, словно осень существовала только за окнами. Свечи отражались в золоте, музыка поднималась к потолку, а дамы сидели в ложах так спокойно, словно вся Франция не знала ни войны, ни бедности, ни смерти. Она слегка повернула голову. — И там я впервые увидела мадам де Помпадур рядом с королём. Некоторое время она молчала. — А потом меня представили. «Мадам де Валуа», — сказали ему. Она опустила глаза. — Его величество выразил соболезнования. Сказал несколько слов о моём муже. И потом, посмотрев на меня очень внимательно, произнёс: Она чуть тише повторила: — «Мадам, вы достаточно перенесли горя». Тишина на миг легла на стол. — А затем прибавил: «Версаль не должен оставаться закрытым для столь молодой вдовы». Маргарита медленно подняла глаза. — И тогда я ещё не поняла. Но когда он прощался, произошло нечто странное. Она ненадолго замолчала. — Он взял мою руку. Сказал что-то ещё — уже совсем тихо. И, отпуская её… будто задержал пальцы на кружеве перчатки. Совсем немного. Она невольно посмотрела на свои руки. — Но так, что я это заметила. Свифт коротко переглянулся с Хендерсоном. — После спектакля я подошла к мадам де Помпадур. И спросила её: «Мне показалось, или…» Тут Маргарита улыбнулась уже почти устало. — А она сказала: «Ma chère, вы всё поняли совершенно верно». И, помолчав, прибавила: «Его величество не любит повторять приглашения дважды». Маргарита перевела взгляд на стол. — Через несколько дней пришло новое приглашение. Небольшой вечер, узкий круг. И когда я сказала: «Хорошо, я передам брату», — мне ответили: Она подняла глаза. — «Ваш брат здесь ни при чём, мадам». Тут она впервые за долгое время действительно замолчала. — И вот тогда, господа… Она посмотрела на англичан. — Мне впервые стало по-настоящему страшно. X. Маргарита некоторое время молчала. Пальцы её всё ещё лежали на кружке, но теперь едва заметно двигались, будто бессознательно отсчитывали что-то — дни, месяцы или, быть может, те слова, которые ей предстояло ещё произнести. Лес шумел негромко; где-то в стороне, за тёмными стволами, лениво перекликались часовые. Свеча на столе чуть потрескивала, и от этого света лицо её временами казалось почти прозрачным. — Знаете, господа, — проговорила она наконец, — я провела с его величеством наедине, быть может, всего несколько минут. Пять, не более. Она ненадолго задумалась. — И всё же мне показалось тогда, будто прошло несколько часов. Маргарита подняла глаза. — Не потому, что мне было страшно. Или неловко. Или неуютно. Она слегка покачала головой. — Напротив. Тут в голосе её появилось нечто удивлённое — как будто даже теперь она сама до конца не понимала собственного впечатления. — Если вы слышали то, что говорят о французском короле… то, должна признаться, многое оказалось правдой. Свифт приподнял бровь. — Это очень достойный человек. Она помедлила. — Очень красивый мужчина. Очень спокойный и удивительно уставший. Последние слова она произнесла тише. — Мне показалось, будто человек этот давно уже живёт среди людей и разговоров, которые его бесконечно утомили. Некоторое время она смотрела в сторону, будто вновь видела освещённую залу. — И тогда я впервые поняла одну странную вещь. Она медленно провела пальцем по краю кружки. — Мне кажется, его величество никогда не перебирал женщинами так, как о нём любят говорить. Тень усмешки мелькнула в её лице. — Разумеется, женщины были. Но мне показалось, что он искал возле себя вовсе не самую красивую. Она подняла глаза. — И даже не самую умную. Он искал ту, рядом с которой можно было бы молчать спокойно. За столом ненадолго воцарилась тишина. — К тому времени я уже успела услышать множество историй о женщинах, которые прежде были рядом с ним. Одну отстранили потому, что оказалась слишком горделива. Другую — потому что слишком любила говорить. Третья, как рассказывали, решила, будто её влияние распространяется на всё королевство. На губах её появилась тихая усмешка. — Франция, как я поняла, иногда прощает любовные истории, но очень не любит, когда начинают слишком громко пользоваться тем, что получила судьба. Она отвела взгляд. — И тогда я поняла, что происходит. Поняла, что это за человек и, кажется, поняла, зачем меня начали приглашать. Маргарита замолчала. — В следующий раз мадам де Помпадур пригласила меня к себе. С мадам Сесси. Нам подали турецкий кофе. Тут она чуть улыбнулась. — Признаться, тогда мне казалось, что я живу уже совсем в другой жизни. Маленькие чашки. Тонкий фарфор. Горький вкус кофе, который сперва кажется странным, а потом почему-то не отпускает. Она помолчала. — Потом Сесси уехала. А мадам де Помпадур попросила меня задержаться. Маргарита подняла глаза. — И передала мне записку. От его величества. — Так вот… с началом адвента у меня началась совсем другая жизнь. XI. - Двор действительно показался мне иной жизнью. - Не той шумной, блестящей жизнью, какую воображают люди, никогда не видевшие Версаля, а чем-то гораздо более тонким, почти сказочным. Большие балы уступили место малым собраниям; разговоры стали тише; золото залов уже не слепило, а мягко отражало свечи; в коридорах пахло воском, холодом, духами и мокрым сукном плащей, принесённых с улицы. По вечерам звучала музыка — не всегда для большого общества, иногда только для нескольких приглашённых; кто-то играл на клавесине, пели тихо, почти домашне, а после все говорили вполголоса, будто сам холод за окнами требовал осторожности. - Меня приглашали то на камерный вечер, то на чтение, то к карточному столу, то на petit souper, где людей бывало так мало, что всякий взгляд становился заметен. Иногда приглашение приходило через мадам де Помпадур, иногда через одну из её дам; иногда всё устраивалось так, будто моё присутствие было случайностью, хотя я очень скоро поняла: при дворе случайного бывает меньше всего. - Особенно я помню мессы. - На третьей неделе адвента меня пригласили на богослужение, где присутствовал король. Было холодно; в церкви горело множество свечей, и от их света лица казались бледнее, а золото — темнее. Орган звучал так, что, казалось, воздух сам дрожал под сводами. Я видела его величество рядом с королевой. - Королева показалась мне очень тихой женщиной. В её лице было что-то бесконечно усталое, но не униженное; скорее такое, какое бывает у людей, давно привыкших жить не сердцем, а долгом. Большего я о ней сказать не могу. - После этой мессы я ещё долго думала, что попала в жизнь, где всё устроено красивее, чем в действительности может быть устроена человеческая судьба. Свечи, музыка, молитвы, фарфор, бархат, холодные окна, тихие ужины, голоса за ширмами, шаги камердинеров, короткие записки, переданные в перчатке или между страницами книги, — всё это казалось мне почти рождественской сказкой. И всё же именно в этой сказке я начала встречаться с королём. Маргарита некоторое время молчала, будто сама ещё раз проходила памятью через тот адвент — холодный, золотой, тихий, полный свечей и музыки. — А потом, — проговорила она наконец, опустив взгляд, — наступил вечер накануне Рождества. Она осторожно провела пальцами по краю кружки. — Вернее… за день до четвёртого адвента. Некоторое время она будто подбирала слова. — И тогда я… преподнесла его величеству подарок. Свифт перестал выпускать дым. Хендерсон, уже потянувшийся к кружке, остановился. Маргарита чуть усмехнулась — устало, почти смущённо. — Тот самый подарок, который когда-то не смогла преподнести де Валуа. Она помолчала. — И тот, который почему-то не сложился у меня с Пьером. Никто не перебил её. Только свеча чуть дрогнула от лёгкого движения воздуха. — К тому времени мне уже казалось, что я начинаю понимать его величество. Она подняла глаза. — И потому, признаться, я боялась не того, чего боялась бы раньше. Не грубости. Не спешки. Не того, что мужчина сочтёт себя вправе что-то взять. Она покачала головой. — Нет. Я боялась только одного: что ошиблась в нём. Маргарита ненадолго умолкла. — В тот вечер меня пригласили в маленькие комнаты, там не было большого общества. Почти без людей. Мадам де Помпадур была там недолго. Потом ушла. И, произнеся это, Маргарита невольно усмехнулась. — С той грацией, с какой умеют уходить только очень умные женщины, прекрасно понимающие, зачем они уходят. Даже у Свифта дрогнул уголок рта. — Я помню, что тогда очень волновалась. И одновременно нет. Она ненадолго отвела взгляд. — Потому что всё произошло… удивительно естественно. Без неловкости, без торопливости, без этого чувства, будто всё уже заранее решено за тебя. Некоторое время она молчала. — И знаете, господа… Она посмотрела куда-то поверх стола. — Я вдруг поняла, что женщина может сама подойти к мужчине — и не почувствовать страха. Тишина легла между ними. — Впервые в жизни мне не показалось, будто от меня чего-то требуют. Голос её сделался тише. — И это было для меня почти странно. Она помедлила. — Потому что де Валуа… Маргарита невольно подняла руку и осторожно коснулась собственного плеча. — Я до сих пор помню пальцы, сжавшиеся у меня на плече. Тишина стала плотнее. — Пьер… На губах её мелькнула почти печальная улыбка. — Пьер был молодостью, любовью. И, если честно, почти безумием. Она опустила глаза. — Особенно потом, когда всё происходило уже почти в отчаянии… на глазах у целого дома. Она чуть качнула головой. — А его величество… Тут голос её неожиданно стал совсем тихим. — Его величество просто взял мою руку. Маргарита медленно посмотрела на собственные пальцы, словно вновь видела это. — И не сказал ничего особенного. Ничего такого, что обычно пишут в романах. Она улыбнулась — уже почти с удивлением самой себе. — Но когда всё произошло… Она ненадолго замолчала. — Он просто поднёс мою руку к губам. Поцеловал её и не отпустил сразу. Пальцы её едва заметно дрогнули. — Просто держал в своих ладонях. Так спокойно… Она подняла глаза. — Как будто понял, какое доверие ему оказали. Некоторое время она молчала. — И тогда я вдруг поняла одну ужасно простую вещь. Голос её едва заметно дрогнул. — Что всё это может происходить совсем иначе. Что твою руку могут поцеловать… Она на мгновение закрыла глаза. — А не сжимать пальцы у тебя на плече. Тишина стала такой, что слышно было, как где-то в стороне потрескивает костёр. Тут Хендерсон вдруг шумно выдохнул, опустил ладонь на стол и, помедлив, проговорил: — Мадам… простите. Он повёл рукой в воздухе, подбирая слова. — Господа, я не знаю, как вы… но я впервые в жизни сижу за столом с… Он снова замолчал. — В общем… с такой женщиной, как вы, мадам. Даже Свифт усмехнулся. — И если никто не против, — продолжал Хендерсон, уже поднимаясь, — я принесу бутылку. У меня лежит портвейн. Свифт повернулся к нему. — Может, не надо? — Надо, — твёрдо отозвался Хендерсон. — Прошу вас, господа, надо. Мне кажется, эта история только начинается. И уже к Паркеру: — Капитан, вы не против? Паркер не ответил сразу. Он сидел неподвижно и смотрел на Маргариту. Сначала — на её лицо, спокойное, почти собранное. Потом — на руку, лежавшую возле кружки. Пальцы её едва заметно перестукивали по дереву стола. Маргарита глубоко вдохнула, подняла взгляд куда-то вверх, словно стараясь удержать внутри что-то, потом опустила голову. Тогда Паркер положил ладонь поверх её руки. — Да, Хендерсон, — произнёс он спокойно. — Несите. И, помолчав, прибавил: — А я, пожалуй, схожу за лауданумом. — У меня есть, — отозвался Хендерсон уже на ходу. - Я сегодня был у полкового врача. — Ладно, — сказал Паркер. Потом снова посмотрел на Маргариту. — Мне кажется, кому-то сегодня за этим столом точно понадобится несколько капель. Она вздохнула. И медленно перевернула ладонь под его рукой, осторожно сжав пальцы. Тогда он накрыл её руку своей второй ладонью. — Тише, — сказал он негромко. — Не надо. Голос его прозвучал так спокойно, будто речь шла о чём-то совсем простом. — Сейчас уже всё хорошо. Маргарита несколько раз коротко кивнула. Через несколько минут вернулся Хендерсон — насвистывая что-то себе под нос. В руке у него была бутылка, а в другой — четыре вложенных друг в друга металлических стакана. Он поставил всё на стол, налил понемногу каждому, потом посмотрел на Маргариту. — Мадам… пару капель? Она кивнула. Хендерсон осторожно накапал лауданум в её стакан. Она выпила почти сразу, приложила кружевной рукав к лицу и глубоко вдохнула. Хендерсон протянул пузырёк Паркеру. — А вам? Паркер посмотрел на него почти с недоумением. — А мне-то зачем? Хендерсон усмехнулся. — Ах, если вы считаете такие истории совершенно нормальными… Он качнул головой. — Хорошо. Но что-то мне подсказывает, господа, что нам всем ещё сегодня понадобится лауданум. Свифт тем временем достал трубку, раскурил её и, откинувшись немного назад, пустил вверх несколько клубов дыма. Потом посмотрел на Маргариту. — Хорошо, мадам, — проговорил он. — Когда будете готовы, мы рады слушать дальше. Маргарита отпила немного тёплого отвара. Потом жестом попросила Хендерсона налить ещё немного портвейна. Сделала несколько маленьких глотков. Лес шумел всё так же тихо, а лагерь, казалось, отступил куда-то далеко. Она провела рукой по краю стакана и заговорила снова. XII. На Новый год, — продолжала Маргарита, уже несколько спокойнее, хотя пальцы её всё ещё держались за край стакана, — при дворе было такое празднество, какого я прежде не видела никогда. Она на мгновение подняла глаза, и в них отразилось нечто от того далёкого, ослепительного света, который, видно, жил в её памяти отдельно от всего, что случилось потом. — Были иллюминации. Музыка. Салюты. Да, господа, салюты; и такие, что мне казалось, будто само зимнее небо над Версалем рассыпается огнём. Развлечения были воистину королевские, и я, уже в том положении, в каком тогда оказалась, была приглашена решительно ко всему, к чему только можно было быть приглашённой. Она чуть усмехнулась. — Тогда я впервые поняла, что значит, когда тебя приветствуют как фаворитку короля. Это, господа, почти вторая королева; разумеется, без короны, без права и без покоя, но с таким количеством поклонов, что к вечеру начинает болеть шея у всех остальных. Хендерсон усмехнулся, но промолчал. — Его величество преподнёс мне подарок, — продолжала она. — Моему покойному супругу, полковнику де Валуа, был посмертно подтверждён и возвышен титул: отныне его имя называли уже с титулом маркиза. А мне, как его вдове, было пожаловано право носить этот титул, королевская пенсия для поддержания положения и поместье неподалёку от Парижа, с землёй и домом. Она посмотрела в стол. — Всё было устроено безупречно прилично. Вдова героя войны. Старый род. Заслуженная память. Благодарность короны. Свифт, куривший молча, чуть прищурился. — Моя семья была в изумлении. Отец ничего не знал заранее. Я рассказала обо всём только матери. Она помолчала. — Мать моя была женщиной более горячего и тёплого нрава, чем отец. По происхождению она была испанка. — А, — негромко сказал Хендерсон, оживляясь, — вот почему у вас такая интересная внешность, мадам. Маргарита посмотрела на него с лёгкой улыбкой. — Возможно, мистер Хендерсон. Она поднесла стакан к губам, отпила немного и продолжила: — После Нового года я пригласила родителей пожить в моём новом поместье. Отец приехал мрачный. Он держался учтиво, как всегда, но я видела, что за этой учтивостью у него копится раздражение. Она провела пальцами по краю стола. — Наконец он не выдержал. Сказал, что слышал слухи. Что я стала любовницей короля. Что теперь, по-видимому, вся Франция должна благодарить Бога за то, что его дочь так высоко поднялась. Маргарита произнесла это почти сухо, без обиды. — Мать тогда ничего не сказала. Она просто открыла маленький футляр и достала кольцо, которого я прежде никогда не видела. Она медленно сняла с пальца своё кольцо с большим аметистом и положила его на стол перед собой. Не протянула никому; просто положила, как кладут вещь, которая сама должна сказать за себя. — Она сказала мне: «Это передаётся по женской линии». Маргарита посмотрела на кольцо. — Отец хотел взять его, но мать ударила его по руке. Хендерсон поднял брови. — Да, — сказала Маргарита, — именно так. И уже мягче, голосом матери: — «Вы посмотрите на него только после того, как дочь его наденет, если она позволит вам это сделать». Она помолчала. — Отец спросил, при чём здесь кольцо. А мать ответила: «При том, дорогой, что дочь и я — из того рода, который сам имеет право быть одарённым при французском дворе. Если ты не знал этого или забыл, я тебе напомню». За столом сделалось тихо. Паркер первым взял кольцо. Он не спешил. Сначала посмотрел на аметист, но недолго; потом повернул кольцо внутренней стороной, заглянул под камень, к металлу, и подвинул ближе масляную лампу. Свет лёг на его пальцы и на тёмный блеск камня. — Это же герб Наварры, — сказал он. Маргарита ничего не ответила. Паркер повернул к ней голову. — Вы говорите — Испания? Она кивнула. Он снова посмотрел на кольцо, словно перебирая в памяти старые имена: Фуа, Бурбон, Наварра, д’Альбре. И наконец произнёс: — Д’Альбре? Ваша мать — д’Альбре? Маргарита спокойно кивнула. — Да. Моя мать — д’Альбре. Поэтому и я тоже д’Альбре. Свифт протянул руку к Паркеру. Паркер передал ему кольцо. Он подвинул к себе лампу, близко рассмотрел внутреннюю сторону, и на лице его не появилось удивления; скорее, та особенная внимательность, с какой люди его склада подтверждают то, о чём уже начали догадываться. — Очки я не взял, — проговорил он, — но здесь они и не нужны. Действительно, Наварра. Он передал кольцо Хендерсону. — Посмотрите. — Я вам верю, — отозвался Хендерсон, беря кольцо, — но всё равно с интересом посмотрю. Он внимательно поглядел на герб внутри, покачал головой и вернул кольцо Маргарите. Свифт некоторое время выпускал дым в сторону, глядя не столько на кольцо, сколько на саму Маргариту. — Мадам, храните его, — сказал он наконец. — Это, пожалуй, самое ценное, что у вас есть. Она снова надела кольцо. — Я знаю, мистер Свифт. И самое ценное в нём то, что оно передаётся по женской линии. Женская линия не должна прерываться. — А если у вас будет сын? — спросил Хендерсон. — Значит, у сына должна будет быть дочь, — ответила она. — И тогда его получит дочь. Свифт затянулся трубкой, прищурился и выпустил в сторону несколько колец дыма. — Что-то мне это напоминает, — произнёс он медленно. — Есть народ, у которого в традиции передавать семейную ценность по материнской линии. Маргарита посмотрела на него спокойно и ничего не сказала. Свифт выдержал её взгляд, затем как будто сам остановил себя. — Вы сказали — из Испании, мадам? Он постучал пальцем по трубке. — Впрочем… пожалуй, это другая история. Если хотите, продолжайте дальше. Хендерсон, кажется, ничего особенного не понял и смотрел на Маргариту с тем живым любопытством, с каким слушают невероятную, почти театральную семейную историю. Для него это было древнее кольцо, Наварра, испанская мать, суровый отец и женщина, которая умела говорить так, что даже ночной лес вокруг английского лагеря начинал казаться продолжением Версаля. Паркер же молчал. Он не пошёл дальше Наварры и имени д’Альбре. Не потому, что не мог бы подумать; просто мысли его в этот вечер были обращены не туда. Он сидел рядом с ней, чувствуя под своей ладонью живую слабую дрожь её руки, и видел не герб, не кровь, не старые испанские изгнания, которых ещё не называл про себя, а женщину, которую всё это — титулы, короли, роды, письма, врачи, семейные тайны — каким-то путём довело сюда: к этому столу, в летнюю ночь, в английский лагерь, под его ответственность. И потому для него кольцо было не разгадкой. Оно было ещё одним знаком того, что история её гораздо тяжелее, чем она успела рассказать. XIII. — Я даже не подозревала, господа, — продолжала Маргарита, снова беря в руки стакан с портвейном, — насколько насыщенной может стать жизнь фаворитки короля. Она едва заметно усмехнулась и посмотрела в тёмную глубину леса, где между стволами ещё дрожали последние отсветы костров. — Обязанностей у меня оказалось больше, чем в той жизни, какую я могла бы вообразить себе с де Валуа, даже если бы мы жили при дворе. Она отпила немного и поставила стакан ближе к себе. — Приёмы, визиты, спектакли, богослужения, малые ужины, карточные вечера, охоты, представления, бесконечные знакомства, бесконечные поклоны, бесконечные лица. Везде меня кому-то представляли. Если приезжал генерал, меня представляли. Если являлся дипломат, меня представляли. Если во дворце появлялась какая-нибудь знатная дама, только что вернувшаяся из провинции или из Италии, меня опять представляли. Иногда мне казалось, что половина Франции вдруг решила лично убедиться, действительно ли я существую. Хендерсон улыбнулся. — И, разумеется, — продолжала она, — очень скоро начались письма. Она посмотрела на англичан с той спокойной иронией, которая делала даже тяжёлые её воспоминания живыми. — Сначала одно. Потом два. Потом целые связки. Кто-то просил должности. Кто-то пенсии. Кто-то места для сына. Кто-то полка для племянника. Кто-то милости для брата, который, как я поняла, был наказан совершенно справедливо, но семья всё равно считала это недоразумением. Свифт выпустил дым в сторону. — А кто-то, — прибавила она, — писал мне так, будто я уже получила печать королевства. Хендерсон тихо рассмеялся. — И что же вы делали, мадам? — Сначала, — сказала она, — пыталась читать. Она помолчала, потом с лёгкой улыбкой прибавила: — Это была моя первая глупость. Паркер, сидевший рядом, взглянул на неё не отрываясь. — Мадам де Помпадур очень скоро это заметила. Она пригласила меня к себе, велела подать кофе и сказала: «Милая, не пытайтесь отвечать всем. Это самая короткая дорога к ненависти двора». Маргарита чуть изменила голос, мягко передавая интонацию Помпадур: — «Если вы откажете — вас возненавидят. Если обещаете — возненавидят ещё сильнее, потому что рано или поздно вы не сможете исполнить обещанного. Если исполните одно — к вам придут десять новых. А если исполните десять, то одиннадцатый всё равно назовёт вас неблагодарной». Свифт кивнул, словно находил в этом рассуждении большое знание людей. — Потом она сказала мне: «Всё, что касается должностей, пенсий, прошений, милостей и обид старых семейств, передавайте аббату де Берни. Он прекрасно знает, что следует бросить в огонь, что оставить на столе, а что положить так, чтобы его величество увидел это как бы случайно». Маргарита усмехнулась. — Позднее его называли кардиналом де Берни. Но тогда для меня он был прежде всего человеком, который спасал меня от бумажного потопа. Хендерсон поднял брови. — Бумажного потопа? — Именно, мистер Хендерсон. Вы не представляете, сколько чернил способна произвести Франция, если ей покажется, что молодая женщина имеет доступ к уху короля. Она отпила ещё немного портвейна и продолжала: — Мадам де Помпадур предупреждала меня о людях заранее. «Вот этот генерал будет говорить о службе, но просить станет о зяте. Этот дипломат улыбнётся вам так, будто восхищён вашей красотой, а через пять минут передаст записку о границе в Италии. Та дама будет плакать о сыне; не верьте слишком быстро, сын её уже получил больше, чем заслужил. А вот это письмо возьмите, но не открывайте. Его должен прочесть де Берни». Маргарита посмотрела на стол. — Она умела видеть двор насквозь. И, что гораздо важнее, умела не показывать этого слишком часто. Свифт, не переставая курить, проговорил: — Это редкое искусство, мадам. — Да, мистер Свифт. И я тогда только начинала понимать, насколько редкое. Она ненадолго задумалась. — Мадам де Помпадур говорила мне: «Не берите на себя слишком много. Вам это не нужно. Женщин при дворе губит не любовь короля, а минута, когда они начинают думать, будто могут править через неё». Хендерсон хмыкнул. — Хороший совет. — Превосходный, — согласилась Маргарита. — Но, как все превосходные советы, он оказался легче для произнесения, чем для исполнения. Она снова взяла стакан и на этот раз засмеялась совсем тихо. — Иногда, господа, мне казалось, что я стала чем-то средним между первым министром и исповедником. — Или кардиналом, — добавил Хендерсон. — Почти, — ответила она. — Только без сана, без опыта и с куда более неудобными платьями.