Часть 35 - Пастель

XXII. — Кстати, был ещё один разговор, — продолжила Маргарита после недолгого молчания. — Когда мадам де Помпадур вернулась на следующий день, она, едва увидев меня, спросила только: «Где пузырёк? Отдайте его. Хватит. Теперь на этом всё заканчивается. Достаточно». Маргарита перевела взгляд на пламя. — Я показала ей пузырёк. Ненадолго остановилась. — Она посмотрела на него и сказала: «Но он пустой». — «Да, мадам. Он пустой». — «Но почему?» Маргарита опустила глаза на стакан. — И тогда я ответила: «Потому что я вылила ему всё». Она провела рукой по виску, будто воспоминание всё ещё было тяжестью. — Вот тогда она впервые посмотрела на меня иначе. Немного помолчав, она продолжила: — Страха у этой женщины я, кажется, не видела никогда. Но в тот миг в её лице появилось другое — настороженность. Такое внимание, какое появляется у человека, внезапно понявшего, что дело зашло гораздо дальше, чем предполагалось. Маргарита подняла взгляд. — Она села рядом со мной, положила локоть на подлокотник кресла, прижала пальцы ко лбу и сказала: «Mon Dieu… ma chère… какой ужас». Голос её сделался тише. — А потом прибавила: «Похоже, этого человека придётся убрать. Теперь это уже нельзя спрятать». Хендерсон нахмурился. — Я тогда ещё не до конца поняла, что именно она имеет в виду, и спросила: «Но почему?» Маргарита медленно повернула стакан в пальцах. — Она ответила: «Потому что, когда ему станет плохо, поверьте мне, он начнёт устраивать скандал. Такое уже бывало. И будьте уверены — он вспомнит вас». Маргарита ненадолго замолчала. — И вот тогда я впервые посмотрела на неё иначе. Она подняла глаза. — И сказала: «А если он вспомнит меня — я вспомню вас». — Она ответила не сразу. Только посмотрела на меня поверх ладони, внимательно, с таким выражением лица, будто впервые увидела перед собой не девочку, которую можно утешить или направить, а человека, который теперь слишком много знает. Маргарита усмехнулась — на этот раз почти горько. — И тогда она сказала: «Ma chère, моё имя упоминают слишком часто. Его величество к этому давно привык». — «Возможно», — ответила я ей. — «Но, боюсь, его величество не будет рад, если узнает, что с вашей руки у него отобрали рождественский подарок. Ему об этом уже сообщили, я лично за этим проследила». Свифт поднял глаза от трубки. Паркер не пошевелился. Маргарита продолжала: — Вот тогда она посмотрела на меня уже совсем иначе. Она ненадолго задумалась. — Страха я по-прежнему не увидела. Но увидела внимание. Настоящее. И мне показалось, что, пожалуй, это был предел ужаса, который могла показать даже она. После недолгой паузы Маргарита проговорила: — И тогда я вдруг поняла ещё одну вещь. Она перевела взгляд на Паркера. — Бумага Фрунзе либо ещё не дошла до короля. Либо дошла, но его величество ещё не успел отреагировать. Она остановилась. И тогда Паркер произнёс: — Или король знал. Он поднял на неё взгляд. — И всё равно ничего не предпринял. Маргарита некоторое время смотрела на него. — Скорее всего, капитан, так и было. XXIII. Маргарита на несколько мгновений замолчала, словно сама не решаясь перейти к следующей части рассказа. Свет фитиля дрожал на металлическом стакане, стоявшем перед нею; где-то снаружи, за пределами костра, освещавшего землю около офицерского стола, было слышно сонных лошадей, донёсся голос часового, и всё это — летняя ночь, сырой запах земли и травы, рассеянные среди мрака огни лагеря — казалось теперь чем-то существующим отдельно, почти не имеющим отношения к тому, о чём она говорила. Потом она подняла глаза. — Ещё через день, — произнесла она тише прежнего, — вечером приехал доктор Фрунзе. Она на короткое время остановила взгляд на пламени, точно вспоминая. — Он выглядел уставшим. Волосы были кое-как убраны назад, будто он приводил себя в порядок наспех; рукава камзола подвернуты, словно он только что закончил чью-то перевязку или не успел переодеться после дороги. Хендерсон, сидевший напротив, нахмурился, но ничего не сказал. — Он вошёл ко мне, сел в кресло напротив и сначала не говорил вовсе ничего. Просто сидел. Потом осмотрел меня. Спросил, как я себя чувствую. Дал служанке распоряжение заварить настой из трав, которые привёз с собой. Она медленно провела пальцем по краю стакана. — И знаете, господа, хуже всего было именно это молчание. После всего случившегося мне вдруг стало страшно от того, что человек сидит напротив и ничего не говорит. Она устало усмехнулась. — В конце концов я не выдержала и спросила его сама. Маргарита опустила взгляд. — Очень осторожно спросила. Не передавал ли мне что-либо его величество. Свифт, до того спокойно державший трубку в пальцах, чуть поднял глаза. — И что же? — Доктор даже не посмотрел на меня, — продолжала она. — Он перебирал пузырьки, которые вынул из своей врачебной сумки, и сказал только: «Его величество желал вам скорейшего выздоровления». Хендерсон тихо хмыкнул. — Признаться, мадам, странно было бы, если бы его величество вовсе ничего не передал. — Вот именно, мистер Хендерсон, — ответила Маргарита и медленно кивнула. — Именно поэтому я и спросила его ещё раз. Она ненадолго замолчала. — Я сказала: «Но король ведь ничего больше не передавал?» — А Фрунзе? — Фрунзе ответил мне: «Его величество читал моё письмо». Она подняла руку, будто всё ещё держала перед глазами что-то маленькое. — После этого он протянул мне мешочек. — Мешочек? — переспросил Хендерсон. — Да. Небольшой бархатный мешочек. Она посмотрела куда-то поверх огня свечи, и голос её стал чуть задумчивее. — Я открыла его и увидела брошь. Работа была тонкая, почти невесомая; в середине — ярко-красный камень, а вокруг - бриллианты. До сих пор не знаю, был ли это рубин или гранат. Маргарита сомкнула пальцы в кулак, словно вновь поворачивала брошь между пальцами. — Я покрутила её в руках, посмотрела, как она ловит свет… а потом вернула доктору обратно. Свифт нахмурился. — Вернули? — Да. Она подняла глаза. — Доктор тогда посмотрел на меня с настоящим удивлением и спросил: «Что вы делаете, мадам?» Тень усмешки скользнула по её лицу. — И вот тут я вдруг почувствовала, что мне заплатили дважды. Палец её медленно очертил круг на деревянной поверхности стола. — Один раз — дипломат за тело. Второй раз — двор за покорность. Она перевела взгляд на Паркера. — Я сказала ему: «Возьмите это лучше себе. Это вам за ваши труды». — И он взял? — спросил Хендерсон. — Сперва отказался. Сказал: «Мадам, это никуда не годится». Она покачала головой. — Но я ответила: «Нет, годится. И, пожалуйста, распорядитесь о том, чтобы меня перевезли домой. Я больше не хочу оставаться здесь». Маргарита опустила глаза. — Тогда он кивнул, убрал брошь в сумку и больше не спорил. Свеча потрескивала. За столом стало тихо. — Через несколько дней меня перевезли к сестре, — продолжала она уже спокойнее. — Сестра ничего не знала. Я сказала ей, что мне стало дурно после вечера, что я слишком много танцевала, слишком много выпила вина. Хендерсон невольно отвёл взгляд. — Она поверила? — Конечно. Почему бы ей было не поверить? Маргарита ненадолго прикрыла глаза. — А потом снова приехал доктор. И снова — ничего от короля. Она помолчала. — И это меня насторожило. Потом вдруг покачала головой, будто сама себе противореча. — Впрочем… где-то внутри я была этим даже довольна. На этих словах Паркер поднял глаза. — Довольны? — Да, капитан. Она посмотрела на него прямо. — Знаете, это было похоже на холодную воду. Весьма неприятно. Но после неё наконец просыпаешься. Её голос сделался тише. — Мне многое стало ясно. Свист ветра заставил кроны деревьев шуметь. — А ещё через десять дней приехал доктор снова, — продолжала Маргарита. — И застал меня сидящей у окна. Она улыбнулась. — Он посмотрел на меня и сказал: «Что же, мадам, вы всё это время здесь сидите?» — И вы? — Я ответила: «Да». — А он? — Сказал, что так нельзя. Что день тёплый, что я должна выйти в сад, хотя бы на веранду. Маргарита качнула головой. — Я сказала ему, что не хочу и не вижу в этом никакой необходимости. — И что же убедило вас? — спросил Хендерсон. — Он сказал: «Его величеству это бы понравилось». На губах её появилась почти незаметная улыбка. — И я тогда подумала: едва ли его величество говорил это в действительности. Но если доктор прикрывается именем короля — значит, считает, что мне необходимо выйти. — И вы вышли? — Вышла. Она чуть отвела взгляд. — Взяла книгу и пошла в сад. На мгновение в голосе её впервые за весь рассказ появилась мягкость. — Там уже начинали наливаться почки. Воздух был совсем другой. Я немного гуляла. — А потом? — тихо спросил Свифт. — Потом доктор приехал снова. Маргарита чуть усмехнулась. — И застал меня уже не за чтением. Хендерсон наклонился вперёд. — За чем же, мадам? Она посмотрела на него. — О… это я вам расскажу. Подвинула стакан. — Но, пожалуйста, сначала подлейте мне ещё. Свифт усмехнулся краем рта. — Раз уж начали, мадам. Маргарита кивнула. — Я попросила служанку принести мне пастель. Она посмотрела куда-то мимо них, словно вновь видела сад. — Сначала хотела рисовать деревья. Потом решила нарисовать вишню. И здесь в голосе её впервые прозвучало что-то почти детское, удивлённое собственной беспомощностью. — Только вишня ещё не распустилась. — Почки? — спросил Хендерсон. — Да. Уже плотные, бело-розовые, но ещё закрытые. Она улыбнулась коротко и странно. — И я сидела, пытаясь вспомнить, как же рисуют цветы вишни. Маргарита тихо покачала головой. — Доктор посмотрел на меня и сказал: «Ну что же, мадам, перед вами пастель, бумага — рисуйте. Я хочу увидеть, что вы способны просидеть здесь хотя бы пару часов». — И вы спросили зачем? — тихо заметил Паркер. Она перевела взгляд на него. — Да. И после короткой паузы продолжила: — Я спросила: «Для чего вам это?» — А он ответил: «Потому что я должен дать отчёт его величеству». Маргарита опустила глаза. — И тогда я сказала ему, что не помню, как выглядит цветущая вишня. Ненадолго замолчала. — Сказала: «Если я нарисую только чёрные ветви на фоне голубого неба, получится довольно мрачная картина». Она подняла взгляд. — И знаете… доктор посмотрел на меня тогда очень странно. Чуть нахмурилась. — Будто я сказала что-то необыкновенно странное. Потом тихо прибавила: — А я и правда не понимала, как можно рисовать из головы. Пальцы её коснулись края стакана. — Я умею рисовать только то, что вижу. Или то, что помню сейчас. XXIV. Маргарита ненадолго замолчала. Над деревьями висела тёплая июньская ночь; над самым краем натянутого тента дрожали редкие звёзды, проступавшие сквозь черно-серо-синее небо. Свет лампы ложился на лица неровно, и оттого тени под глазами казались глубже. — Ещё через несколько дней, — продолжила она, — я получила небольшую посылку. Она поставила стакан перед собой. — Принесли деревянный ящик, запечатанный. И письмо. Маргарита подняла руку, будто снова держала тот конверт. — Я долго вертела его в руках. На печати стоял вензель F. Она помолчала. — Но открыла сначала не письмо. Пальцы её коснулись стола. — Я открыла шкатулку. Ненадолго остановилась. — Когда я развернула бархат, внутри лежали украшения. Маргарита подняла глаза к ночному небу, туда, где между ветвями темнела глубина леса. — Это были украшения, которые, пожалуй, по своему положению могла бы позволить себе носить только королевская семья. Хендерсон непроизвольно поднял брови. — Настолько? — Настолько. Она кивнула. — Одни только бриллианты. Ничего, кроме бриллиантов. Колье, серьги, браслет и украшения для волос — всё было усыпано ими так густо, что при свечах они казались почти холодными. На несколько мгновений она будто задумалась. — Я смотрела на них и поняла: это не подарок. Это знак. Свифт перевёл взгляд на неё. — И записка? — Под украшениями лежала записка. Маргарита опустила глаза. — В ней было написано: «Мадам, мне сообщили, что здоровье ваше идёт к восстановлению, чему я искренне рад. Через две недели после Пасхи состоится вечер в Малом театре, где будет танцевать синьора Тереза Альбани. Я надеюсь иметь удовольствие видеть вас там и собственными глазами убедиться, что вы вновь возвращаетесь к жизни, которую столь неосмотрительно вздумали покинуть.». Она ненадолго замолчала. — Я прочитала записку короля. Потом тихо добавила: — А после этого посмотрела на второе письмо. Пальцы её сомкнулись вокруг стакана. — С тем самым вензелем F. Она качнула головой. — Но открывать его сразу не стала. Хендерсон посмотрел на неё внимательнее. — Почему? Маргарита устало усмехнулась. — Потому что того, что лежало в первой шкатулке, мне уже было достаточно. Она ненадолго отвела взгляд. — Я унесла её к себе, поставила на ночной столик возле кровати и прислонила обе записки к крышке. Подняла руку, будто вновь видела их перед собою. — Одна — с королевской лилией. — И другая. — тихо добавил Свифт. — С буквой F. Она помолчала. — И тогда я отправила записку доктору Фрунзе с просьбой приехать. Свеча потрескивала. Где-то в стороне послышалось тихое фырканье лошади. — Он приехал довольно скоро. Я приняла его у себя. Маргарита отклонилась назад, словно вновь увидела ту комнату. — Он вошёл и спросил меня: «Ну что вас беспокоит, мадам?» На губах её появилась тень улыбки. — А я сказала, что получила приглашение на вечер в театре, где будет выступать Тереза Альбани. Хендерсон хмыкнул: — И вам понадобились силы. — Да. Маргарита кивнула. — Я сказала ему: «Я хочу, чтобы у меня было достаточно сил. Дайте мне какие-нибудь капли». И здесь она ненадолго остановилась. — И вот тут произошло странное. Она провела пальцем по металлическому краю стакана. — Доктор долго сидел напротив и ничего не отвечал. Подперев подбородок рукой, она словно невольно повторила его позу. — Он сидел, сложив ладонь в кулак возле рта, и всё время смотрел то на меня, то куда-то мне за спину, то в окно. Свифт поднял взгляд. — Думал? — Очень долго. Она кивнула. — Настолько, что я уже решила: быть может, сказала что-то не то. Маргарита тихо усмехнулась. — А потом он вдруг, всё ещё не глядя на меня, произнёс: Она медленно повторила: — «Мадам… вам мало одного пузырька? Вы хотите ещё какой-нибудь пузырёк?» Хендерсон отвёл глаза. — И что вы? — Я ответила: «Я просто прошу средство, которое даст мне сил». Маргарита ненадолго замолчала. — Тогда он посмотрел на меня и сказал: Она чуть прищурилась, повторяя его интонацию: — «Поверьте, мадам, к таким средствам нельзя прибегать всю жизнь. Вы должны вернуть себе жизненные силы, а не обманывать себя каплями». Паркер, всё это время слушавший молча, поднял глаза. — И что он предложил? — Самые скучные вещи на свете. Тень усмешки скользнула по её лицу. — Больше мяса. Больше молока. Яйца. Овощи. Хендерсон усмехнулся. — И всё? — Именно это я у него и спросила. Маргарита покачала головой. — Я сказала: «И всё?» — А он? — Ответил: «Пожалуй, нет. Больше гуляйте». Порыв ветра тронул край тента. — И ещё сказал: «Как вы собираетесь провести весь вечер в театре, если не можете пятнадцать минут посидеть в саду?» Хендерсон тихо хмыкнул. — Упрямый немец. — Очень. Она кивнула. — Я сказала, представлю себе в театре, что я в саду. — А он? — Сказал, что это прекрасно, а затем извинился, потому что обещал быть к четвёртому часу у пациента, и ушёл. Маргарита ненадолго остановилась. — А на следующий день мне принесли свёрток. Она подняла взгляд. — Внутри лежала книга ботанических гравюр. Пальцы её сомкнулись. — А на бумаге, в которую книга была завернута, без лишних слов стоял вензель F. Она улыбнулась уже теплее. — Я действительно полистала её. Нашла там вишню. На лице её впервые появилось что-то почти живое. — И улыбнулась этому. Теперь я могла видеть, как она выглядит, когда цветет. Потом с этой книгой в руках я поднялась и пошла в сад. Хендерсон наклонился вперёд. — Рисовать? — Да. Она кивнула. — Доктор приехал уже в воскресенье после обеда. - Мой valet de chambre, камердинер, Этьен, встретил доктора, велел подать чай и провел его ко мне. Знаете, некоторых слуг я забрала с собой ещё из дома де Валуа. Он знал доктора уже давно. Маргарита отвела взгляд, словно вновь видела тот день. — Он расположился на стуле и сказал: «Если вы не против, мадам, я сначала допишу отчёт. Это займёт не больше получаса. А потом займусь вами». Она усмехнулась. — Я позволила. — И рисовали? — спросил Хендерсон. — Рисовала. Она кивнула. — Кажется, доктор работал дольше, чем рассчитывал. Один лист я уже испортила и принялась марать пастелью второй. На этих словах Хендерсон улыбнулся; даже у Свифта в лице мелькнуло что-то похожее на усмешку. — И вдруг доктор, всё ещё перебирая бумаги, сказал: Она повторила его голос: — «Ну что же, мадам, дурно выходит». Маргарита покачала головой. — А я ответила: «Нет, выходит хорошо. Только я не вижу того, что мне нужно». Паркер поднял взгляд. — И что же вам было нужно? — Он тоже так спросил. Она улыбнулась. — Сначала передвинул стул, чтобы мне лучше было видно ветви вишни. Ненадолго остановилась. — А я сказала: «Нет. Я смотрю не туда». Свеча качнулась. — Тогда он спросил: «Прекрасно. А на что же вы смотрите?» Маргарита подняла глаза. — И я сказала: Она слегка повернула голову, словно вновь обращалась к Фрунзе: — «Поднимите, пожалуйста, взгляд на меня». Хендерсон хмыкнул. — И поднял? — Поднял. Она кивнула. — Посмотрел внимательно. И спросил: — «Прямо вот так? В бумаги смотреть нельзя?» Теперь уже Маргарита улыбнулась чуть заметнее. — А я ответила: «Нельзя». — И сидел? — спросил Хендерсон. — Терпеливо сидел. Она ненадолго опустила взгляд. — А когда я закончила… перевернула лист и положила его изображением вниз. XXV. Да, здесь работает именно сдержанность Фрунзе, а не романтическая сладость. Он уже понимает, что происходит, и именно поэтому отвечает сухо. И ещё важнее — он не хвалит рисунок. Вообще. Это очень по-взрослому и очень по-мужски для такого человека: он видит опасную территорию и сразу пытается поставить границу. Вот как это может звучать в том дыхании, которое ты задаёшь: Маргарита на мгновение задумалась, прежде чем ответить; пальцы её ещё удерживали край листа, лежавшего на столе изображением вниз, и она, казалось, сама не знала, следует ли позволять ему смотреть. — Ладно, воля ваша, — проговорила она наконец, — если хотите — смотрите. В конце концов, это всего лишь бумага и пастель. И, сказав это, сама как будто не вполне поверила собственным словам. Фрунзе протянул руку, взял лист и перевернул. Некоторое время он ничего не говорил. Маргарита сидела напротив и, уже пожалев о своей уступке, наблюдала за тем, как взгляд его задерживается на бумаге, скользит по линиям, возвращается снова, будто он не сразу соглашался с тем, что именно видит перед собою. Там был он сам. Сидящий в саду, с раскрытыми бумагами на коленях; одна рука лежала возле лица, другая придерживала листы, которые он читал. Волосы, наскоро убранные назад, выбивались у висков; рукава камзола были подвёрнуты, как в тот день, а лицо — сосредоточенное, усталое — поднято немного в сторону, словно он только что отвлёкся от своих врачебных записей. Наконец он отложил лист на колени и, взглянув на Маргариту поверх бумаги, произнёс: — Мне кажется, мадам, я велел вам рисовать вишни. Суховатость этого ответа невозможно было не почувствовать. — Помню, — отозвалась она, — мне и самой не нравится нарисованное. — Тем лучше. Он уже собирался вернуть лист, но вдруг переспросил: — Не нравится? — Нет… я неправильно выразилась, месье, — сказала она после короткой паузы. — Я хотела сказать, что недовольна до конца. — Почему же? — Глаза плохо вышли. Она опустила взгляд на рисунок. — Я смотрела на вас… пыталась уловить глаза. И у меня не вышло. Фрунзе некоторое время молчал, потом положил рисунок на стол. — В таком случае бросьте это, раз у вас не выходит. Маргарита подняла на него глаза. — Нет. Я не могу оставлять это просто так. — Так чего же вы хотите? — Подправить. Когда я перерисую, я успокоюсь. На лице его мелькнуло выражение, похожее на усталую иронию. — Ну что ж, только для того, чтобы вы успокоились. И затем бросили это. Она придвинула стул ближе. Долго смотрела на него, потом сказала: — Подождите ещё. Я исправлю. И тотчас, почти с неожиданной для самой себя требовательностью, прибавила: — Только не беритесь за бумаги. Но сразу же будто спохватилась. — Простите, месье… хотя бы иногда поднимайте на меня взгляд. Он ничего не ответил. Снова взял бумаги, продолжил читать, делать пометки, и всё же время от времени поднимал глаза. Маргарита смотрела внимательно, снова бралась за пастель, стирала, проводила линию заново, отходила взглядом, возвращалась, и лишь спустя некоторое время, наконец отложив мелок, протянула ему лист. — Я поняла, — сказала она. — У вас ореховые глаза. И, помедлив, добавила: — Он ваш. Фрунзе взял рисунок. Не поблагодарил. Не произнёс ничего похожего на «прекрасно, мадам». Лишь спустя мгновение заметил, будто вспомнив о чём-то другом: — Почему вы не ответили на мою записку? — На какую? Он поднял на неё взгляд. — Я отправил вам записку несколько дней назад. Маргарита нахмурилась. — Простите… я её не читала. Я была увлечена письмом Его Величества. — Понятно, — произнёс он. — В таком случае это уже неважно. — Нет, что вы, — поспешно возразила она. — Когда пишете вы — это важно. Я прочту её прямо сейчас. Она поднялась, ушла и вскоре вернулась с письмом. Развернула его. Пробежала глазами. Потом подняла взгляд. — Вы предлагаете мне заняться верховой ездой? — Да, мадам. Съездите в лес. Это будет полезно. — Хорошо, — сказала она после паузы. — Я подумаю над этим, месье. И вскоре он ушёл, забрав с собой портрет. XXVI. Маргарита ненадолго замолчала. Она провела пальцами по краю стакана, как будто припоминая что-то с усилием, и продолжала уже тише: — На следующий день… Голос её на мгновение замедлился. — На следующий день я сидела в саду. Передо мной лежала та самая книга с ботаническими гравюрами, которую передал мне доктор. Я рисовала вишню. Вернее, пыталась рисовать её до того, как она распустится. Она подняла глаза, будто снова увидела перед собою тот сад. — Почки уже набухли, были тяжёлые, бело-розовые, готовые раскрыться со дня на день. Мне вдруг захотелось успеть прежде, чем они распустятся. Мне было любопытно, сумею ли я сейчас передать это по памяти. Пальцы её машинально сложились так, словно всё ещё удерживали пастель. — Передо мной лежала раскрытая книга, я сидела и рисовала, когда Этьен принёс мне небольшой свёрток. Его кто-то прислал, посланный человек не представился, поторопившись уйти. На губах её появилась короткая, невесёлая усмешка. — Я раскрыла его. Внутри лежал чёрный бархатный мешочек. Она остановилась. Потом продолжила: — Я открыла его, посмотрела внутрь и… просто высыпала содержимое на книгу. Теперь она уже не смотрела ни на кого из мужчин. — Прямо на раскрытый разворот. Поверх старых чёрных букв, на пожелтевшую бумагу. Маргарита на мгновение прикрыла глаза. — Рубины и сапфиры в золоте. Она убрала волосы за ухо и посмотрела перед собой на стол, точно всё ещё видела, как драгоценности рассыпаются по развороту страниц. — Те самые украшения. Хендерсон, до того слушавший молча, поднял голову. —Подарок дипломата, мадам? — Да. Он тихо присвистнул и перевёл взгляд на Свифта. Тот не сразу ответил; некоторое время сидел неподвижно, а затем, будто подтверждая собственную догадку, проговорил: — Я ожидал этого, мадам. Помолчал, затем добавил: — Только ожидал, как быстро это произойдёт. Маргарита подняла на него глаза. — А вот я не ожидала. До этой минуты Паркер почти не двигался; сидел, оставив ладонь возле стакана. Теперь же он поднял взгляд. — И что же? — спросил он. — Было какое-то объяснение этому жесту? Маргарита посмотрела на него. — Да, капитан. Прилагалась записка. Она взяла стакан, отпила немного портвейна и продолжала: — Она была без подписи, без вензеля F, просто лист бумаги, такой, по которому невозможно понять ни кто писал, ни откуда он взялся. Некоторое время она словно снова держала этот лист в руках. — Там было написано всего несколько слов. И, произнеся это, она уже почти без выражения повторила: — "Gnädige Frau, nicht alles im Leben lässt sich erkaufen" («Милостивая госпожа, не всё в жизни можно приобрести за деньги»). Хендерсон покачал головой. Посмотрел в свой стакан и проговорил с неожиданной серьёзностью: — Вот как вышло. Свифт скривился, точно услышал подтверждение чему-то, о чём догадывался заранее. — Да. И, не прибавив больше ни слова, начал набивать трубку. Маргарита ненадолго замолчала. Она провела ладонью по лбу, словно возвращаясь к тому времени неохотно. — Прочитав это… — начала она, — я почувствовала себя отвратительно. На последних словах голос её сделался тише. — Мне стало дурно. В самом прямом смысле. Она ненадолго отвела взгляд. — Я даже встала, подошла к дереву. Помню, одной рукой держалась за ствол, а другую положила себе на живот. Меня тошнило. Потом усмехнулась — уже с тем спокойным недоумением над собою, которое приходит лишь спустя время. — Позже мне даже стало смешно от собственного порыва. Но тогда… тогда мне вдруг показалось, что я отвратительна. Она замолчала. — Что я стала женщиной, которая продаёт себя и покупает других людей. И что всё это уже не необходимость, а что-то гораздо хуже. Маргарита опустила глаза на стакан. — И я отправила ему записку. Попросила приехать. Свифт, сидевший напротив, ничего не сказал; только отвёл взгляд в сторону, будто уже заранее угадывал, куда приведёт этот рассказ. — Он приехал через несколько дней, — продолжала Маргарита. — Как раз тогда ко мне должен был приехать брат. Я ждала его в саду и от скуки рисовала. На губах её мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Я рисовала вишню и сказала доктору: «Я рисую её, но мне кажется, что этого недостаточно». Она подняла взгляд на мужчин. — И прибавила: «Я не могу передать её запах, а мне бы очень хотелось». Хендерсон поднял брови. — И что же этот ваш доктор? — Он посмотрел на меня так, будто услышал вещь странную, — сказала Маргарита. — И ответил: «Никогда не думал, что вишня пахнет как-то особенно и что это стоит запоминать». Хендерсон фыркнул коротким смешком. — Ну, похоже, он тоже был болван. И тотчас прибавил уже с искренним удивлением: — Вишня — это же прекрасно, мадам. Вы ведь пьёте сейчас отвар? Там вишнёвые веточки. Мои, между прочим. Свифт скосил на него взгляд. Паркер, несмотря на тяжесть разговора, тоже невольно усмехнулся. Маргарита покачала головой. — Нет, месье, — сказала она Хендерсону, — мне кажется, он вовсе не был болван. И, словно вновь увидев тот день, продолжала: — Он подошёл к дереву, сорвал веточку с несколькими цветками и сказал: «Они скоро отцветут. Нужно торопиться». Она задержалась взглядом где-то поверх свечей. — Потом понюхал эти цветы, покрутил веточку в пальцах и вдруг сказал: «Правда… пахнет действительно слишком хорошо». Маргарита чуть улыбнулась. — А потом прибавил: «Вероятно, я каждый день чувствую слишком много настоек, уксуса и крови». Ненадолго умолкла. — И после этого… заправил мне веточку вишни в волосы. Свифт поднял взгляд. Хендерсон перестал крутить стакан в руке. — И сказал: «Ну вот. Теперь и вы благоухаете, как этот сад». Маргарита отвела глаза. — Я, признаться, не знала, что на это отвечать. Потом чуть усмехнулась. — Но меня спас брат. — И что же? — спросил Хендерсон. — Да ничего, — сказала она. — Явился Лука и объявил, что хватит мне сидеть в саду. На лице её впервые за долгое время мелькнуло что-то живое. — Сказал: «Довольно, Маргарита, пойдём стрелять». Хендерсон уже откровенно улыбался. — Вот это уже дело. — Доктор посмотрел на нас и сказал: «Ну вот, мадам, вам и нашлось прекрасное занятие. Будете пахнуть не только садом, но и порохом». — И что вы ответили? — спросил Паркер. Маргарита повернулась к нему. — Я сказала: «А вы, доктор? Вы предпочитаете уксус и гнойные раны? Или тоже можете позволить себе испачкать пальцы порохом?» Хендерсон тихо рассмеялся. — И что? — Он ответил: «Признаюсь, я не большой любитель подобных занятий. Но компанию вам составлю». Маргарита ненадолго замолчала, затем продолжила, в голосе её впервые за весь рассказ появилась почти забытая лёгкость. — И мы с братом и доктором потом ещё полдня стреляли до самых сумерек. Пока уже перестали различать предметы. — По чему? — спросил Хендерсон. — По чему угодно, — сказала она. — По бутылкам, по веткам, по птицам… брат находил цели одну нелепее другой. Потом улыбнулась уже открыто. — А после меня посадили на лошадь. Хендерсон заинтересованно поднял голову. — И как? — По-мужски, — ответила она. — Мне всегда так было удобнее. Паркер невольно посмотрел на неё внимательнее. — И мы даже стреляли верхом. Она взяла стакан. — И, должна признаться, вышло весьма недурно.