Часть 36 - Hagel

XXVVII. В тот день господин Фрунзе принимал студентов. В длинной прохладной комнате, окна которой выходили во внутренний двор госпиталя, воздух был тяжёл от запаха спиртов, уксуса, воска и травяных настоев. На столе под высоким окном лежал молодой солдат; рубаха его была разрезана, обнажая бок, где тянулась неровная рана — уже очищенная, но всё ещё воспалённая по краям. Несколько молодых врачей стояли полукругом, слушая внимательно и с тем почтительным напряжением, какое испытывают люди, ещё не привыкшие к крови, но уже вынужденные смотреть на неё ежедневно. Фрунзе, в тёмном жилете, поверх которого был надет плотный полотняный фартук, запачканный кровью и травами, стоял у стола. Рукава камзола были подвернуты почти до локтей. — Нет, господа, — говорил он по-немецки, не повышая голоса и удерживая иглу двумя пальцами с удивительной точностью, — если вы стянете ткани сильнее, здесь начнётся воспаление. Человека нельзя сшивать, как рваный рукав. У тела есть собственное упрямство, и оно не любит насилия. Он наклонился ближе, показал, как должна ложиться нить. — Вот так. Видите? Кожа должна встретиться, а не быть задушенной. Один из студентов торопливо кивнул. Другой что-то записывал. И именно в эту минуту дверь отворилась. На пороге появился молодой человек — высокий, стройный, в дорожном платье хорошего сукна, слишком дорогом для обычного офицера и слишком свободном для придворного. Чёрные волнистые волосы были собраны назад и припудрены; под рукой он держал треуголку. На камзоле серебрились пуговицы, а светлая перевязь шпаги пересекала грудь с той непринуждённой аккуратностью, какая бывает у молодых дворян, привыкших к хорошему обществу. Он остановился, оглядел комнату и, заметив Фрунзе, произнёс по-немецки: — Прошу прощения. Несколько студентов обернулись. Фрунзе, склонившийся над раной, увидел появившуюся фигуру мужчины у двери и не глядя бросил: - Кто позволил вам сюда войти? Затем поднял голову. Сначала — с явным раздражением человека, которому помешали посреди работы. Потом взгляд его остановился. Он узнал. И раздражение исчезло так быстро, что этого почти нельзя было заметить. — Подождите меня в соседнем кабинете, — произнёс он спокойно. — Я выйду через несколько минут. Лука чуть кивнул. Без лишних слов повернулся и вышел. Смежная комната была значительно тише. Здесь стояли шкафы с книгами, большой письменный стол, несколько кресел и у стены — анатомические рисунки, приколотые к деревянным щитам. Лука сел, положив треуголку рядом, вытянул ноги и некоторое время просто смотрел в окно, словно и сам ещё не решил, зачем приехал. Минут через пятнадцать дверь отворилась. Фрунзе вошёл уже без фартука, однако рукава всё ещё оставались подвернутыми, а на манжетах виднелись тёмные следы крови. — Раз уж вы здесь, — сказал он, — окажите мне услугу. Полейте на руки. Он подошёл к умывальному столику. — Мой помощник сейчас занят. Лука поднялся, взял кувшин. Вода тонкой струёй потекла на руки врача. Фрунзе тщательно отмывал пальцы, затем ладони, потом — почти до локтей, как человек, привыкший смывать с себя чужую боль прежде, чем сесть за разговор. — Хорошо, — произнёс он наконец, вытирая руки полотенцем. — Я слушаю вас. Он посмотрел на Луку внимательно. — Вас прислала ваша сестра? — Нет, — ответил Лука. — Я приехал сам. Фрунзе положил полотенце. Некоторое время смотрел на него, будто уже заранее догадывался, что разговор окажется неприятным. — Тогда не тяните, — сказал он спокойно. — Что вас привело? Лука отвёл взгляд к окну. Потом снова посмотрел на него. — Я хочу пригласить вас к нам. Он помолчал, ладони руки у лица, глядя внимательно на Фрунзе. — Послезавтра вечером. На ужин. Фрунзе ничего не ответил сразу. Лишь поставил коричневый флакон обратно на стол. — Боюсь, это невозможно, — произнёс он. — По вечерам у меня почти всегда визиты. Я редко принимаю подобные приглашения. — Всё же я прошу вас прийти. Фрунзе поднял глаза. — Для кого это важно? — Для меня. И уже прямо: — Вы придёте? Фрунзе покачал головой. — Нет. Тогда Лука чуть выпрямился. — Вы очень много сделали для мадам. Считайте это приглашение семейной благодарностью. Всё же я настаиваю, чтобы вы пришли. Мы пообедаем, а потом поиграет в пике. Вы ведь играете в карты или всё время режете? Лука окинул взгляд интерьер комнаты, его взгляд задержался на шкафу с металлическим подносом и инструментами. Затем он откинул голову назад, встряхнул кисти рук, давая ровно лечь кружеву, внось сложил кисти рук у лица и произнес небрежно: - Стрелять вы умеете, я видел, хоть и утверждали, что не переносите порох. Похоже, вам ничто человеческое не чуждо, хоть вы это и пытаетесь скрыть. Тень иронии мелькнула во взгляде врача. — Какая наблюдательность, молодой человек. Да, мне ничто не чуждо и в иных обстоятельствах я бы выставил вас отсюда. Но учитывая, кто вы... Фрунзе вздохнул коротко, быстро провел глазами по фигуре молодого мужчины и добавил: - Так вы настаиваете? — Да. — Ну что ж. Он снова взял со стола коричневый пузырек, откупорил, медленно растёр между ладонями ароматную жидкость. — Хорошо. Я приеду. И, помедлив: — Но предупреждаю вас заранее: я скажу моему слуге, куда направляюсь. В любой момент за мной могут прислать — на роды, на приступ, на лихорадку. Так что не рассчитывайте, что я останусь до конца вечера или доиграю партию. Лука смотрел на него уже иначе, он склонил голову вперед и смотрел на врача из-под черных бровей. Он проговорил негромко: — А мне показалось, вы как раз тот человек, который привык доигрывать партию до конца и не выходит из неё тогда, когда ему удобно. Фрунзе посмотрел на него долго. Он громко поставил коричневый стеклянный пузырек на металлический поднос, раздался неприятный звук. Фрунзе вздохнул, растер остатки ароматной жидкости по рукам до локтей, затем закатил манжеты еще выше, оперся о стол позади него и сложил руки на груди. Лука оценивающе смотрел на фигуру врача, на крепкие руки, широкие плечи, на открытую шею, на светлую кожу лица и темные каштановые волнистые волосы, небрежно собранные в хвост. Фрунзе встретил этот взгляд, он смотрел на молодого дворянина долго и тяжело, пока тот наконец не поднял брови и не перевел свой взгляд на окно, затем Фрунзе сказал: — Не очень хорошее начало, молодой человек. Лука опустил взгляд на треуголку у него на коленях. — Начало было уже очень давно. Не так ведь, доктор? И, помолчав: — Я только не сразу уследил, когда именно. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь доносившимся эхо шагов из каменного коридора и таявшими голосами уходивших молодых врачей. — Наверное, ещё тогда, когда вы ездили к ней в дом де Валуа. Фрунзе ничего не ответил. Он отошел от стола, подошел к стене, у которой стоял столик с миской с водой. Снял с крючка полотенце. Медленно вытер руки ещё раз, хотя они уже были чисты. Потом наконец произнёс: — Хорошо. Поднял глаза на дворянина. — Я приеду. XXVIII. XXVIII. Вечер, начавшийся с ужина, сам не заметил, как превратился в одну из тех тёплых, беспечных часов, которые впоследствии вспоминаются с неожиданной ясностью — не потому, что в них случилось нечто важное, а именно потому, что тогда ещё ничего дурного не предвещало себя. Слуги давно убрали блюда; запах жаркого, тёплого хлеба и вина постепенно растворился в воздухе, уступив место более тонкому вечернему запаху сада, который тянуло через раскрытую дверь: влажная земля, молодая листва, что-то цветущее, ещё не успевшее отцвести после весны. Они перешли в небольшую комнату на первом этаже, куда Лука любил уходить после ужина — не совсем гостиную и не кабинет, а скорее место, где можно было, не соблюдая слишком уж ревностно приличия, сидеть до глубокой ночи, вытянув ноги, споря, смеясь и не думая особенно о том, что скажут слуги. Окна выходили в сад; одна из створок была раскрыта настежь, и белая занавесь время от времени лениво шевелилась от тёплого воздуха. Где-то снаружи тихо стрекотало, в глубине сада иногда отзывался поздний дрозд. Лука, очевидно пребывавший в превосходнейшем расположении духа, успел уже расстегнуть верхние пуговицы камзола, небрежно бросить кружевные манжеты чуть выше запястий и теперь сидел, закинув ногу на низкий столик с той совершенной, врождённой непринуждённостью человека, которому с детства внушали хорошие манеры, но который пользовался ими исключительно тогда, когда сам того хотел. — Господин доктор, — произнёс он наконец, с выражением необычайной доверительности, подливая вина сперва себе, затем Фрунзе, — раз уж вы, против воли, стали почти домашним человеком, признаюсь вам в одном преступлении. Фрунзе, сидевший напротив, поднял на него взгляд поверх бокала. — Боюсь предположить масштабы бедствия. — О, бедствие весьма приятное, — отозвался Лука и совершенно бессовестно улыбнулся. — У меня роман с мадмуазель де Брийон. Маргарита, до того молча смотревшая в окно, повернула голову. — Лука. — Что «Лука»? — отозвался тот невиннейшим тоном. — Мы взрослые люди. И доктор, полагаю, видел вещи похуже. Тут он подался чуть вперёд и, понизив голос с той театральной заговорщической интонацией, которая, вероятно, выводила из терпения половину его знакомых, произнёс: — Скажем так… мы несколько раз были немного несдержанны. Не могли бы вы прописать мадмуазель что-нибудь… чтобы избежать последствий? Он произнёс последнее с такой невозмутимой серьёзностью, что на мгновение трудно было решить, шутит ли он. Маргарита тихо фыркнула, опустив глаза в бокал. — За мадмуазель дают хорошее наследство, — проговорила она лениво. — Подружись лучше с её отцом. У тебя, прости Господи, ничего нет за душой. Она пожала плечами. — Впрочем… пока моё имя ещё окончательно не забыли при дворе, возможно, и это можно использовать. Лука медленно повернул к ней голову. — Ах. В этом коротком «ах» уже слышалось начало насмешки. — Марго, — произнёс он почти ласково, — ты что же… всерьёз надеешься долго удерживать позиции возле Его Величества? Не лучше ли тебе всё-таки устроить выгодный брак? Маргарита некоторое время смотрела на него спокойно. Потом уголок её губ едва заметно дрогнул. — Ты не знаешь. Она поднялась, расправила складки плятья и поставила руки на талию. — Я покажу тебе. И, не объясняя более ничего, вышла. Лука проводил её взглядом, дождался, пока шаги стихнут на лестнице, после чего медленно повернулся к Фрунзе. Несколько секунд он смотрел на него с выражением почти исследовательским. Потом вдруг сказал: — А вы ведь всё-таки войдёте в наш семейный круг. Фрунзе нахмурился. — Боюсь, это зависит не от меня. — Напротив, — возразил Лука с неожиданной серьёзностью. — Вы уже знаете слишком много. Он поднял бокал. — Вы знаете наши позоры. Наши болезни. Наши глупости. И вдруг, словно мысль пришла ему только что, оживился: — Вы могли бы занять место… Он задумался. Потом внезапно подскочил с кресла. — Нашего дяди, например! Сделал неопределённый жест рукой. — Бедный батюшка был бы рад. Лука расхохотался и, не удержавшись, продолжил уже откровенно дразнясь: — Или даже старшего брата. Он остановился перед Фрунзе. — Вам сколько лет, доктор? — Тридцать восемь. Лука присвистнул. — Много, господин Фрунзе. Покачал головой с преувеличенной печалью. — Разве что если наш покойный батюшка успел в молодости завести роман с какой-нибудь очаровательной немкой. Ненадолго задумался. — Впрочем… Поднял палец и рассмотрел вдруг свою кисть. — Иногда мне и правда кажется, что так и было. Фрунзе устало потёр переносицу. — Господин Лука… — Нет, послушайте, — продолжал тот совершенно серьёзно. — Иначе как объяснить эту странную любовь нашей семьи ко всему прусскому? Язык, учителя, которые вбивали нам в голову der, die, das… медицина… Тут он кивнул куда-то в сторону двери. — Которая, признаюсь, гораздо сильнее передалась моей сестре. Фрунзе наконец произнёс тем тоном, который обычно предшествовал врачебному выговору: — Вы достаточно выпили на сегодня, молодой человек. Лука даже не подумал обидеться, а напротив — рассмеялся. — Я же говорю: вы можете быть полезны. И тут, неожиданно перегнувшись через стол, опёрся локтем о край и внимательно посмотрел на врача. Улыбка его сделалась иной — всё ещё весёлой, но уже с тем опасным оттенком, после которого невозможно было понять, где кончается шутка. Он медленно поднял руку, вновь рассматривая собственную кисть. — Она будет рожать детей от богатых мужей, — произнёс он почти задумчиво. — А вы будете помогать ей рожать от тех, от кого ей приятно. Он ненадолго замолчал, затем поднял глаза. — Вы ведь умеете так? И тут же, не дожидаясь ответа: — Разумеется, ваши старания будут вознаграждены. Голова его чуть склонилась набок. — Она ведь вам уже заплатила за молчание? Ах, бросьте вы, я прекрасно помню, что творилось в доме у Де Валуа. Фрунзе некоторое время смотрел на него. Потом спокойно взял бокал. — Не только она. Несколько секунд Лука молчал. Потом вдруг искренне расхохотался, почти с восхищением глядя на Фрунзе. — Вы мне уже нравитесь, господин доктор. **************************************************** Слова эти прозвучали с тем весёлым, почти неприличным одобрением, которое появляется у людей избалованных, рано привыкших наблюдать чужие слабости и потому особенно ценящих в собеседнике отсутствие ханжества. Лука ещё смеялся, когда за дверью послышались шаги. Маргарита вернулась не сразу. Некоторое время в соседней комнате что-то негромко переставляли; звякнула крышка шкатулки, затем другая. Наконец дверь распахнулась, и она появилась на пороге с таким выражением лица, какое бываeт у человека, заранее знающего, что сейчас произведёт впечатление, но делающего вид, будто вовсе не придаёт этому значения. В руках у неё была длинная бархатная коробка. — Так, — произнесла она, останавливаясь возле стола. — Раз уж вы решили обсуждать моё будущее, позвольте мне всё же внести некоторые уточнения. Лука немедленно оживился. — О, начинается. — Именно. Она положила коробку на стол, раскрыла её и без особенного почтения — почти рассеянно — повернула к брату. Несколько мгновений в комнате было тихо. Даже Фрунзе невольно задержал взгляд. При свете свечей бриллианты действительно казались почти холодными; не сияющими — именно холодными, будто в оправе лежали кусочки застывшего света. Тонкая работа, слишком дорогая даже для хорошего дома, слишком откровенно королевская. Лука тихо присвистнул. — Господи помилуй. Наклонился ближе. — Это что же… Его Величество решил окончательно превратить тебя в новогоднюю ёлку? — Не преувеличивай. — Марго, здесь половина Франции. Она спокойно взяла колье двумя пальцами. — Я лишь хотела напомнить тебе, что пока ещё не нахожусь в столь плачевном положении, как ты воображаешь. — Положение? — Лука рассмеялся. — Сестра моя, тебя выгнали с треском, ты сидишь у сестры, доктор наблюдает тебя как тяжёлую пациентку, а ты всё ещё рассуждаешь о положении. Маргарита некоторое время смотрела на него. Потом, с той тихой хитрецой, которая появлялась у неё особенно невыносимо именно тогда, когда она собиралась сказать что-нибудь заведомо раздражающее, произнесла: — Меня не выгнали. — Ах нет? — Нет. Она осторожно уложила колье обратно. — Я просто временно отсутствую, поправляя здоровье. Лука посмотрел на неё долгим взглядом. Потом откинулся назад и вдруг расхохотался уже совершенно искренне. — Господи, доктор, вы только посмотрите на это создание. Повернулся к Фрунзе. — Она ведь правда вернётся. И уже к сестре: — Марго, ты вдохновилась мадам де Помпадур и вообразила, будто сможешь годами держать старого развратника в хорошем расположении духа? — Во-первых, — отозвалась она спокойно, — он вовсе не старый. — Господи. — Во-вторых, ты недооцениваешь человеческую привязанность. — О нет, — Лука потянулся за бутылкой. — Напротив. Я слишком хорошо знаю тебя. Вино плеснуло в стакан. — Ты всегда хочешь невозможного. Маргарита коснулась серьги в левом ухе и лениво покрутила её в пальцах. — А ты всегда слишком быстро сдаёшься. — Прекрати, дорогая. Я меняю позиции. — Вот так ты называешь глупости, которые ты устраиваешь с завидной регулярностью. — И это тоже. Некоторое время он смотрел на сестру с выражением странным — одновременно насмешливым и необыкновенно тёплым. — Впрочем, — Лука вновь повернулся к Фрунзе, — если Марго всё же решит возвращаться ко двору, вам придётся быть настороже. Он заговорил с необычайной серьёзностью, отчего сказанное сделалось только смешнее. — Её невозможно выпускать одну. — Лука. — Нет, я говорю совершенно честно. Взгляд его скользнул к сестре. — Она молчит, молчит, смотрит так, будто вообще не слушает… а потом внезапно выясняется, что она уже что-то задумала, кому-то соврала, кого-то обокрала, кого-то очаровала, а кому-то сломала жизнь. Маргарита тихо рассмеялась. — Ты преувеличиваешь. — Разве? Он ненадолго задумался. — Доктор, она хотя бы уже призналась вам, сколько неприятностей умеет производить в одночасье? — Лука. — Что? — Я тебя предупреждаю. — И вот это, — Лука указал на неё рукой, — именно тот тон, после которого приличный человек должен начать бояться. Маргарита ничего не ответила, только подошла ближе, остановилась возле его кресла. И, не говоря ни слова, неожиданно взяла бокал прямо у него из руки, отпила вина и спокойно произнесла: — А теперь замолчи. Лука молча смотрел на неё и вдруг расхохотался так, что едва не пролил вино. — Господин доктор, — выговорил он наконец сквозь смех, — я ведь говорил вам. Волосы на голове ещё встанут. **************************************************** Лука всё ещё посмеивался, хотя смех уже начал понемногу уступать тому приятному, тёплому состоянию, в которое люди впадают поздним вечером, когда хорошее вино, знакомые лица и чувство безопасности делают всякую мысль чуть легче и чуть опаснее одновременно. Он отпил ещё, покрутил бокал в пальцах, потом вдруг бросил на Фрунзе внимательный взгляд — уже не шутливый, а оценивающий, почти деловой. — А ведь вы будете очень полезны, — произнёс он неожиданно. — Вы знали об этом? Фрунзе посмотрел на него поверх стакана. — В каком смысле? Лука не ответил сразу. Только лениво указал двумя пальцами на открытую шкатулку с бриллиантами, всё ещё лежавшую на столе, где камни ловили отсвет свечей и казались почти холодными. — В самом прямом. Фрунзе перевёл взгляд на украшения, потом снова на Луку. — Да, — ответил он после короткой паузы. Лука на мгновение замолчал. Потом медленно допил вино до конца, не торопясь, с каким-то театральным удовольствием, словно заранее знал, что следующая мысль покажется ему особенно удачной. — Прекрасно. Поставив бокал, он подошёл ближе. Маргарита, наблюдавшая за братом уже с тем выражением, которое ясно говорило: сейчас начнётся очередная глупость, даже не попыталась вмешаться. Лука тем временем взял Фрунзе за руку — совершенно бесцеремонно, как позволил бы себе разве что брат дома, давно забывший о приличиях. Поднял его кисть чуть выше, рассматривая с неожиданной серьёзностью. — Очень полезный человек, — задумчиво проговорил он. — Посмотрите только, какие руки. Наклонил голову. — Дорогая… Посмотрел на Маргариту. — Ты ему заплатила? На лице Маргариты появилось выражение почти страдальческое. — Лука… — Нет, подожди. Он уже заранее поднял ладонь, словно предупреждая любые возражения. И даже поморщился, предчувствуя ответ. — Марго, милая, только не начинай оправдываться. Голос его сделался неожиданно серьёзным. — Мужчинам нужно платить. Он чуть качнул рукой, всё ещё удерживая кисть Фрунзе. — И ты это прекрасно знаешь. Потом добавил, уже тише: — Особенно если мужчина знает слишком много. Маргарита закрыла глаза на мгновение. — Ах, Лука, прекрати. И уже мягче: — Отпусти господина Фрунзе. Ты его смущаешь. Лука искренне удивился. — Разве? — Да. Она подошла ближе, взяла брата за локоть. — У господина Фрунзе немецкая протестантская мораль. На губах её появилась едва заметная хитрая улыбка. — Он сочтёт тебя чрезмерно вольным. — Я уже сочёл, — сухо заметил Фрунзе. И впервые за весь вечер на лице его мелькнуло что-то похожее на усталую иронию. — Причём довольно давно. Лука внимательно смотрел на Фрунзе. А потом вдруг рассмеялся коротко и совершенно искренне. — Вот видишь? — обратился он к сестре. — А ты говоришь — протестант. Фрунзе медленно высвободил руку. Некоторое время смотрел на обоих — так, как врач иногда смотрит на пациентов, которых уже невозможно ни исправить, ни убедить, но которых почему-то всё же начинаешь любить против собственной воли. Потом глубоко вздохнул. — Мадам. Месье. Он перевёл взгляд на окно. — Уже довольно поздно. Затем, чуть помедлив, доктор добавил: — Полагаю, мне пора оставить вас. Завтра утром я должен быть у Его Величества. Маргарита уже собиралась что-то сказать, но Лука оказался быстрее. — Что? Он уставился на него почти с возмущением. — Месье, да вы что. И прежде чем Фрунзе успел ответить, оказался прямо перед дверью, закрывая ее собой. — Нет. Он покачал головой. — Мы ещё даже не дошли до приличной части вечера. Потом вдруг оживился, словно вспомнил что-то особенно важное. — Господи. Повернулся к сестре. — Марго! Мы ведь даже не играли. Домашний музыкальный инструмент здесь был, разумеется, не лютней — слишком старомодно уже для хорошего французского дома конца 1750-х, — а клавесином, стоявшим у окна в соседней комнате, обращённой дверью в сад; тёмное дерево корпуса чуть поблёскивало в полусвете, а на крышке всё ещё лежали ноты, оставленные кем-то из домашних. Лука уже смотрел туда. Потом снова на Фрунзе. — Месье. Тон его сделался почти церемонным — и потому ещё более подозрительным. — Прошу вас. Слегка улыбнувшись, он добавил: — Неужели вы собираетесь уйти прежде, чем услышите, как моя сестра играет? Это было бы почти оскорбительно. Лука немного подумал, прежде чем продолжить. — Или, быть может, споёте нам что-нибудь немецкое? Маргарита негромко рассмеялась. — Лука, господин Фрунзе сейчас окончательно сбежит. — Не сбежит. Он посмотрел на врача с неожиданной уверенностью. — Вы ведь уже почти свой человек. Разве нет, месье? **************************************************** Они перешли к инструменту. Лука сел, расправил полы камзола, перекинул страницу в тетради с нотами, задержал взгляд на Фрунзе, потом на Маргарите и, будто решив что-то для себя, положил руки на клавиши. — Доктор, сейчас вы многое поймёте об этой семье. Маргарита тихо усмехнулась и осталась стоять рядом. Он начал играть сразу, без подготовки, легко и уверенно, будто сел за инструмент, от которого вставал только утром. Мелодия была живая, с тем упрямым французским озорством, которое уже заранее обещало какую-нибудь непристойность. Лука запел. Сначала всё шло вполне благопристойно. Офицер, дорога, трактир, хорошенькая женщина, обещания вернуться, вино, лошади, пыль на сапогах. Фрунзе даже начал слушать внимательно, пытаясь разобрать знакомые слова. Потом в конце куплета Лука вдруг, не меняя ни лица, ни голоса, свернул совсем в другую сторону. Рифма осталась прежней, а вот песня — уже нет. Фрунзе медленно повернул голову к Маргарите. Та смотрела на брата совершенно спокойно. Когда пошли особенно неприличные строчки, по её лицу только разошлась улыбка, и она начала постукивать пальцем по дереву инструмента в такт. — Лука, — произнесла она. — Что? — он даже головы не повернул. — Это народное. Она только покачала головой, взяла второй стул от стола и подсела рядом. — Подвиньтесь, месье. — Ах, наконец-то человек с воспитанием. Она слегка толкнула его плечом, положила руки на клавиши, и они начали играть в две руки. Получалось хорошо, хотя пару раз они всё же сбились. Лука намеренно ускорял темп, Маргарита возвращала его обратно, один раз ударила его локтем, когда он опять вставил особенно бессовестную строчку, а он только усмехнулся и повторил припев ещё раз. Потом ещё раз. И ещё. На последнем повторе Маргарита вдруг ударила по клавишам всей ладонью, от этого раздался тяжёлый, беспорядочный аккорд. Она рассмеялась, прикрыла рот рукой, потом встала, всё ещё смеясь, опёрлась одной рукой о край инструмента, другой взялась за живот и несколько секунд просто пыталась отдышаться. — Видите, доктор, — сказала она наконец, — я всю жизнь спрашивала себя, откуда он этого набрался. — Париж, трактиры, дурная компания, — отозвался Лука. — Всё лучшее сразу. Потом Маргарита повернулась к Фрунзе. — А вы умеете играть? В этот момент в дверях появился камердинер. Он остановился у порога, дождался, пока Лука поднимет голову, и только после этого произнёс: — Месье да Савиньи. Прошу прощения за поздний час, но приехал господин Ламбер. Он говорит, что должен увидеть вас сегодня. Лука коротко выдохнул и закрыл глаза. — Господи. Только не Ламбер. — Он привёз бумаги из Руана и письмо, которое, по его словам, нельзя оставлять до утра. Лука поднялся так, будто его вытащили из хорошего вечера за шиворот. — Если это опять про арендаторов, я кого-нибудь вызову на дуэль и убью. Он взял перчатки со стула, посмотрел на Маргариту: — Не успей без меня окончательно развратить доктора. — Боюсь, ты уже всё сделал сам, — спокойно ответила она. **************************************************** Через несколько минут Лука вернулся. Дело, как выяснилось, и правда оказалось пустяковым. Управляющий привёз бумаги и хотел подпись немедленно, словно до утра Франция бы непременно рухнула. Лука вошёл уже с заметным раздражением, поправляя кружево воротника, и остановился. У клавесина, в свете нескольких свечей на тяжёлом подсвечнике, стояли Фрунзе и Маргарита. Между ними лежала раскрытая тетрадь с песней на итальянском. Они оба наклонились над страницей так близко, что едва не сталкивались плечами. — Нет, вы опять читаете это как немец, — сказала Маргарита. — Здесь мягче. Послушайте. Sospi-ro. — Я и есть немец, мадам, — с достоинством ответил Фрунзе. — Мне уже поздно притворяться итальянцем. — Но вы же говорите r так, будто собираетесь объявить войну. — Потому что это серьёзный язык. — Это язык любви. — Мадам, заверю вас как врач - я знаю об изнанке любви все. Язык любви это болезни и беременности. Маргарита тихо рассмеялась. — Нет, вы опять не туда поставите ударение. Дайте сюда. Она наклонилась ближе к странице, а он тут же попытался читать поверх её голоса, и через секунду они уже оба перебивали друг друга, споря о произношении. Лука молча посмотрел на них, подошёл к креслу, сел, откинулся назад, потом неспешно налил себе вина, пригубил и обратился к сестре и доктору: — Марго, дорогая, почему наш дорогой гость стоит там? Маргарита подняла голову. — А где ему быть? Лука медленно повернул бокал в пальцах, потом поставил его на столик и поднялся. — Господи, какие вы оба беспомощные. Он подошёл к ним, остановился рядом с Фрунзе, посмотрел в тетрадь, будто собирался проверить произношение, потом вместо этого взял Маргариту за руку и легко потянул на себя. — Пригласи его присесть на софу, ma chère. Пусть дорогой доктор, хранитель наших семейных тайн и нашего позора, наконец отдохнёт. Фрунзе распрямил плечи и явно собирался что-то возразить. Лука сразу поднял ладонь. — Нет. Я не приемлю возражений. Потом покосился на сестру. — Марго, ты ведь платила ему за молчание и за то, чтобы он представил тебя жертвой обстоятельств? Маргарита медленно повернула голову. — Лука. Но он уже продолжал, теперь глядя прямо на Фрунзе: — Я так понимаю, бриллианты от Его Величества — это немного и ваша заслуга, месье? Фрунзе выдохнул, покачал головой и вдруг засмеялся. — Лишь немного. Он перевёл взгляд на Маргариту. — У вашей сестры достаточно талантов, чтобы Его Величество помнил их и ценил. Маргарита несколько секунд смотрела на него, потом подошла ближе и остановилась рядом, почти плечом к плечу. — Месье доктор вернул мне то, что я дала ему за его преданность нам. Лука, совершенно невозмутимый, сделал ещё глоток вина. — Ma chère Марго, давай то, что вернуть невозможно. В комнате повисла тишина. Настолько упрямая, что стало слышно, как потрескивает фитиль свечи. Фрунзе замер, Маргарита же несколько секунд смотрела на брата и вдруг громко рассмеялась. Лука сразу же прыснул следом, поперхнулся вином, часть попала на кружево воротника, и он с выражением усталого раздражения посмотрел на испорченную ткань. — Великолепно, — пробормотал он. — Меня убили собственным остроумием. Маргарита повернулась к Фрунзе. — Вы ведь не приняли его слова всерьёз, месье доктор? Она легко стряхнула что-то с его плеча, наклонилась чуть ближе и сказала уже тише, почти как сообщница: — Не переживайте так. Потом она выпрямилась, шагнула в сторону и добавила: — Пойдёмте. Здесь слишком душно. Она первой направилась к двери. Лука поднялся следом, взял бокал и, проходя мимо Фрунзе, слегка задел его плечом. — Доктор, вы слишком порядочный человек для этого дома. Фрунзе улыбнулся, покачал головой, ещё секунду постоял у клавесина и посмотрел им вслед. Потом всё же пошёл за ними в сад, где уже сгущались сумерки. **************************************************** Сад встретил их влажной тишиной, той особенной тишиной позднего вечера, когда листья уже перестают шевелиться от ветра и будто ждут чего-то, а воздух становится плотнее, тяжелее, и в нём начинает угадываться близкая вода. Маргарита остановилась между деревьями, чуть запрокинув голову, словно прислушивалась, и Фрунзе невольно задержался рядом, не сразу понимая, зачем они вышли и почему всё вдруг стало таким странно спокойным после смеха, музыки и бесконечных острот Луки. Через несколько минут дверь дома снова открылась. Лука появился на пороге, некоторое время просто стоял в полосе тёплого света, глядя в темноту сада, потом легко оттолкнулся кистью от деревянной ручки, сошёл с крыльца и направился к ним, будто продолжал разговор, который и не думал прерываться. — Пахнет дождём, — сказал он, поднимая голову. Он вытянул перед собой руку, медленно повернул ладонь, и кружево манжеты мягко раскрылось в темноте. Несколько холодных капель почти сразу упали на кожу. — Да, дождь, — произнёс он уже с каким-то неожиданным удовольствием, почти радостно. И, будто этого было достаточно, чтобы принять решение, сразу развернулся обратно к дому. Вернулся он быстро, уже с бутылкой вина в руке. Подойдя ближе, Лука без всякой церемонии отпил прямо из горлышка, потом протянул бутылку Фрунзе. Доктор взял её, всё ещё с некоторой осторожностью посмотрел на хозяина дома, но Лука только сделал короткий жест пальцами, который ясно означал: пейте уже. Фрунзе всё же отпил. Когда он перевёл взгляд на Маргариту и протянул бутылку ей, она улыбнулась одними глазами, подошла ближе, взяла её спокойно, словно это был старый, давно понятный ритуал, сделала несколько глотков и вернула вино обратно. Потом, помедлив совсем немного, подошла к Фрунзе ещё на пару шагов, так что теперь ей пришлось чуть поднять голову, чтобы смотреть ему в лицо. — Месье, — сказала она тихо, — там, за деревьями, река. Мы сейчас с братом уйдём туда. Вы с нами? Фрунзе слегка нахмурился. — О чём вы, мадам? Маргарита ненадолго посмотрела в сторону Луки, потом снова на доктора, но теперь её взгляд остановился где-то чуть ниже, на его плече, словно так говорить было легче. — Один раз мой брат серьёзно повздорил с одним месье, который решил, что мы слишком близки. Не так, как полагается брату и сестре. Фрунзе внимательно смотрел на неё в полумраке, не перебивая. Она сделала ещё полшага ближе и продолжила уже почти вполголоса: — Так вот… я хочу, чтобы вы видели, что это не так. Лука в это время уже стоял чуть поодаль и, будто вовсе не участвуя в разговоре, спокойно снимал камзол. Тяжёлая ткань легла на низкую ветку дерева, словно он проделывал это здесь уже десятки раз. Фрунзе перевёл взгляд на него, потом снова на Маргариту. — Он пойдёт в воду, — сказала она. — Я, возможно, тоже. И после короткой паузы добавила совсем тихо: — Вы поможете мне избавиться от этого? Она повернулась к нему спиной. В полумраке садовых деревьев её силуэт казался почти неясным, только свет из окна едва касался линии плеч и светлого воротника. Она чуть сдвинула плечи вперёд, словно давая понять, о чём просит, а потом посмотрела через плечо в его сторону, ожидая ответа со спокойствием, от которого Фрунзе лишь неловко поёжился и на мгновение собрал руки за спиной. **************************************************** Фрунзе тяжело вздохнул. Несколько секунд он просто смотрел на Маргариту, словно пытался решить, где заканчивается разумное участие врача и начинается что-то совершенно невозможное, потом всё же произнёс по-немецки, спокойно и даже с лёгкой усталостью: — Gnädige Frau, das Wasser ist noch kalt. Sie holen sich eine Entzündung. (Мадам, вода ещё холодная. Вы подхватите воспаление.) Она повернула голову. — Вы достаточно невыносимы. Потом она присела, взяла бутылку с травы, отпила и, глядя на него через плечо, спросила почти с любопытством: — Вы мне запрещаете? По какому праву? — По праву врача. Маргарита посмотрела на него внимательнее, сделала ещё глоток. — Тогда как врач, — сказала она уже тише, — дайте мне возможность дышать. Она отвернулась, оставляя ему видеть только спину. Фрунзе задержал взгляд на её плечах, потом всё же подошёл ближе и с той осторожностью, с какой врач касается чужой боли, начал искать шнуровку. Пальцы сначала слегка запутались в лентах. Маргарита терпеливо стояла неподвижно. — Нет, ниже, — сказала она негромко. — Вы сейчас развяжете совсем не то. Он коротко выдохнул сквозь нос, явно недовольный собой, и наконец нашёл нужную ленту. Ткань постепенно ослабла. Плечи Маргариты едва заметно опустились. — Кидайте на траву, — сказала она, бросив на него быстрый взгляд через плечо. Когда верхнее платье оказалось рядом с деревом, а шнуровка была распущена, Фрунзе уже пытался понять, где держатся остальные завязки, явно ощущая себя человеком, попавшим в абсурдную ситуацию, которую невозможно было бы объяснить ни одному знакомому в Берлине. В этот момент рядом возник Лука. Он появился почти бесшумно, уже без камзола, с распахнутым воротом рубашки, поднял с травы бутылку, протянул её Фрунзе и, будто продолжая какую-то внутреннюю мысль, продекламировал с ленивой насмешкой: — Carpe diem, quam minimum credula postero. Пользуйся днём сегодняшним, доктор, и поменьше доверяй завтрашнему. Фрунзе всё же отпил, вернул бутылку. Лука сразу приложился к горлышку сам, а потом, небрежно махнув рукой в сторону реки, вдруг снова запел ту самую непристойную песню, только теперь уже ещё громче и с таким видом, будто весь сад обязан был её слушать. Маргарита рассмеялась. К этому времени на ней уже оставалась только светлая нижняя юбка и белая рубашка, мягко выделявшаяся в сумерках. Она отошла от Фрунзе на несколько шагов и, обернувшись, сказала: — Ну что же вы встали, как соляной столп? — Оставь его, Марго, — донёсся голос Луки уже из полумрака. — Господа Лютер или Кальвин слишком старательно прочистили ему мозги. Они оба рассмеялись. Лука протянул ей руку и уже через мгновение брат и сестра уже побежали между деревьями к тёмной полосе воды, и в просветах между ветвями время от времени мелькало белое полотно её рубашки и его светлая сорочка. Фрунзе покачал головой, постоял так еще немного, глядя в сумерки и белые силуэты у черной поверхности воды. Потом всё же снял камзол, небрежно положил его рядом с её вещами, стянул обувь и быстрым шагом направился следом к реке. ***************************************************** К реке они вышли почти бегом, вернее, выбежали с той беспечной поспешностью, которая бывает у людей, уверенных, что ночь принадлежит только им. Вода впереди казалась чёрной, но там, где ещё удерживался слабый свет неба, её поверхность поблёскивала тусклым серебром, а по берегу лежал влажный запах травы, молодой листвы и речной сырости. Лука первым подошёл к воде, оглянулся через плечо, словно заранее ожидая возражений, и, уже смеясь чему-то своему, сказал: — Всё. Я в воду. Он быстро опустился на траву и ловкими движениями расстегнул застёжки у колен кюлот, стянул чулки, скатав их руками почти не глядя, и бросил рядом. Потом поднялся, одним движением избавился от кюлот, стянул через голову рубашку и, избавившись от всего, побежал к воде. Когда вода коснулась тела, он громко вскрикнул: — Господи, да она ледяная! Маргарита рассмеялась так звонко, что звук разошёлся над водой. — Завтра будем тебя лечить! — Не слышу! — крикнул он в ответ, заходя дальше. Через несколько шагов вода уже доходила ему до груди, потом поднялась выше, почти до подмышек, и он остановился, встряхнув мокрыми волосами. — Лука! — снова крикнула Маргарита. — Ты заболеешь, вода холодная! Он засмеялся и, повернувшись к берегу, прокричал: — Тогда пусть он меня завтра лечит! Скажи доктору, чтобы оставался! Фрунзе покачал головой и перевёл взгляд на Маргариту. — Вы хотя бы в воду не полезете? Она не ответила. Только посмотрела на него тем странным внимательным взглядом, в котором всегда будто скрывалось что-то ещё, а потом медленно пошла к воде. Она шла неторопливо, словно испытывала его терпение, несколько раз оглянулась через плечо, и хотя в сумерках уже трудно было различить выражение её лица, ему показалось, что она едва заметно улыбается. У самой воды Маргарита осторожно вытянула ногу, коснулась поверхности и тут же тихо вскрикнула: — Господи… я же в чулках. Она быстро села прямо на траву, стянула чулки и бросила рядом, после чего слегка приподняла юбки и снова коснулась воды, на этот раз осторожнее. Фрунзе стоял неподалёку, наблюдая за ней с выражением человека, который заранее знает, чем всё закончится, и всё же не может не смотреть. Маргарита подняла юбки чуть выше и стала заходить в воду сначала по щиколотку, потом по икры, причём шла именно туда, где несколько минут назад заходил Лука и где берег, судя по всему, уходил вниз гораздо резче. Он нахмурился. — Мадам, стойте. Она обернулась. Но вместо ответа сделала ещё пару маленьких шагов, теперь уже полубоком, всё ещё глядя на него через плечо. Фрунзе тихо выдохнул, быстро сел на траву, почти сердито стянул чулки, поднялся и зашагал за ней в воду. Догнав её, он осторожно, но крепко взял её за запястье. — Довольно. Назад. — Что же вы себе позволяете? — возмущённо подняла голос Маргарита. Однако он уже вывел её обратно на берег, остановил на сухой траве и сказал тем тоном, который обычно оставлял для пациентов, не желающих слушаться: — Ну хватит, мадам. Наигрались. Всё. Она посмотрела на него совершенно серьёзно. Он даже слегка осёкся, внезапно почувствовав, что сказал это слишком резко, почти приказом. Но в следующее мгновение Маргарита сложила руки впереди, опустив их на юбку, и вдруг громко, заливисто рассмеялась. — Вы что, действительно подумали, что я полезу в воду? Смеясь, она сделала несколько шагов назад и только тогда заметила, что снова зашла в реку, а вода уже коснулась подола. Она резко посмотрела вниз. — Diable… — выдохнула она с досадой. — Всё-таки намочила. Подняв юбку обеими руками, Маргарита выбралась на берег, стянула нижнюю юбку вниз, бросила её на траву и легко переступила через неё, оставшись только в длинной белой рубашке. Потом села прямо на траву, подтянула ноги ближе и подняла голову на Фрунзе. — Ну хоть сидеть вы мне не запрещаете? Он только покачал головой и, уже почти улыбаясь, опустился рядом. Некоторое время они молчали. Маргарита подвинулась чуть ближе и легко коснулась плечом его плеча. — Ну, доктор, — сказала она тихо, — теперь вы видите, какие мы. Он долго ничего не отвечал, глядя вперёд, на воду, где в темноте едва различался Лука, и казалось, будто думает о чём-то своём, далёком и важном. Маргарита повернула голову к нему. Он тоже медленно повернулся. Она вдруг опустила взгляд и осторожно коснулась лбом его плеча, почти невесомо, словно это вышло само собой. И именно в этот миг ему на лоб упала тяжёлая холодная капля. Потом ещё одна. И ещё. Следом что-то маленькое, твёрдое и неожиданно ледяное ударило по щеке. Фрунзе нахмурился, посмотрел вниз и увидел, как на траву падают маленькие белые крупинки. — Hagel, — произнёс он почти изумлённо. — Град. Маргарита подняла голову и тоже посмотрела вниз. Резко потянуло холодным воздухом. Фрунзе уже хотел что-то сказать, но вместо этого посмотрел в сторону воды, где чёрная поверхность реки вдруг стала серой, покрывшись быстрым рисунком от капель. — Ваш брат, — тихо произнёс он. Потом резко поднялся. — Месье Лука! В то же мгновение небо вспыхнуло белым светом, осветив воду, деревья, кусты на другом берегу, и почти сразу над рекой прокатился гром. Маргарита взвизгнула и вскочила на ноги, сразу схватив Фрунзе за руку. Дождь хлынул почти мгновенно. — Где же он? — сказала она, прикрывая ладонью глаза и всматриваясь в темноту. Фрунзе уже сделал шаг к воде, когда новая вспышка молнии осветила реку. Чуть правее того места, где Лука заходил, показалась фигура. Он быстро шёл к берегу, вода стекала по плечам, волосы прилипли ко лбу. Оказавшись рядом, Лука коротко выдохнул: — Бегом в дом! И, даже не дожидаясь ответа, сорвался с места. Маргарита посмотрела на Фрунзе, потянула его за руку. Он почему-то всё ещё стоял. Новая молния вспыхнула прямо над ними. В этом белом свете он увидел её совсем близко: белая рубашка прилипла к плечам, тёмные пряди волос упали на ткань, лицо казалось почти нереальным. Она вдруг быстро шагнула к нему, положила ладони ему на щёки, потянула к себе, и он от неожиданности невольно наклонился. Её губы едва коснулись его губ. Так же быстро она отпустила его, рассмеялась и побежала следом за братом. Фрунзе ещё мгновение стоял под дождём, глядя им вслед, а потом всё-таки сорвался с места и побежал за ними через мокрую траву. ******************************************************* Дверь распахнулась с таким грохотом, будто в дом ввалились люди, пережившие кораблекрушение. Первым внутрь влетел Лука, мокрый насквозь, с волосами, прилипшими ко лбу и шее, совершенно счастливый и совершенно не смущённый ничем на свете. — Великая идея! — объявил он так громко, что, должно быть, его услышали и на кухне. — Абсолютно великая! Маргарита вошла следом, промокшая, с тёмными прядями волос, прилипшими к белой рубашке, и сразу остановилась у двери, потому что Лука вдруг развернулся к ним лицом, поставил руки в бока с видом победителя и, кажется, только теперь вспомнил, в каком именно виде вбежал в дом. Она устало закрыла глаза. — Ради Бога, прикройся. — Мне нечем, — ответил он совершенно серьёзно. Фрунзе, всё ещё стоявший у двери в мокрой рубашке и кюлотах, неожиданно для самого себя молча взял со стола бутылку вина и протянул её Луке. Тот посмотрел сначала на бутылку, потом на него. Поднял брови. Потом с достоинством принял её и без малейшего смущения устроил перед собой так, будто это было совершенно разумное решение. — Этого достаточно, — сказал он с невозмутимым видом. Маргарита тихо прыснула и отвернулась. Лука посмотрел на бутылку, слегка покрутил её в руке, потом перевёл взгляд на Фрунзе. — Я так понимаю, пить из неё вы больше не будете? Фрунзе только покачал головой. — Тогда я, пожалуй, заберу её с собой. Он развернулся, уже ничуть не заботясь о приличиях, и направился через комнату. — Жак! — крикнул он куда-то в глубину дома. — Жак, либо принеси полотенца, либо приготовься увидеть трагедию французской аристократии! И, не сбавляя шага, добавил через плечо: — И ванну! Доктор решил, что я умру до утра! Две, делай две. Потом повернулся, глянул на Фрунзе и выкрикнул: - Три!