Часть 46 - Усердие

I Маргарита перебирала пальцами волнистые пряди Фрунзе. — Расскажи. Что между вами произошло? Фрунзе подтянул край одеяла ей на спину и положил сверху ладонь. — Я был счастлив. Целую неделю жил в доме её сестры. Мы играли на клавесине, она смеялась надо мной. Мы читали книги, я привозил свои. Гуляли. Я приезжал на своём коне, и мы вдвоём ездили верхом; она сидела в седле по-мужски. — Ты работал? — Конечно. Днём я уезжал принимать пациентов и ездил по вызовам, но вечером возвращался туда раньше — к ней. Впервые в жизни я оказался в положении мужчины, которого ждёт любимая женщина. Конечно, навечно остаться там мы не могли. Она вернулась домой, а я всё равно исправно приезжал к ней. — Как врач? Маргарита подняла голову и посмотрела ему в лицо. — Под предлогом врача. Неужели вы не понимаете, мадам? Он повернул к ней голову, улыбнулся, встретившись с нею глазами, и убрал ей за ухо выбившуюся прядь черных волос. — Понимаю. Просто хочу услышать, как ты говоришь о счастье. Фрунзе откинул голову на подушку, закрыл глаза и, улыбаясь, ответил: — Тогда слушай. Несколько недель я был совершенно счастлив. Настолько, что перестал думать. Маргарита тотчас снова подняла голову. — Ты? — Да. — Перестал думать? — Представьте себе, мадам. Со мной случалось и такое. I — 1 — Всё началось в конце марта или в первых числах апреля. Её муж вернулся почти через полтора месяца, а я к тому времени уже несколько недель её не видел. Сначала я думал, что она нарочно избегает меня, желая привести свои чувства в порядок перед его приездом. Потом прошло ещё несколько недель. Я хотел сказать — уже после того, как её муж снова уехал. Я приехал к ней, но меня не приняли. Сказали только, что ей нездоровится и она спит. Фрунзе провёл рукой по волосам и глубоко выдохнул. — На следующий день я приехал ещё раз, и меня снова не приняли. Лишь передали: «Мадам нездорова и просит доктора не беспокоиться». — Какое интересное несоответствие, — тихо сказала Маргарита, намотав на палец прядь его волос. — Вот и мне это показалось странным. Если она нездорова, почему же именно доктора не желает видеть? Я написал ей, но ответа не последовало. Посылал лекарства; их то возвращали, то принимали, однако ни одной записки мне так и не передали. Тогда я впервые подумал, что произошло нечто серьёзное. II. — Я оставил попытки прорваться к ней. А недели через две она сама появилась днём в дверях моего кабинета, между двумя пациентами. Очень собранная, спокойная. Помню, она села у стола и сложила руки на коленях, совсем как в первый раз, когда я с ней познакомился. Мне стало не по себе; я подумал, что ей опять не даёт жизни свекровь. А она подняла на меня глаза и тихо сказала, что у неё не было женских дней. Маргарита резко подняла голову, внимательно посмотрела Фрунзе в лицо и выдохнула: — Ох... — Да, — тихо ответил Фрунзе. — Я сам тогда то ли понял, то ли не понял. Спросил её: «Сколько?» Он помолчал, глядя в потолок собой. — И она ответила. Давно. Очень давно. Я принялся расспрашивать её, достал свои записи о её здоровье, пересчитал всё несколько раз: выходило, что она беременна уже около двух месяцев. Потом я просто спросил её... Боже мой, задал такой странный вопрос: уверена ли она. Маргарита усмехнулась и положила голову ему на плечо. — Конечно, она ответила, что уверена, а потом добавила, что ребёнок мой. И я её вылечил. Вот это и было моё настоящее падение с небес. III — Я стал необыкновенно собранным, потому что испугался. Она сидела передо мной, молча ждала ответа и смотрела мне в лицо, а я принялся перебирать те немногие пути, которые видел. Первый был самый простой и самый гибельный: сказать мужу правду. Она посмотрела на меня и спросила: — И что тогда? — Не знаю. Фрунзе провёл ладонью по краю одеяла, а затем положил раскрытую ладонь на спину Маргариты. — Я действительно не знал. Потеря брака, положения, возможный развод или раздельная жизнь, скандал, судьба ребёнка, столкновение с семьёй мужа. Для неё это могло обернуться катастрофой. Оставался второй путь: скрыть. Я снова принялся считать сроки. Разница выходила около месяца, а это было уже крайне неудобно. Можно было лгать о предполагаемом времени зачатия, надеяться, что ребёнок родится маленьким, объявить роды преждевременными, рассчитывать на путаницу женских подсчётов, но я понимал, что строю неудобную, шаткую систему лжи, которая могла рухнуть от одного неверного числа. Она выслушала меня и сказала: — Есть третий путь. Я уже знал какой, поэтому ответил: — Нет. — Вы ещё не знаете, что я хочу сказать. — Знаю. — Она просила прекратить беременность, — сказала Маргарита. — Именно. И я отказал. — Но почему? Маргарита положила локоть ему на плечо и приподнялась, глядя ему в глаза. — А вы не понимаете, мадам? Или снова хотите заставить меня сказать неудобные вещи? — Да. Я хочу вас понять. Фрунзе вздохнул и опустил голову на подушку. — Эта беременность была тем самым, ради чего её лечили. Это был мой собственный ребёнок. Как я мог его убить? Я вообще ни разу в жизни не сделал ни одного аборта. Наверное, это было ещё одно знание, которое я унёс из отцовского дома: не отнимать у них душу. Если это делает кто-нибудь другой, пусть делает, но я не стану. И ещё я знал, насколько это опасно. Будь на её месте другая женщина, я бы ответил, что существуют люди, которые помогут ей, если она решилась. Истекла бы она потом кровью или умерла от горячки — не моё дело. Но не она. Только не она. — Mon Dieu de miséricorde... Маргарита вытащила пальцами серебряный крестик, висевший у неё на шее на тонком чёрном шёлковом шнурке, и коснулась его губами. — Она сказала мне: «Вы сами предложили два пути, и оба ведут к несчастью». А я ответил: — Я предложил два пути, при которых вы останетесь живы. IV — Она ушла от меня, понимая, что помощи в этом не получит. А я зачем-то пообещал ей подумать, как решить её беду. Я и правда собирался о чём-то думать. Меня начала точить мысль, что нужно сказать её мужу. — Зачем? — тихо отозвалась Маргарита. — Я, наверное, был слишком молод и слишком наивен. Я зрел, как зреет молодое вино, и уже через неделю думал, что расскажу её мужу всё. Развод получить было невероятно сложно, но я бы его как-нибудь выхлопотал, заплатил, нашёл в конце концов нужных людей через Йоханнеса, который к тому времени уже был знатным пронырой. — А Йоханнесу ты признался? — Нет. Я собирался. Да, — вспомнил Фрунзе, — когда она уходила после того визита, она спросила, буду ли я приезжать. Я ответил, что буду, если она позволит. — И ты приезжал? — Нет. Она ответила, что не позволит. Просто сказала: «Нет». И поэтому я зрел. К концу недели я созрел до мысли, что готов забрать её из той семьи. Я покорно ждал. Думал, что, когда озвучу ей своё решение, она заговорит со мной и всё устроится. Я даже узнал через слугу, что она здорова и в быту у неё всё хорошо. К концу второй недели ко мне как-то поздним вечером заглянул Йоханнес. Принёс бутылку, налил в стаканы; мы сели есть, он рылся в моих записях, жаловался на аптекаря, который никак не мог сделать порошок по его рецепту, и между прочим сказал: — Кстати. Та твоя пациентка, госпожа такая-то. Я был у неё. Я сразу поднял голову. — Что случилось? Йоханнес посмотрел на меня прямо и ответил: — Ничего. Теперь уже ничего. Он сообщил, что прервал беременность. У меня холодок пробежал по спине. — Что ты сделал? Йоханнес сначала даже не понял, отчего я так замер. — А чего ты так распереживался? Знаешь, сколько женщины делают абортов? А сколько рожают детей не от мужей? А потом он откинулся на спинку кресла и долго, пристально смотрел на меня, пока наконец не произнёс: — Себастиан. И, хлопнув меня по плечу, добавил: — Ах ты дурак. У него сложилось всё. Он прочитал мне проповедь, примерно такую: — Я ничего не знал, когда она пришла. Но потом подумал. Ты несколько месяцев лечишь женщину от бесплодия. Муж отсутствует. Она наконец беременеет и вместо того, чтобы послать за тобой, выпить прекрасного вина и вознести молитвы Господу, приходит ко мне и просит избавиться от ребёнка. Я не совсем идиот. Я уже тогда сидел в кресле как окаменевший, а он продолжал: — Ты поэтому её мне не показывал? Я не мог выдавить из себя ни слова, и он сказал за меня сам: — Господи. Это был твой ребёнок? — И ты ничего не ответил? - переспросила Маргарита. — А что я мог ответить? Маргарита развернулась на плече Фрунзе, вздохнула, посмотрела в потолок туда же, куда смотрел и он, и подтянула одеяло поближе к подбородку. V. — И как же ты с этим жил? Фрунзе пожал плечами. — Жил. Тогда я ему сказал: «Больше я к ней не поеду. Лечи её ты». — Он ответил: «Себастиан, она переживёт это». Фрунзе помолчал. — Время шло, весна прошла, началось лето. Я знал, что Йоханнес продолжал наблюдать её, но ни о чём не спрашивал. Однажды он мне сказал: «Она беременна». Даже имени не назвал. «Муж вернулся вовремя. На этот раз считать ничего не придётся». — И что же ты почувствовал как врач и как... — И как горе-любовник? Маргарита перевернулась и вместо ответа уткнулась лбом в плечо Фрунзе. — Как у врача у меня возникло облегчение. А вот как у мужчины, который её любил, совершенно неожиданное неприятное чувство. Как она с этим живёт? Как я с этим буду жить? Я рассказал об этом Йоханнесу, а он опять назвал меня дураком и пояснил примерно так: «Она здорова, она смогла забеременеть, теперь ребёнок желанный, законный, муж рядом. Ты сделал всё, ради чего когда-то вошёл в тот дом с врачебной сумкой». Маргарита придвинулась чуть выше по груди Фрунзе, коснулась лбом его шеи за ухом, повернула голову и, чуть ли не мурлыча от удовольствия, как кошка, прошептала, целуя его в шею: — Он прав. Зачем было терзать себя? Фрунзе взял её ладонь, поцеловал раскрытую ладошку и положил её себе на плечо, накрыв сверху своей ладонью. — Меня самого в этой счастливой развязке не должно было быть. VI — И как же тебе дальше жилось в Галле? — Неплохо. Хотя порою, признаюсь, немного грустно. Прошло совсем немного времени, я ещё помнил её слишком хорошо. Я не пошёл запивать тоску в таверну и забывать её в объятиях других женщин. — Отчего же? Маргарита гладила пальчиками Фрунзе по плечу. — Не знаю. Может быть, это была ещё любовная тоска, а может быть, я всё ещё боялся повторения тех страданий, когда Йоханнес лечил мою болезнь любви в студенчестве. Или ещё не нашёл ту, с которой мог бы спокойно жить душой и телом. Не успел. — Почему? — В середине лета. Это произошло где-то в конце июля. Йоханнес явился ко мне однажды, когда я уже ложился спать, и сказал: «Собирайся. На том свете выспишься. Нас ждёт экипаж». Я подумал, что он зовёт меня на пьянку с женщинами, и уже собрался вытолкать его в шею. Но он вдруг сказал: «Наша помощь нужна весьма влиятельным путешествующим господам. Среди них один Бурбон». — Бурбон? Маргарита поднялась и с широко открытыми глазами уставилась на Фрунзе. — Да, мадам. Летом через город проезжала французская компания, несколько молодых господ высокого происхождения. Они путешествовали не одни: слуги, экипажи, женщины, знакомые. И вот кому-то из них понадобился врач, такой, который не слыл шарлатаном, был известен в определённых кругах и которому можно было доверить семейную тайну. Молва привела их к Йоханнесу, а когда я спросил, при чём тут я, мне сказали, что помощь нужна одной высокородной даме. VII — Боже, как интересно! Кто же они были? — Мадам, это врачебная тайна. — Ах, умоляю вас. Прошло более десяти лет. — Ладно, может быть, одно имя я вам скажу. Слушайте же. Маргарита крутилась у него на груди, уже который раз подтягивала сползающее одеяло и упиралась локтем ему в рёбра, отчего он кривился. Наконец он поймал её руку, подвинул локоть в сторону, прижал её ладонь к груди и продолжил: — Йоханнес получил пациента с настоящей болезнью любви. Мне же достался самый влиятельный господин, которого как раз и сопровождала свита. Мне не сказали его имени, но по манерам, обращению к нему и одежде я понял, что этот мужчина стоит очень высоко. Он и сам был очень приятной внешности, судя по всему, знал это прекрасно и умел с этим обращаться. — Кто же он? — Не перебивайте. — Прошу вас. — Мадам. — Себастиан. — Маргарита. — Хорошо. Слушаю. VIII Она поцеловала плечо Фрунзе, опустила голову к его волосам, закрыла глаза и выдохнула. — Месье был совершенно уверен, что заразился, и на его красивом лице лежала нескрываемая тень тревоги. Я задал ему несколько вопросов; слава Богу, мой французский был весьма недурен, и после первого же вопроса он смерил меня снисходительным взглядом, но всё-таки ответил. Спущенные кюлоты быстро сбили с него спесь. Я осмотрел его и вынес вердикт: «Месье, вам нечего опасаться. Болезни у вас нет». Он посмотрел на меня серьёзно и уточнил: — Тогда что это? Я ответил: — Последствие чрезмерного усердия. Маргарита подняла голову и посмотрела Фрунзе в глаза. Фрунзе кивнул и сказал ей: — Именно так он на меня и посмотрел. Он не понял, и мне пришлось пояснить этому высокородному господину в роскошном парике: «Вам следует несколько дней меньше упражняться в любви». Маргарита прикрыла рот рукой, сдерживая смех. Фрунзе продолжил: — Именно так француз и отреагировал. Он расхохотался и поблагодарил меня. Затем взял меня за плечо и, подтягивая кюлоты, отвёл в сторону, к двери смежной комнаты, и сказал, что там, за дверью, находится дама, которая ему очень дорога; она переживает по тому же поводу, а переживать ей нельзя, поскольку их сопровождает её муж. Я осмотрел и её и сообщил французу, что обнаружил примерно ту же причину жалоб; посоветовал ей ванночки, мази и несколько дней покоя с собачкой, в подушках, с любовью, выражаемой только поцелуями. Француз был очарован. IX Маргарита довольно потёрлась щекой о щёку Фрунзе и замерла. — Он сказал мне слова, которые я запомнил на всю жизнь: «Вы мне нравитесь, доктор. Я прежде не подозревал, что немцы умеют шутить». — А что же ты ответил? — «Месье, я не шутил». — На следующий день за нами приехал тот же слуга с экипажем. Мы решили, что кому-нибудь стало хуже. Но нас приняли уже не как вызванных лекарей, а усадили за стол, предложили ужин и вино и сообщили, что старый врач этой семьи недавно умер. Им были нужны люди, способные сопровождать господ во Францию mit Kind und Kegel. — И что же вы решили? — «Сопроводите нас до Парижа. Вы получите достойное вознаграждение. В дороге случается всякое», — вот что мы услышали. Мы колебались: это означало как минимум на полгода оставить практику. Но тогда француз начал соблазнять нас уже всерьёз: «Останетесь в Париже, без пациентов не будете». — Сам этот господин? — Маргарита поднялась и настороженно посмотрела на Фрунзе. X — Да. Я всё ещё не заинтересовался, потому что был душевно совершенно поникшим. Но затем этот француз сказал то, что заставило меня поставить бокал вина на стол и спросить его, как же его зовут. Он сказал: «При дворе моего кузена всегда нужны хорошие врачи. А женщин в королевской семье столько, что одного вашего умения не заставлять даму краснеть при каждом вопросе уже достаточно, чтобы сделать карьеру». — Боже мой, это был родственник Его Величества? Кто? — Погодите, Маргарита. Он добавил: «Я успел о вас расспросить, доктор. Говорят, женщины вам доверяют. Вы мне нравитесь. Вы приятны внешне и в манерах. И, кажется, не попали ещё ни в одну историю, которая бы шла за вами тенью». Я-то знал, что такая история есть. — Господи, Себастиан, это совсем не то! Ваша сердечная рана и честь какой-нибудь аристократки — совсем разные вещи! Вы поехали? Фрунзе обнял Маргариту за плечо, уложил её обратно и ответил: — Ну а как я, по-вашему, оказался здесь? Он начал перечислять: «Принцесса Луиза-Елизавета может приехать, принцесса Анна-Генриетта каждый день во дворце в свои семнадцать, принцесса Мария-Аделаида — подросток, уже начинает падать в женские обмороки, принцессы Виктория, София и Луиза-Мария в Фонтевро, а вот Её Величество Мария, женщина тишайшего нрава, будет нуждаться в вас по деликатным причинам после десяти родов». XI Маргарита помолчала, потом приподнялась, нахмурилась и посмотрела на Фрунзе. — Кто же был этот господин, так хорошо осведомлённый о составе семьи Его Величества? Вы сказали, кузен? Это же был принц Конти? Фрунзе вздохнул, прикрыл глаза ладонью и тихо ответил: — Мадам, я не называл этого имени. Но да, это был он. Маргарита оживилась. — Это же восхитительно! Сам Конти привёз вас во Францию! Фрунзе спросил: — Что же тут восхитительного? — Ох, вы спрашиваете. Маргарита поставила локоть на плечо Фрунзе, глянула в сторону камина и с удовольствием произнесла: — Я его обожаю. Как жаль, что он сейчас в немилости у Его Величества и что с ним так обошлись... После всего, что он делал для Его Величества. А как он держится в седле! Фрунзе убрал ладонь с глаз и скосил взгляд на Маргариту, смотревшую с улыбкой в камин. — Вы его знаете? XII — Прискорбно, что месье де Брольи уже занял место принца Конти. Он бы точно предупредил меня от всей этой печальной истории с английским дипломатом, ведь он меня так любил. — Вы и верхом с ним ездили? Фрунзе приподнялся с подушки и глядел на мечтательно смотрящую в камин Маргариту. — Ездила. Маргарита после некоторого молчания повернула голову к Фрунзе и посмотрела на него с улыбкой. — У вас была с ним связь, мадам? — Была. Но недолго. На этих словах Маргарита легла на грудь Фрунзе, обняла его одной рукой за плечо и поцеловала в шею, а другую руку спрятала поглубже под одеяло. Её пальцы погладили его живот и опустились ниже, мягко коснувшись его. — Маргарита, принц... Фрунзе не договорил. Маргарита приложила пальцы к его губам, продолжая ласкать его другой рукой. — Я так рада, что ты здесь. — Себастиан... он очень красивый. Я не о принце, — прошептала она. Фрунзе сначала прижал ладонь к её спине, затем подтянул её выше к себе, обнял, запустив пальцы одной руки ей в волосы, и поцеловал; другой рукой он придерживал её подбородок и продолжал целовать.