Часть 45 - Первый успех

I Фрунзе ненадолго задумался, глядя в сторону тёмного шкафа, на дверцы которого ложились золотые отсветы каминного огня. — Тогда мне было уже около двадцати пяти лет. Университет остался позади. Я почти не знал отдыха. Днём принимал больных, по вечерам разбирал записи, по ночам писал домой письма и подсчитывал деньги. Нужно было помогать мачехе и брату. Жизнь понемногу входила в своё русло. Он улыбнулся и поправил шерстяное покрывало, которым были укрыты их ноги. — И вот однажды, между двумя визитами к пациенткам, ко мне почти вбежал Йоханнес. Маргарита подняла на него глаза. — Почти? — Именно так. Обычно он никогда не торопился и не повышал голоса, но в тот день, едва переступив порог, сказал: «Бросай всё. В Галле приехал профессор Рейнгольд». Маргарита приподняла голову и прищурилась. Фрунзе умолк, словно ожидая, что она сама вспомнит, о ком идёт речь. Она смотрела на него ещё несколько секунд, потом лицо её просветлело, и, чуть подавшись к нему, она спросила почти с детской радостью: — Тот самый? — Да, тот самый, — ответил он, отводя ей за ухо выбившуюся прядь едва влажных волос, потому что она, увлёкшись его рассказом, снова наклонилась совсем близко. — Утром Йоханнес был в университетской больнице. Профессор Крюгер пригласил его присутствовать при закрытом вскрытии. Там находился какой-то пожилой господин, которого он прежде никогда не видел. Когда вскрытие окончилось и тот уехал, Крюгер сказал ему: «Поздравляю вас. Вам довелось познакомиться с профессором Иоганном Кристофом Рейнгольдом». — И ты сразу отправился к нему? — В тот же день. Только сначала поехал не к самому профессору Рейнгольду, а к Крюгеру. Мне нужна была одна-единственная услуга — чтобы он представил меня этому человеку. II — Профессор Крюгер устроил нашу встречу через несколько дней. Помню, я явился к профессору Рейнгольду с большой папкой под мышкой. Маргарита повернула к нему голову. — Что же ты принёс в той папке? Он улыбнулся, провёл ладонью по её щеке и, обняв её крепче, ответил: — Всё, что успел сделать за несколько лет. Выписки из его трудов. Сравнения с книгами врачей Монпелье, Падуи, Лейдена и Галле. Собственные наблюдения. Зарисовки растений. Записи о лечении женщин. Всё, что приходило мне в голову во время чтения, я непременно заносил на бумагу. Она устроилась щекой у него на плече. — Он удивился? Фрунзе покачал головой. — Нет. По крайней мере, сначала этого нельзя было заметить. Перед ним стоял ещё один молодой врач. Таких он перевидал за свою жизнь немало. — А потом? — Потом я раскрыл папку. Он умолк, глубоко вздохнул и, осторожно увлекая Маргариту за собой, лёг на подушки. Она подхватила шерстяное покрывало и натянула его до самых плеч. — Сначала он листал мои записи почти не глядя. Потом стал задерживаться на отдельных страницах. Вскоре перелистывать их вовсе перестал. Читал долго, молча, время от времени возвращаясь к уже просмотренным листам, а потом отложил папку и сел. Маргарита медленно провела кончиками пальцев по его плечу, словно машинально выводя на нём какие-то невидимые буквы. — Представляю, сколько ты над этим работал... Неужели он ничего не сказал? Не мог же он оставить такой труд без похвалы. Фрунзе накрыл её ладонь своей, осторожно развернул её кверху и, коснувшись щекой её раскрытой ладони, тихо ответил: — Он поднял голову и спросил только одно: «Это ваши записи?» — Ты, разумеется, ответил, что твои? — Конечно. — И что же? Маргарита молча подняла на него глаза. Сначала её взгляд остановился на его высоком лбу, потом медленно скользнул к глазам. Она уже давно рассмтрела их цвет, когда вишни не успели зацвести, и теперь, глядя, как в ореховой глубине дрожат золотые отсветы камина, думала о том молодом враче, который когда-то, собрав свои тетради, переступил порог дома старого учёного. — Он ещё некоторое время молчал, потом посмотрел на меня и сказал: «Вы умеете сомневаться, молодой человек. Для врача это драгоценное качество». Он продолжал смотреть поверх неё, туда, где в полумраке комнаты темнел старый шкаф, будто вновь видел перед собой того пожилого учёного, впервые внимательно разглядывавшего его рукописи. III — После этого он стал приглашать меня к себе. Мы беседовали подолгу. Я приносил новые записи, он читал их при мне, иногда соглашался со мной, иногда возражал, иногда объяснял те места в своих трудах, возле которых я ставил вопросительные знаки, а порой лишь говорил: «Проверьте ещё раз. Одного наблюдения недостаточно». Фрунзе улыбнулся, откинулся на подушки и прикрыл глаза. — Постепенно я понял одну вещь. Он никогда не добивался, чтобы я повторял его собственные выводы. Напротив, ему было приятно видеть, что я стараюсь проверить их сам, а иной раз и возразить ему, если мои наблюдения приводили меня к другому заключению. Он приподнял голову, коротко посмотрел на Маргариту и снова лёг, устремив взгляд в потолок. — Прошло ещё несколько месяцев, и однажды произошло то, о чём я не смел и мечтать. Закончив читать мои последние записи, он долго сидел молча, потом поднялся, подошёл к окну и сказал: «Здоровье уже не позволяет мне ездить к стольким женщинам, как прежде. Думаю, настало время, чтобы часть из них перешла под ваше попечение». Маргарита молча смотрела на него. Её рука лежала у него на плече, и она незаметно сжала пальцы. — Вот тогда ко мне и начали приходить его пациентки. Одни исчезали из моей жизни после нескольких визитов. Другие ещё долго оставались под моим наблюдением — до тех пор, пока судьба не увела меня из Германии. Он умолк, словно возвращаясь мыслью к тому времени. Потом сказал уже совсем тихо: — И среди них оказалась одна женщина, встреча с которой изменила всю мою жизнь. IV. — Ты завёл с ней роман? Не послушался совета Йоханнеса? Фрунзе накрыл её ладонь своей и долго не отвечал. — Не торопись, — проговорил он наконец. В ту же минуту за окном поднялся ветер. Приоткрытая створка, которую удерживал длинный железный крючок, дрогнула, потом ещё раз, и вскоре начала тяжело ударяться о него, так что металл заскрипел, а деревянная рама жалобно задрожала. Маргарита подняла голову с его плеча и посмотрела в сторону окна. За мутными стеклами уже ничего нельзя было различить; только редкие вспышки молнии на мгновение высвечивали тёмные силуэты деревьев. — Придётся закрыть, — сказала она. — Хоть воздуха совсем не осталось. Когда буря уляжется, снова откроем. Она поднялась, подошла к окну, сняла железный крючок, притянула тяжёлую створку и задвинула щеколду. Комнату поглотила тишина. Возвращаясь, она взяла с кровати тонкое шерстяное покрывало, набросила его на плечи и, придерживая у груди узел ткани, снова подошла к камину. Фрунзе молча наблюдал за ней. Она опустилась на колени рядом с ним, на расстеленные перед огнём подушки, помедлила, затем развязала узел. Покрывало мягко соскользнуло с её плеч. Она расправила его уже поверх них обоих, легла на бок, прижавшись к нему грудью, и положила голову ему на плечо. — Подтяни одеяло, пожалуйста, — попросила она. Он послушно подтянул край покрывала выше, задержал взгляд на её затылке, на черных волосах, и с невольной улыбкой заметил: — Ты ведь только что так старательно в него закуталась. Маргарита приподняла голову, взглянула на него и снова устроилась у него на плече. — Так я лучше слышу твой голос. Она подняла руку, и кончики её пальцев медленно прошли по его плечу, едва касаясь кожи, потом, не задерживаясь, продолжили этот путь до другого плеча. Фрунзе ничего не ответил. Лишь осторожно поправил край покрывала, чтобы оно не соскользнуло с её спины. Затем перевёл взгляд на огонь, глубоко вздохнул и после недолгого молчания продолжил рассказ. V. — Среди переданных мне пациенток была одна молодая женщина. Её муж незадолго до того обращался к самому профессору Рейнгольду. Побеседовав с ним, профессор сказал, что дальнейшее наблюдение могу вести уже я, и представил меня этой семье. Фрунзе ненадолго замолчал. — К тому времени обо мне уже немного знали в Галле. Говорили, что я берусь за самые разные болезни. Ко мне приносили младенцев с горячкой, приглашали к старикам, которых уже считали безнадёжными, звали к роженицам, к женщинам, годами страдавшим своими недугами. Постепенно обо мне начали говорить и в хороших бюргерских домах. Женщины передавали одна другой, что мне можно доверить любую тайну, а мужчины не опасались поручить мне доброе имя своей семьи. Он улыбнулся. — Я не мог позволить себе выбирать пациентов. Нужно было платить за учёбу брата. Мачеха хозяйство сохранила, но прежнего достатка в доме уже не было, а брат как раз поступил в университет. Маргарита, до того лежавшая молча, положила ладонь ему на плечо и приподнялась, чтобы видеть его лицо. Фрунзе умолк и вопросительно посмотрел на неё. — А бедные женщины к тебе тоже обращались? Он улыбнулся. — Конечно. Помолчав немного, он продолжил: — Один день в неделю я оставлял для тех, кто не мог заплатить вовсе. — Йоханнес не сердился? Фрунзе тихо рассмеялся. — Очень сердился. Он говорил, что молодой врач не должен прослыть человеком, который лечит одну нищету. Тогда состоятельные семьи начнут искать другого доктора. — И что же ты сделал? — Мы снимали большой дом. Позади кухни находилось старое складское помещение. Я заплатил хозяйке, чтобы его расчистили. Туда поставили длинный деревянный стол, несколько простых скамеек, шкаф для склянок и печь. Там я и принимал тех, кому нечем было платить. Он ненадолго задумался. — Приходили самые разные люди. Каменщик, которому на строительстве раздробило палец тяжёлым камнем. Молодая служанка, всю зиму стиравшая бельё в ледяной воде; у неё так распухли руки, что она уже не могла держать утюг. Старуха-прачка с незаживающими язвами на ногах. Матери приносили младенцев, метавшихся в жару, и сами сидели возле них, не смея даже заплакать. Маргарита слушала молча. — Они, наверное, всё равно пытались тебя отблагодарить? — Почти всегда. — И что приносили? — Кто десяток яиц. Кто небольшой круг сыра. Кто кувшин молока. Однажды старик принёс мне две копчёные рыбы и так смущался, будто вручал королевские сокровища. Он покачал головой. — Я не брал. Маргарита улыбнулась. — А если они настаивали? — Тогда просил отнести всё это в церковь. — А если и тогда не соглашались? Он посмотрел на неё с улыбкой. — Тогда брал половину. Маргарита тихо засмеялась. — Йоханнес, наверное, совсем отчаялся тебя перевоспитать. — Сначала — да. Тогда я сказал ему: «Это ведь ты учил меня быть хитрее. Пусть по Галле пойдёт молва, что мы оказываем дела милосердия. Поверь, она не повредит ни тебе, ни мне». Он улыбнулся, вспоминая. — Прошло несколько недель. Однажды ночью ко мне пришла женщина. Её ребёнок несколько дней лежал в жару, а теперь ему стало легче. Она долго благодарила меня, а потом вдруг сказала: «Днём здесь был другой доктор. Храни Господь и его... и вас». Маргарита подняла голову. — Вашего друга всё-таки озарил ангел милосердия? Фрунзе негромко рассмеялся. — Кто знает. Сам он мне в этом так никогда и не признался. Но с тех пор мы стали вести этот день по очереди. А когда один из нас был занят — родами, тяжёлым больным или дальним выездом, — другой принимал бедняков вместо него. VI. — Так что же было с той женщиной? Фрунзе провёл ладонью по глазам, на несколько мгновений прикрыл их, потом посмотрел на Маргариту и спросил: — Может быть, в другой день? Она помолчала лишь одно мгновение. — Ну уж нет, господин милосердный врач. Раз уж вы сами сказали, что были события, приведшие вас во Францию, извольте теперь рассказать и о них. Он едва заметно улыбнулся, кивнул, откинул голову на подушку, поправил её под шеей и, устремив взгляд к потолку, продолжил: — Среди тех пациенток, которых профессор Рейнгольд передал под моё наблюдение, была одна молодая замужняя женщина. Её муж принадлежал к старой ганзейской купеческой семье. Торговля их велась через Гамбург, Голландию и английские торговые дома. Суда привозили сахар, кофе, пряности, индиго, дорогие ткани — словом, всё, на что тогда был большой спрос. В достатке они не нуждались. Но стоило лишь взглянуть на этих двоих, чтобы понять: богатство далеко не всегда приносит счастье. Он ненадолго умолк. — Ей было около тридцати. Муж был старше её лет на пять, может быть, на семь — теперь уже не поручусь. Помню только, что это был рослый, крепкий человек с быстрыми движениями и внимательным взглядом. Она же казалась совсем иной. Очень тихая. Очень хрупкая, тонкие руки. Говорила мало и всякий раз, когда к ней обращались, словно заранее ожидала упрёка. Фрунзе медленно провёл ладонью по лбу. — Я осмотрел сначала её, потом мужа. Йоханнес, по моей просьбе, осмотрел его ещё раз и долго расспрашивал, не болел ли он когда-нибудь, не случалось ли ему во время плаваний или пребывания в колониях иметь связи с женщинами. Тогда уже знали, что вместе с кораблями люди привозят не только товары. Можно было привезти и болезнь — известную нам или такую, о которой в Германии ещё почти ничего не знали. Но ни я, ни Йоханнес не нашли ничего, что подтверждало бы подобные подозрения. Он перевёл взгляд на огонь. — Зато первую встречу с ней я запомнил очень хорошо. Маргарита молча слушала. — Её свекровь решительно отказалась выйти из комнаты. Когда настало время осмотра, молодая женщина сидела на краю кровати, прижав обеими руками к груди рубашку, и так боялась раздеться, что я невольно подумал: она похожа на маленькую девочку, которую сейчас поставят коленями на горох или заставят до поздней ночи читать псалмы, стоя лицом к стене. Он улыбнулся своим воспоминаниям. — Признаюсь, сначала я собирался поступить так, как поступал почти всегда. Я уже успел заметить, что женщины, особенно пожилые, довольно быстро начинали относиться ко мне благосклонно. Достаточно было спокойно поговорить, проявить к ним немного внимания, расспросить о хозяйстве, о детях, о здоровье. Им было приятно видеть перед собой молодого врача, который не торопится и умеет слушать. Обычно после этого они сами становились гораздо уступчивее. Он усмехнулся. — Но, взглянув на эту даму, я сразу понял, что ошибся. Здесь это не поможет. Передо мной сидела женщина, привыкшая повелевать всем домом. Если бы я заговорил с ней ласково, она решила бы, что вправе распоряжаться и мною. Фрунзе покачал головой. — Тогда я сделал то, что было совсем не в моём характере. Замолчал. Поднялся со стула, подошёл к окну и стоял там до тех пор, пока она сама не обратилась ко мне. И тогда я ответил ей тем самым сухим, холодным тоном, который не раз слышал у профессора Крюгера, сказав, что во время осмотра она должна сесть за ширму. А ещё лучше — выйти из комнаты. — И она вышла? — Вышла. Он улыбнулся уже открыто. — Помню, в ту минуту я почувствовал себя победителем. Улыбка постепенно исчезла. — Но когда я вернулся к кровати и сел рядом с этой худенькой женщиной, всё ещё прижимавшей рубашку к груди, вдруг понял, что совершенно не знаю, с чего начать разговор. Он посмотрел на Маргариту. — Она избавила меня от этой неловкости сама. Фрунзе нащупал рукой стоявший возле подушек стакан, сделал несколько глотков и снова поставил его на пол. — Как я и предполагал, больна она не была. Она рассказала мне, что живёт в браке уже более пяти лет, что сама происходит из обедневшей купеческой семьи и после смерти родителей её почти сразу выдали замуж, отдав вместе с ней всё, что оставалось от приданого. Потом дела мужа стали идти всё лучше, а её жизнь — всё тяжелее. Свекровь, золовки, дальние родственницы всё чаще начинали смотреть на неё так, словно она одна была виновата в том, что в доме до сих пор не появился ребёнок. Он немного помолчал. — Тогда я впервые сказал им обоим: «Я не знаю. Не знаю причины. Но буду делать то, что умею лучше всего: наблюдать, советовать и ждать». На этих словах Маргарита приподнялась, опершись ладонями ему в грудь. — Ты сказал это прямо? — Да. Он кивнул. — Я объяснил им, что врач, который делает вид, будто знает всё, опаснее врача, способного признать своё незнание. Я могу выписать порошки. Через месяц это же сделает другой доктор. Потом третий. Но если мы хотим понять причину, нам придётся запастись терпением. Он перевёл взгляд к огню. — Я попросил у них полгода. Ненадолго умолк. — И сказал, что если по истечении этого срока они останутся недовольны мною, будут совершенно свободны обратиться к другому врачу. — Они согласились. VII. — И как же ты их лечил? Фрунзе не ответил сразу. Он долго молчал, потом допил напиток до конца, повертел кружку в руках и только после этого произнёс: — Могу я попросить тебя налить ещё? Маргарита без слов поднялась, подошла к столику, налила ему напитка, вернулась и, опустившись возле него на колени, подала стакан. Она так и осталась сидеть, сложив руки на коленях. Фрунзе сделал несколько глотков, поставил стакан на пол и сказал: — Прости... мне нужно ненадолго выйти. Она молча подняла руку, указывая в противоположный конец комнаты, где находилась дверь в cabinet de toilette. Он поднялся, взял со столика возле ванной один из подсвечников и скрылся за дверью. Вернулся он спустя несколько минут. Подойдя к ванне, опустил пальцы в ещё тёплую воду, обмыл тёплой водой свою плоть, тщательно вытерся льняным полотенцем и лишь затем снова устроился возле Маргариты на подушках. Она уже набрала было воздуха, собираясь что-то сказать, но он, коснувшись ладонью её колена, спросил: — Маргарита... у тебя ничего не болит? Тебя не беспокоит кровотечение? Она закрыла рот, задумалась, положила ладонь себе на низ живота и опустила взгляд. — Не знаю... — ответила она после недолгого молчания. — Я не знаю. — Проверь. — Как? Он посмотрел на неё. — Просто разверни ткань и посмотри, много ли крови. — Ох... Она поставила руку позади себя, немного отклонилась назад, другой рукой подтянула с пола шерстяное покрывало и прикрыла им грудь. Фрунзе приподнялся, положил ладонь поверх её руки и сказал: — Маргарита, ты можешь уснуть в любую минуту. Раз уж я здесь, позволь мне убедиться, что кровотечение не сильное. Она продолжала сидеть неподвижно, глядя на огонь, словно сказанное относилось к кому-то другому. Потом медленно закрыла лицо обеими руками и почти шёпотом проговорила: — Ох, доктор... тогда смотрите сами. Вручаю себя вам. Когда спустя несколько минут она снова села возле него, уже обернув чистую ткань вокруг бёдер и растирая по шее, плечам и груди душистую розовую воду, она перевела взгляд с огня на Фрунзе и, улыбнувшись, сказала: — Себастиан, вам всё равно не удастся ускользнуть. Я жду продолжения. Он улыбнулся в ответ. — Тогда ложитесь ближе, мадам, и заворачивайтесь в покрывало. Так можно говорить тише... и не смотреть вам в глаза. Маргарита придвинулась к нему, прижалась плечом и щекой, и они некоторое время лежали молча, прислушиваясь к тому, как потрескивали угли в камине, как глухо гудел воздух где-то в дымовой трубе и как за плотно закрытым окном всё ещё шумела непогода. VIII. — Я принялся лечить уже не болезнь, а жизнь. Он провёл ладонью по покрывалу, будто неторопливо перебирая в памяти прожитые годы. — Я стал наблюдать не только её тело, но и то, как проходит её день. Стояла тёплая погода, и я советовал ей как можно больше бывать на воздухе. Так писал Рейнгольд. Первое время я сопровождал её сам, желая видеть, не слишком ли быстро она утомляется. Потом узнал, что она очень привязана к своей старшей сестре. Та была счастливо замужем и уже родила троих детей. Свекровь моей пациентки ставила её в пример невестке и охотно отпускала их видеться, полагая, что общество такой добропорядочной женщины пойдёт ей на пользу. Они подолгу гуляли, заходили друг к другу, а иной раз выбирались за город. Он улыбнулся. — Сначала она жаловалась, что быстро устаёт и ей трудно дышать. Тогда я посоветовал ей во время прогулок затягивать корсет не так туго. Через несколько недель она призналась, что идти стало гораздо легче. Иногда они с сестрой брали с собой корзинку с холодным обедом, расстилали покрывало под деревьями и обедали прямо в парке. Маргарита слушала молча. — Она была так худенька, что, заговорив однажды о верховой езде, я тут же пожалел о своих словах. Но она вдруг попросила сопровождать её во время прогулок вдоль реки. Он тихо усмехнулся. — Помню конец зимы. Лёд уже начинал ломаться у берега. Я ехал следом и каждую минуту всё думал, что её попросту снесёт с седла. Она была такой лёгкой, что мне всякий раз казалось: стоит лошади оступиться или шарахнуться в сторону — и она улетит с неё прямо на лёд... А она лишь смеялась, когда копыта разбивали тонкую ледяную кромку и брызги разлетались в разные стороны. Он ненадолго умолк. — А потом однажды явилась ко мне в мужском костюме для верховой езды. Он рассмеялся. — Свекровь посмотрела на меня так, будто все дожди, бездорожье и засухи последних ста лет тоже были моих рук делом. Но стоило мне взглянуть на неё тем самым взглядом, к которому она уже успела привыкнуть, и заговорить тем же холодным тоном, как она отвернулась и вышла из комнаты. Фрунзе повернул голову к Маргарите. — Однажды, записывая всё, что она рассказывала мне о себе, — что ела, как спала, долго ли гуляла, — я между прочим сказал, что в пятницу меня не будет: я собирался в театр. Он ненадолго задумался. — Тогда я впервые заметил, что она долго смотрела на меня. — И что же? — В Галле гастролировала итальянская опера. На представления уже несколько недель нельзя было достать ни одного билета. Тогда я попросил Йоханнеса помочь мне. Каким образом он этого добился, не спрашивай, но через несколько дней у меня оказались три билета. — Три? — Для неё, её сестры... и для меня. Он улыбнулся. — После этого она ещё не раз бывала в театре. Правда, уже вместе с мужем, когда тот возвратился домой к Рождеству. Маргарита пощекотала ему плечо. Фрунзе умолк и посмотрел на неё. — А лекарства? — Были. Он кивнул. — Я назначал ей настойки, травы, сверялся с записями Рейнгольда, перечитывал европейских врачей. Но кроме этого расспрашивал её, что она ест. Он покачал головой. — Она была удивительно худой. Конечно, заставить её есть я не мог. Тогда я решил схитрить. Маргарита улыбнулась. — Каким образом? — Однажды приехал к ней с большой книгой гравюр и корзинкой превосходного сыра. Пока она листала книгу, незаметно для себя съела почти половину сыра, беря ломтики прямо пальцами. Он засмеялся. — Потом я стал присылать ей вместе с настойками дичь. Через некоторое время она уже ела без уговоров. Он задумался. — Нет... это была ещё не весна. Февраль. Он ыдруг поднял руку, посмотрел на свою раскрытую ладонь и продолжил: — Во время одного из визитов она вдруг протянула мне ладони и сказала: «Посмотрите». — Я не сразу понял, что именно должен увидеть. Тогда она сказала: «Кожа больше не сохнет. Прежде каждую весну она слезала с ладоней хлопьями». Он ненадолго замолчал. — А спустя несколько дней прислала записку с просьбой приехать немедленно. Фрунзе улыбнулся. — Признаюсь, я испугался. Сам не знаю чего. — И что же оказалось? — Она усадила меня за стол. Велела подать чай с пряностями и засахаренные яблоки, которые хранились в погребе. Дождалась, пока свекровь выйдет, закрыв за собой дверь. К тому времени та уже оставила привычку ходить за нею по пятам и, кажется, начинала избегать даже смотреть в мою сторону. Он улыбнулся. — Когда слуги ушли, она взяла чашку и сказала: «Уже второй месяц — двадцать восемь дней. Как по луне. А прежде я сбивалась со счёта: то неделей раньше, то двумя позже». — И что сделал ты? — Поздравил её. Он тихо рассмеялся. — А потом мы добавили в чай немного вина. — А муж? — спросила Маргарита. Фрунзе поправил под шеей подушку. — В том-то и беда. Его не было уже несколько месяцев. А время шло. — Значит, лечение приносило успех? Фрунзе глубоко вздохнул. — Приносило. Он поднял пустой стакан. — Вы не нальёте ещё, Маргарита? Право, я и на университетских лекциях столько не говорил. Маргарита бодро подскочила, схватила с пола стакан, налила из чайника, стоявшего у камина, напитка, отпила немного сама, потом снова наполнила стакан и подала его Фрунзе. Она убежала на несколько минут и вернулась, поправляя ткань на бёдрах и растирая по ещё влажным рукам розовую воду. Подойдя к подушкам, легла ближе к нему, прижалась, а когда он набросил на них покрывало, ловко просунула ступню между его коленями, устраиваясь удобнее. Она тихонько засмеялась, пока он пытался отвоевать себе место на подушке. Наконец он поймал её, крепче прижал к себе и, стараясь сохранить строгость, сказал: — Тихо. Слушайте. — Хорошо. Она опустила голову ему на плечо, закрыла глаза и стала кончиком пальца медленно водить по краю покрывала. IX. Вот этот кусок уже очень хорош по драматургии. Здесь начинает происходить то, что позднее сам Фрунзе назовёт своей ошибкой, но пока всё выглядит совершенно невинно. Я сохранил все твои детали и ничего не менял по событиям, только сделал речь более плавной и литературной. — Её муж вскоре вернулся. Фрунзе ненадолго замолчал, провёл ладонью по закрытым векам и глубоко вздохнул. — Но весьма неудачно. Он пробыл дома совсем недолго и приехал как раз в те дни, когда... словом, того результата, которого все ожидали от моего лечения, по-прежнему не было. Он помолчал. — Помню, при первой встрече он посмотрел на меня очень сурово. Я даже подумал, что он сейчас поблагодарит за старания и пригласит другого врача. Но прошло несколько дней. Накануне своего нового отъезда он пригласил меня к себе, расплатился за мою работу и сказал: Фрунзе ненадолго прикрыл глаза, припоминая его слова. — «Я не узнаю свою жену. Она стала живая. Щёки у неё порозовели. Голос стал звонче. Даже если Господь не даст нам детей, я хотя бы вижу, что она больше не зачахнет так, как я этого прежде боялся». — Вот это похвала, — тихо проговорила Маргарита, невольно улыбнувшись. Фрунзе улыбнулся в ответ. — Что вы, мадам. Для некоторых пациентов и такие слова — уже высшая похвала. Помню ещё, он добавил, что рад хотя бы одному обстоятельству. — Какому же? — Что весной ему не придётся отправлять жену в какое-нибудь паломничество по святым местам, как советовали родственницы. Этому он был искренне рад. Фрунзе тихо зевнул, прикрыв рот ладонью. — Он снова уехал, как уезжал почти всегда, а я продолжал думать, что ещё может вернуть этой юркой, худенькой, но уже удивительно живой молодой женщине вкус к жизни. Он ненадолго замолчал. — Однажды вечером я приехал к ним домой и застал у неё сестру. Она сидела за клавесином. Маргарита приподняла голову. — Она хорошо играла? — Очень. Он улыбнулся. — Не знаю, зачем они это сделали, но обе принялись уговаривать меня сесть за инструмент. Я долго отказывался. Мне было ужасно неловко. К тому времени я не касался клавиш, должно быть, лет десять. Он тихо рассмеялся. — Наконец уступил. — И? — Инструмент оказался ко мне довольно снисходителен. Но женщины всё равно смеялись. Он покачал головой. — Вернее... смеялась она. На лице его появилась улыбка. — Я окончательно смутился, поднялся было, решив, что довольно позориться, но она остановила меня. Маргарита, расправлявшая кончиком пальца край покрывала у него на плече, подняла на него глаза. — Это было так плохо? — Не знаю. Он улыбнулся. — Может быть. А может быть, и наоборот. Помолчав немного, он продолжил: — Через несколько дней она прислала мне небольшую тетрадь с нотами. Фрунзе тихо усмехнулся. — У одного моего приятеля дома стоял клавесин. Я несколько вечеров подряд приходил к нему и упрямо разучивал эти пьесы. Он посмотрел в сторону камина. — Когда я в следующий раз приехал к ней, свекровь, встретив меня, молча посмотрела мне в лицо, потом так же молча вышла из комнаты и притворила за собой дверь. Он улыбнулся. — Я сел за клавесин и сыграл всё, что успел выучить. Маргарита ждала продолжения. — Она подошла ко мне. Он на несколько мгновений замолчал. — Помню только, как она перегнулась через моё плечо и сказала, что я ошибаюсь. Фрунзе невольно посмотрел на свою правую руку. — Потом она взяла мои пальцы в свои и на мгновение задержала их в ладонях. Коснулась кончиков и, улыбнувшись, сказала, что не верит, будто такие руки не способны касаться мягче. А потом показала, как следует вести пальцы по клавишам, позволяя инструменту самому отзываться на прикосновение, а не вынуждая его звучать силой. X. Голос доктора стих. Маргарита нашла его ладонь на подушке возле головы, бережно коснулась кончиками своих пальцев подушечек его пальцев и чуть слышно прошептала: — Вот эти пальцы? Что же они могли сделать не так? Фрунзе в ответ переплёл свои пальцы с её, сжал её ладонь и, не отпуская, положил их соединённые руки между ними — у её груди, возле своего плеча. — Всё. Они сделали всё не так. Вместо того чтобы перевернуть страницу тетради с нотами, коснулись её шеи. Маргарита подняла на него глаза. — Она ответила вам? — Да. Он ненадолго умолк. — Да. Я поцеловал её. Мы оба так увлеклись, что она нечаянно села на клавесин, и тот вдруг издал такой звук, будто кошке в кладовой прищемили хвост. Я, как та самая кошка, подскочил и поспешно ушёл. И, как назло, наткнулся в прихожей на её свекровь. Чтоб её побрало. — И всё? — Вот вы смеётесь, мадам, а мне тогда было не до смеха. Мне казалось, что лечение вдруг свернуло совсем не туда, куда я его вёл. Вернувшись домой, я написал ей записку, приложил её к лекарствам, попросил прощения, ни единым словом не называя того, что между нами произошло. Потом перечитал её и не решился отправить. Я боялся, что эта ужасная женщина перехватит письмо, прочтёт его и сживёт со свету ту милую, худенькую молодую женщину. — Поэтому я приехал сам, как приезжал всегда. До сих пор помню ту дорогу. Экипаж трясло на булыжниках, и у меня в голове мысли тряслись ничуть не меньше. Я никак не мог совладать с собой. Он ненадолго замолчал. — Но, приехав, я оказался спасён самым неожиданным образом. У неё сидела сестра. Они разбирали покупки, примеряли шали и новые шляпки, а на деревянных стойках висело несколько только что сшитых платьев. Я улыбнулся, извинился за беспокойство и хотел было уйти, но они меня не отпустили. — Она задержала меня, подошла совсем близко и, протянув руку с браслетом, попросила застегнуть замочек. Я застегнул его, а она сказала, что браслет неудачный: самой ей с ним никогда не справиться, и, должно быть, придётся вернуть его ювелиру. Тогда я сказал какую-то совершенную глупость, что браслет очень идёт её тонким рукам. Помню только, как она вспыхнула, отвернулась, подошла к окну и стала рассматривать при свете браслет, будто всё её внимание было обращено к нему одному. XI. — Она делала вид, что разглядывала браслет? — Именно. Не оборачиваясь к сестре. Но один раз посмотрела на меня так, что я сел за стол и опустил глаза в сумку с тем, что привёз для неё. Он ненадолго умолк. — Я сказал тогда, сам не зная, куда себя деть, что её сестра сделала большое дело, порадовав её и устроив ей такой вечер. Добавил, что теперь именно ей поручено следить, чтобы сестра как можно чаще делала всё, что доставляет ей удовольствие: играла с детьми, уезжала из дома, читала вслух, рисовала, гуляла по городу. Маргарита слушала молча. — Её сестра посмотрела на меня как-то особенно и сказала: «Вы говорите так, будто больше не приедете в этот дом». Потом настояла, чтобы я приехал ещё, пообещав привезти новые книги на французском языке. Он перевёл взгляд к потолку. — Я приехал. Но сестры не оказалось. У её младшей дочери начался жар, и она осталась дома. Мы читали по-французски. Он снова ненадолго замолчал. — А потом мне захотелось приехать ещё. — Захотелось? — спросила Маргарита, приподняв голову и заглядывая ему в лицо. — Захотелось. Фрунзе продолжал смотреть в потолок и больше ничего не сказал. XII. — Я стал приезжать уже не потому, что это было нужно, а потому, что мне этого хотелось. Наступила весна. В первый по-настоящему тёплый день мы вышли гулять, и я вдруг увидел, что она уже не та худенькая женщина, которую впервые встретил в доме её мужа. Она всё ещё оставалась стройной, но теперь эта худоба перестала казаться болезненной. Она двигалась легко, свободно, и я сказал ей, что она напоминает мне Диану-охотницу — гибкую, стремительную, с длинным луком в одной руке и рвущимся вперёд псом у ног. — Она удивилась и ответила, что никогда не видела такой Дианы. Тогда я привёз ей книгу с гравюрами, вложив между страницами закладку там, где была именно эта гравюра. Диана была изображена обнажённой, с прямыми волосами, собранными высоко на затылке почти так же, как собирала их она. — Она вам ответила? Маргарита не сводила с него глаз. — Нет. Приехал её муж. Мы даже не увиделись. Он задержался всего на несколько дней, потом всё время был занят. Мне передали лишь его записку с благодарностью и просьбой продолжать лечение. — Вы продолжили? — Да. Я ждал. Две долгие недели. Тогда мне казалось, что длиннее этих двух недель в моей жизни уже ничего не будет. А потом от неё пришла записка. Он ненадолго умолк. — Там было написано всего несколько слов: «Хочу увидеть вашими глазами, что я Диана». Маргарита положила подбородок ему на плечо, ещё мгновение смотрела ему в лицо, потом повернула голову и осторожно опустила щёку ему на плечо. — И что произошло? — тихо спросила она. — Я приехал. И мы переступили границу, которую не следовало переступать. Мне казалось, что прежде я никогда не касался ничего более дорогого и более хрупкого. Мы были счастливы. Она сама закрывала дверь, и ей уже было безразлично, стоит ли за нею кто-нибудь из слуг или её свекровь. Потом сестра уехала с детьми, а она перебралась на неделю в её дом присмотреть за хозяйством. Все эти ночи я проводил там. — Йоханнес знал? — Нет. Он убил бы меня на месте. Это было нарушением его первой и единственной заповеди.