Глава 189

Теплый дождь начался внезапно. Успокаивающе барабанил по крыше веранды, навевая сонливость. Вот только едва перевалило за полдень, и впереди был длинный день. Лэйн перевернула очередную страницу посевного альманаха выпуска 1986 года. Подчеркнула даты месяца, удачные для подкормки, и лениво отбросила в сторону карандаш. Понять логику посевных было не легче, чем переводить с вымершего языка, и точно — не менее увлекательно. Она посмотрела через распахнутую дверь в сад. Под козырьком сарая уместились утки, недовольно крякая и прижимаясь друг к дружке. Одна из них была потолще своих подруг — Дима почему-то назвал ее Серой Шейкой, хотя шейка у нее была как у всех белая — и не помещалась, так что Лэйн поднялась со стула, вышла на крылечко и, удобно усевшись на ступеньках, поманила утку к себе. Та, забавно переваливаясь из стороны в сторону, засеменила к девушке, а потом, нахохлившись, уселась на ступеньке рядом. Дождь был теплый. Совсем не такой, какой поливал их в Оксфорде. Тогда был беспощадный, ледяной поток, готовый залить весь мир, утопить его, истребить и заморозить. А сегодня шел веселый, живительный дождь — благодаря ему поднялись головки желтых лилий и белых роз, заблагоухали жасмин и боярышник, поднялись вверх зеленые побеги мышиного горошка. Все было ярко-зеленым, таким контрастным и живым, и нигде ни капли красного. Больше никогда. Ни красных цветов. Ни красных кирпичей… ни красной крови. Шейка снова крякнула, заметив в траве улитку и, не обращая внимания на дождь, поспешила за ней в густые заросли. — Ты не промокнешь? — раздался заботливый голос. Со стороны небольшой деревянной мастерской показался Дмитрий. В черных джинсах и серой футболке, немного обсыпанный опилками и стружкой. Непривычно расслабленный, спокойный. С почти исчезнувшей из глубины голубых глаз извечной тенью усталости. Но с прежней сединой на висках. Он поднял голову вверх, оценивая, надолго ли дождь. И примечая у края горизонта показавшийся просвет. Ветер неспешно, но уверенно гнал серые кудлатые облака дальше — в сторону большого озера, куда впадала бежавшая рядом с домом река. Пахло дождем, сырой землей, травой, цветами из сада и свежевыструганным деревом. Пахло покоем. — Тепло же, — Лэйн подвинулась, чтобы ему было место. — Ты весь в опилках. Она не могла отвести от него взгляд. Дима давно превратился в ее собственный якорь или маяк, и каждый раз, когда он попадал в поле зрения, Лэйн ухватывалась за него, возвращаясь в реальность. Это было сильнее ее — нужно было ощущать Дмитрия. Знать, что он рядом. По-настоящему. — Сетка под плющ готова, — он присел на ступеньки крыльца рядом с Лэйн. — Теперь можно разгородить сад. И сетку быстро затянет. Будет живая изгородь. Взгляд его скользил по ее лицу. Внимательный и подмечавший каждую мелочь. Родная и единственная, любимая. На нее он был готов смотреть часами. Протянул руку, взял ее пальцы в ладонь — они были теплые. Она была здесь. С ним. В кустах закопошилась утка. Оценивающе оглядев мелькавшие сквозь листву пухлые бока, Дмитрий задумчиво проговорил: — Похоже, скоро придется расширять им дверцу. Иначе Серая Шейка примерит на себя роль Винни Пуха в гостях у Кролика. Лэйн рассмеялась. — Да, — согласилась она, подвигаясь ближе. — И еще я прочитала, что виноград надо удобрять весной, а не летом. Представления не имею, можно ли сейчас. Наверное, Одри или Анна бы подсказали. Она положила голову ему на плечо и принялась ревниво снимать опилки с футболки. Заметила, как взгляд Дмитрия стал более тусклым. Он поднял голову к светлевшему небу. Выражение лица сменилось на рассеянно спокойное, с легкой улыбкой. — Плюс еще один повод написать туда письмо. Через пару дней у нее день рождения. — Может, она прилетит, — предположила Лэйн, сжав его пальцы. Это была тяжелая тема, она прекрасно знала это. Но не говорить о том, что Анна умерла, а потом стала бессмертной, тоже было неправильно. — Я сделаю блинный торт. Думаю, это будет почти просто. — У тебя получится, — Дмитрий коснулся лбом ее лба, раз за разом ловя умиротворение близости, словно не мог никак насытиться им. Замер так на несколько мгновений. Выпуская эмоции, которые так давно хотелось выразить Лэйн в полной мере. Губы его мягко, едва касаясь, оставили несколько коротких быстрых поцелуев у края ее волос. А потом накрыл ее руку ладонью и снова посмотрел на небо. — Анечка. Интересно будет узнать, как у них там с Реном дела. — Думаю, прекрасно, — рассмеялась она, играя с его пальцами. — Ставят на уши Школу. Заставляют всех сходить с ума. Устраивают переворот? Они могут. Лэйн позволила себе провести кончиками пальцев по его щеке. Улыбнулась и вздохнула полной грудью запах озона, мокрой земли, свежеспиленного дерева и жасмина. — Ты скучаешь по ней, — мягко проговорила она. — Я тоже. Дмитрий обнял Лэйн, прижал к себе. — Даже зная, что ее жизнь продолжилась, пусть и иначе… Двоякое ощущение. Будто все равно чего-то не доделал — приходит порой такая мысль. — Ты сделал больше… Ты отдал все, — покачала она головой, глядя, как лужа на тропинке становится больше и больше. Они почти не говорили о том дне. Не обсуждали, как Дмитрий едва не умер, убивая Баала. И Лэйн смутно почувствовала, что время пришло. — Если бы не ты, у меня не было бы причин жить. Откровение вышло простым и искренним. И на удивление — легким. Как будто слова созрели, как сливы, и лопнули, оголяя нежную мякоть. Он поднял на нее глаза. И губы его замерли прежде, чем он нашел ответ. Дмитрий пытался подобрать фразы и не мог. Читая все в ее глазах. Вспоминая весь их пройденный путь — с того момента, как впервые увидел ее на краю разлома над остатками базы «Сибирь». И подходя к тому страшному дню, когда все закончилось. Он понял, что все — правда. И склонился, припал губами к ее рукам. Тяжелый глубокий нарыв сочился болью наружу тугими болезненными толчками. Открывая место для исцеления. Исцеления ран, что легли на тело и душу с первых мгновений ставшего иным мира и достигли мучительно бесконечной глубины в тот день, когда брешь была закрыта. Баал был уничтожен. А сестры и человека, успевшего стать другом, не стало среди земного мира. Он вернулся к ней взглядом обратно. В глазах Дмитрия стояли слезы. — Прости меня, Лэйн. Что я не понимал тебя так долго. Ты много говорила мне. Но я не слышал тебя. — Что?.. Дима, я… — она вздохнула. Дождь все шел и шел. Утка запуталась в зарослях мышиного горошка и громко крякала. — Ты был всегда такой, каким должен был быть. И я была, — Лэйн посмотрела на покачивающиеся в стороны ветки яблони. — Все так, как должно было быть. И хорошо, что сейчас мы тут. Что ты тут. Понимаешь? Иногда нужно просто выполнить свою роль в надежде на то, что потом наступит новый день. И новое лето, а потом осень и все такое… Лэйн замолчала, подыскивая слова. — В конце концов, я просто очень хочу сделать тебя счастливым. Слеза скатилась по щеке Дмитрия. Душа обрушилась в полет в облегчении и очищении. Он сжал Лэйн в объятиях. Крепко, будто заново ощущая ее. — Спасибо. И я хочу сделать тебя счастливой. Моя любимая. Моя нежная, хорошая, — Дмитрий коснулся губами ее волос. Она прижалась к нему и вдруг почувствовала, что тоже плачет. И как дыра в груди с того ужасного дня потихоньку затягивается. Пусть прошлое остается в прошлом. — Дождь скоро кончится, — проговорила Лэйн, и Дмитрий понял, что она имеет в виду совсем не дождь. — Хочешь, пойдем ловить рыбу? — Пойдем, — согласно выдохнул он, не в силах отпустить ее ни на мгновение. — Но чуть попозже. Давай посидим так еще немного. И они остались сидеть рядом, наслаждаясь той близостью, при которой слова уже были не нужны. Он чувствовал ее, а она — его. И весь мир, наконец, услышал их, подарив это благодатное спокойствие, чтобы слезы, струящиеся по щекам стали живительными. Дождь слабел. Уходил дальше. Куда-то в сторону от их дома. — Смотри, — чуть сжал пальцы на плече Лэйн Дмитрий. Он кивнул на вставшую от края до края высокую радугу, и Лэйн проследила за его жестом. — Красиво, — сказала она тихо. — Ирландцы верят, что под радугой можно найти котелок с монетами от лепрекона. Думаешь, врут? Она вытерла тыльной стороной руки влагу со щек. Было почему-то грустно, но хорошо. Как будто все только начиналось — обязательно веселое и интересное, совсем не страшное. — Кто их знает… — Дмитрий с улыбкой ответил ей. — Кажется, я не готов с ходу отвергнуть любое верование теперь. Наверное, все имеет большее или меньшее право на жизнь. Положив широкую крепкую ладонь на спину Лэйн, он погладил ее между лопаток. И снова посмотрел на радугу. Невольно вспоминая события дня, когда мир получил шанс на возрождение. Пожалуй, самый страшный в его жизни. — Однажды мы перестанем об этом вспоминать, — прошептала она, угадав его мысли. — Когда-то все сотрется в пыль. Каждое из этих мгновений. Лэйн говорила, но не верила себе до конца. Лица мертвых людей будут стоять за ее плечами. Будут шептать, а она продолжит просыпаться ночами от собственного крика. Будет цепляться за плечи Дмитрия и в ужасе ждать восхода, боясь, что он так и не наступит. А может быть когда-нибудь садовые альманахи, очередные Серые Шейки, ароматные яблоки и красивые сетки под виноград и плющ станут намного реальнее прошлого. Дима будет с ней рядом — строить дом, есть ее невкусную еду, вспоминая о безупречных блюдах сестры с улыбкой, но без грусти. А сама она сумеет поверить, что все происходящее — не короткий сон, настигший ее в Катакомбах Парижа. Не бесплотная мечта или выдумка. А самая настоящая жизнь. — Я тебя люблю, ты ведь помнишь? — спросила Лэйн, глядя на лучики солнца, упрямо пробивающиеся сквозь тучи. Он посмотрел на нее — с бесконечной нежностью и теплотой. — Я помню, — таким же шепотом ответил Дмитрий. — И я люблю тебя, Лэйн. Он поцеловал ее, ловя мгновенье замершего счастья в этом поцелуе. Дыша ее дыханием и отдавая, деля с ней свое — теперь и навсегда.