Трещины

Вести и заданий от Синдрома не было. Эта вынужденная пауза, которую следовало бы назвать передышкой, на деле была куда более изощренной пыткой. Джин была заперта в четырех стенах своей квартиры, наедине с собственными мыслями, которые громче любого приказа шептали ей о предательстве, о лжи, о невозможности выбранного пути. Три дня. Семьдесят два часа, наполненных гулкой, давящей тишиной. Именно столько прошло с того момента, как её пальцы положили тяжёлую трубку телефона на рычаги, отрезав его голос окончательным, оглушительным в своей определённости стуком. Тишина, поселившаяся в её квартире, стала единственной спутницей — густой, как смола, и такой же липкой. Она окутала каждую вещь, каждый угол, превратив знакомое пространство в подобие заброшенной склепа. Джин уже почти позволила себе поверить, что он сдался, отступил, приняв её холодный, безжизненный отпор как данность, как финальную точку в их короткой, странной истории. Но Гамма Джек, как выяснилось, не из тех, кто легко сдаётся. Его упорство было той самой силой, что вознесла его на вершины небоскрёбов и в любимчики публики. На четвертый день, ранним утром, когда солнце только начинало золотить края крыш напротив, телефонный аппарат снова зазвонил. Резкий, пронзительный трезвон, казалось, вскрывал тишину как острый скальпель. Джин, сидевшая на диване в гостиной с недопитой чашкой остывшего кофе, замерла. Она смотрела на чёрный, блестящий корпус аппарата через всю комнату, словно видел не его, а призрак, явившийся нарушить её хрупкое перемирие с самой собой. Она не двинулась с места. Не протянула руку. Просто сидела, слушая, как настойчивый, неумолимый звонок раз за разом разрывает утренний покой, словно удары молотка по стеклу. Аппарат умолк, выдохнув. И через пару минут, как по какому-то злому року, зазвонил снова. Снова и снова. Каждый новый звонок был наглой попыткой вломиться в её крепость, в которой она была и заключённой, и стражем одновременно. И под занавес этого бесконечного, томительного дня, когда солнце за окном уже начало уступать место вечерним сумеркам, этот оглушительный телефонный трезвон, раздававшийся с завидной регулярностью, из назойливого фона превратился в нечто невыносимое. Каждый новый звонок впивался в и без того расшатанные нервы, как раскаленная игла. И она не выдержала. Резко сорвавшись с места, Джин почти подбежала к аппарату, и её пальцы с такой силой сжали гладкий корпус трубки, что костяшки побелели. Она не сомневалась ни на секунду, кто мог названивать с таким маниакальным упорством. — Уильям, чего ты хочешь?! - голос Джин прозвучал резко, сдавленно, вырвавшись наружу вместе с целой бурей накопленного раздражения, страха и отчаяния. Сомнений не было. Кто ещё мог названивать с таким ослиным упрямством, с такой наглой, слепой настойчивостью, как не он? Только Гамма Джек, привыкший, что мир покоряется его воле, мог игнорировать все её отчаянные попытки выстроить стену. На том конце провода на секунду воцарилась тишина, оглушённая её вспышкой. Но Уильям не отступил. Его голос прозвучал не оправдывающе, а тихо и на удивление серьёзно, без намёка на прежнюю бодрость. — Услышать твой голос - Уильям сделал маленькую паузу, переводя дух - И убедиться, что ты... Что с тобой всё в порядке. Сейчас не лучшее время. Вот и все. Его слова, такие простые и лишённые претензии, обезоружили её ярость лучше любой конфронтации. Гнев начал уступать место тягостному, знакомому чувству вины. — Джинни, я не собираюсь тебя заставлять, но... Один кофе. Никаких намёков, никаких... Ночей. Просто разговор. Как два нормальных человека, которые... Которые соскучились - Джек сделал ещё одну паузу, давая ей переварить его слова - Я буду завтра в два у «Серебряного колокольчика» на Пятой авеню - его голос прозвучал твёрдо, без намёка на просьбу - Буду сидеть за столиком у окна. С чёрным кофе. И буду ждать. - он сделал паузу, и в тишине, повисшей в трубке, стало слышно его ровное дыхание - Ровно до трёх. Если ты не придёшь... - голос на том конце проводов  дрогнул, в нём впервые послышалась не неуверенность, а нечто иное — горькая решимость, смешанная с усталостью - Если ты не придёшь, я оставлю тебя в покое. И Уильям положил трубку. Резкий, окончательный щелчок прозвучал как выстрел, отрезав все пути к отступлению. Он не дал ей возможности возразить, отказаться, вылить на него всю накопившуюся ярость и страх. Он просто оставил её в оглушительной тишине, один на один с его ультиматумом. И это душило больше всего. Эта тишина. Эта внезапная пустота на другом конце провода, где только что был его голос. Теперь её мысли завывали в этой пустоте, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. Что же ей делать? Простой, мучительный вопрос, не имеющий ответа. Забыть его и оставить так? Это был бы разумный поступок. Безопасный. Правильный для всех: для Синдрома, для её миссии, для её собственного выживания. Просто не прийти. И он сдержит слово. Он исчезнет из её жизни, и всё вернется на круги своя. К пустоте. К одиночеству. К тишине, которая теперь казалась не убежищем, а тюрьмой. Но... Это «но» было крошечной, ядовитой занозой в сердце. Она тоже скучает? Воспоминания накатили внезапно и безжалостно. Не ночи страсти, а простые, глупые моменты. Его смех, когда он рассказывал ту историю с бумажным змеем. Тёплые ладони, согревавшие её холодные пальцы. Взгляд, полный не поддельного геройства, а простого человеческого интереса. К ней. Не к блондинке, не к маске, а к той, что пряталась внутри. Или нет? Может, это была просто слабость? Тоска по чему-то нормальному, по прикосновению, по вниманию, которое не было частью миссии или манипуляции? Может, это была не скука по нему, а отчаянная жажда того света, который он по глупости принёс в её тёмный мир? Джин не знала. Она сидела на полу в прихожей, прижавшись лбом к холодному дереву этажерки, и слушала, как тикают часы. Каждый щелчок отсчитывал секунды, приближающие её к завтрашнему дню. К двум часам. К «Серебряному колокольчику». И к выбору, который казался ей не между правильным и неправильным, а между двумя видами самоуничтожения.

***

За столиком у окна в «Серебряном колокольчике» Уильям чувствовал себя на редкость, до жути уязвимым. Он пришёл за целый час, выбрав место с безупречным обзором на вход, и с тех пор его взгляд, лишённый привычной уверенности, постоянно метался между резной деревянной дверью и большими старомодными часами с римскими цифрами над стойкой. Он заказал чёрный кофе, но так и не притронулся к нему — эмалированная чашка стояла нетронутой, а напиток давно остыл, образовав на своей тёмной поверхности маслянистую, радужную плёнку, похожую на пятно бензина в море. За окном, обрамлённым кружевной занавеской, разворачивалась привычная жизнь Пятой авеню. Черная ворона деловито прыгала по голым, чёрным ветвям клёна. Прохожие, закутанные в пальто, спешили по своим делам. Жёлтые такси бесконечным потоком проплывали за стеклом. Но среди этого всего не было её. Ни один из силуэтов, мелькавших на тротуаре, не обладал той особой, неуловимой пластикой, которую он, сам того не ведая, уже выучил наизусть. Его пальцы, обычно такие уверенные и твёрдые, теперь предательски выбивали нервную дробь по полированной поверхности столешницы. Этот тихий стук был единственным звуком, что выдавал бурю, бушевавшую внутри. Каждый раз, когда дверь кафе с лёгким звонком открывалась, впуская очередного посетителя, его сердце совершало резкий, болезненный скачок, замирая в горле на долю секунды. Взгляд молниеносно метнулся к входу, выхватывая силуэт, анализируя походку, искал знакомые черты. Но затем, замечая незнакомое лицо, сердце медленно и тягостно опускалось обратно в грудь, оставляя после себя горький привкус разочарования. Сомнения, как ядовитые змейки, обвивали его сознание, нашептывая всё громче и настойчивее: «Это была ошибка. Чистейшее безумие. Слишком настойчиво, слишком отчаянно. Она не придёт. Она уже приняла решение, когда бросила трубку». Он мысленно возвращался к их последнему разговору, снова и сначел его в голове, пытаясь отыскать в её уставшем, раздражённом голосе хоть крупицу, намёк, слабый проблеск той женщины, что смеялась и проводила ночи с ним когда-то. Но память была безжалостна — он слышал лишь сталь, и ту самую, пронзительную усталость, что, казалось, выжгла в ней всё живое. Джек уже почти смирился. Плечи слегка ссутулились под тяжестью неизбежного. Он украдкой взглянул на часы — оставались считанные минуты. — В три часа я встану и уйду - мысленно пообещал он себе, чувствуя, как эти слова обжигают изнутри - Сдержу своё слово. Слово героя. Ирония ситуации была горькой, как её любимый кофе. Его клятва, та самая, что всегда была его силой и принципом, сейчас казалась ему самым идиотским и беспощадным поступком во всей его жизни. Она отнимала у него последний призрак надежды, заставляя играть по правилам, в которые, как он теперь понимал, она одна не играла. И тогда дверь открылась снова. На этот раз Уильям даже не вздрогнул. Его надежда почти иссякла, и он лишь машинально, по привычке, скользнул взглядом по новому посетителю — и тут же начал отворачиваться, возвращаясь к созерцанию своей полной, остывшей чашки. Горький, холодный кофе казался идеальной метафорой этого дня. Но что-то заставило его замереть и медленно, почти неверяще, поднять глаза снова. В проеме двери, озаренная мягким светом помешения, стояла Джин. Она была слегка запыхавшейся, словно бежала сюда, боясь опоздать. Ничего от той ослепительной, холодной соблазнительницы из бара. Простая светлая рубашка, темная длинная юбка, ее безупречные блондинистые волосы были небрежно убраны в низкий пучок, из которого выбивались отдельные пряди. И самое главное — на ее лице не было и следа того безупречного макияжа. Она была... Обычной. Потрясающе, пронзительно обычной. И от этого — самой настоящей из всех, кого он когда-либо видел. Их взгляды встретились через весь зал. В ее теперь таких беззащитных голубых глазах он прочел целую бурю — нерешительность, затаенный страх, глубинную усталость и то самое, за чем он, сам того не осознавая, охотился все эти недели отчаяния — чистую, ничем не прикрытую искренность. Затаив дыхание, Уильям наблюдал, как она медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, словно воздух в кафе был густым, как мед, сделала первый шаг в его направлении. И этот единственный, неуверенный шаг прозвучал для Уильяма громче любого признания, громче всех слов, что могли бы быть сказаны. Джин шла через весь зал, не сводя с него глаз, держа свое пальто в руке. Подойдя к столу, она молча повесила его на свободную напольную вешалку и, наконец, опустилась на стул, заняв место напротив него. В ее движении была какая-то хрупкая, несвойственная ей осторожность, но в нем же — и окончательное, бесповоротное решение. Она пришла. Браун сидела напротив, её пальцы слегка теребили край тканевой салфетки. Тишина за столом была густой и звонкой, пока она наконец не подняла на него взгляд. — Мне многое в тебе нравится, Уильям - её голос прозвучал тихо, но чётко - Ты умён. По-настоящему, а не напоказ. Ты остроумен, и твои шутки... Они разряжают самую тяжёлую атмосферу - уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку, но в глазах оставалась серьёзность - И ты... Восхитительный любовник - Джин сделала паузу, вдруг отведя взгляд в сторону, будто собираясь с мыслями. Когда её глаза снова встретились с его, в них читалась уже не нерешительность, а прямотa - Но при всём при этом - выдохнула она - ты невыносим. Уильям замер, не в силах отвести от неё взгляд, чувствуя, как эти слова повисают между ними. — Ты невыносим своей настойчивостью - продолжила она - Ты как... Как бульдозер. Ты видишь стену и вместо того, чтобы обойти, ты ломишься в неё сломя голову, уверенный, что она должна упасть просто потому, что это ты. Ты не оставляешь выбора. Ты не даёшь пространства. Ты не понимаешь слова «нет» - Джин посмотрела на него с лёгким укором - И именно это сейчас и происходит. Ты не мог просто отпустить. Ты должен был позвонить, должен был назначить встречу, должен был поставить ультиматум. Потому что иначе — не по-твоему. И это... Это одновременно душит и сводит меня с ума. Джин закончила и замолчала, исчерпав запас откровенности, на который была способна в этот момент. Между ними вновь повисла тишина, но на этот раз она была иной — не гнетущей, а задумчивой, наполненной эхом её слов. Сначала её голубые глаза, всё ещё полные смеси усталости и вызова, были прикованы только к нему, будто она ждала его ответа, его реакции на её обвинения. Но под этим пристальным взглядом, в котором она искала подтверждение своим словам, ей стало не по себе. Её собственная уязвимость, выставленная напоказ, начала жечь её изнутри. Медленно, почти неохотно, её взгляд дрогнул и переместился в сторону, ускользнув через его плечо к большому окну. — Ты права на счёт этого - наконец ответил Уильям разрушая эту тишину между ними. Его голос прозвучал неожиданно спокойно и серьёзно. Он заметил, как в голубых глазах его собеседницы мелькнуло изумление — она явно ждала оправданий, возражений, но не этого. — Я и впрямь часто веду себя как тот самый бульдозер - признал он, глядя на неё прямо - Это моя привычка... Добиваться того, чего хочу, напролом. Особенно когда дело касается чего-то... Или кого-то... Действительно важного - Купер сделал небольшую паузу, давая ей осознать его слова - Но за последний день, пока я названивал тебе как маньяк, я кое-что понял. Вернее, кое-что проверил - взгляд стал немного виноватым - Как минимум, я узнал, что ты уже давно без работы. И что твои сбережения, должно быть, тают с пугающей скоростью - Уильям произнёс это не как упрёк, а как констатацию факта, в котором он видел часть головоломки под названием «Джин» - И когда я это осознал, моя настойчивость обрела новый смысл. Это был уже не просто каприз или упрямство. Это стало... Необходимостью. Потому что я не мог просто сидеть сложа руки, зная, что ты в такой ситуации, и притворяться, что не замечаю этого. Даже если ты ненавидишь меня за это - Джек сделал глоток остывшего кофе, лицо его на мгновение исказила гримаса, и он отставил чашку с тихим стуком - Я не за жалостью пришёл, Джин. Я предлагаю руку. Просто как человек, которому... - он запнулся, в его глазах мелькнула редкая неуверенность - Которому не всё равно. Даже если после этой чашки кофе ты снова прикажешь мне исчезнуть - он достал из внутреннего кармана пиджака бумажник и извлёк оттуда аккуратно сложенный листок - Моему хорошему другу требуется помощник в компанию. Секретарь. - Уильям положил записку на стол между ними, будто делая ставку в рискованной игре. На помятой бумаге чернилами были выведены номер телефона и имя: Саймон Д. Палладино - Позвони ему. Скажи, что от меня. Дверь будет открыта. — А как же наша честная игра? - неожиданно спросила Джин, ловя в его глазах немой вопрос. — Да - тихо признал Уильям - Джин Мари Браун. Очень красиво - его улыбка стала мягче, когда их взгляды встретились снова - И знаю, что ты старше меня. — И даже этот факт тебя не останавливает? — Нет. Лукавая искорка мелькнула в её глазах. Она протянула руку и взяла листок, пальцы на мгновение задержались на шероховатой бумаге. Джин не отводила взгляда, её бездонные голубые глаза продолжали буравить Уильяма, застывшие в немом вопросе. В этой тишине, повисшей между ними, слышалось нетерпеливое ожидание — продолжения, признания, ещё одного кусочка головоломки, из которой складывался этот человек. Воздух, казалось, сгустился, прежде чем он наконец выдохнул: —Уильям Джек Купер - он сделал короткую паузу, будто заново взвешивал звучание собственного имени, прежде чем отдать его ей - Мне 23 года. Ты старше меня на два года. Уголок её губ дрогнул в едва заметной, почти торжествующей улыбке. Джин поймала его на неточности: — На два с половиной - мягко поправила она, и в её голосе послышались нотки лёгкой насмешки - Мне скоро двадцать шесть - она повертела в пальцах помятый листок, ощущая его текстуру, этот простой клочок бумаги был одновременно и спасательным кругом, и новой цепью - Ладно, пёсик - голос Браун прозвучал с лёгкой, уставшей уступчивостью. Синдром определённо не собирался оплачивать её счета, а базовые потребности требовали хоть какого-то дохода. Небольшая подработка явно не была бы лишней - Только смотри - её взгляд внезапно стал острым - Если твой друг окажется таким же настойчивым, как ты, я с ним разберусь. По-своему. Уильям поднял руки в шутливом жесте сдачи. — Саймон? О, нет. Он... Сдержанный джентльмен. Скучноватый, если честно - на его губах играла улыбка, но в глазах читалась искренняя надежда - Он ценит профессионализм выше всего. —Что ж, посмотрим - она сложила листок вдвое, спрятав его в ладони, словно пряча улику - Мне нужно идти. Спасибо за... кофе. И за предложение - Браун набросила пальто, не глядя на него - Ещё увидимся, Уильям Джек Купер. Фраза повисла в воздухе не обещанием, но фактом. Развернувшись к выходу, она ощутила на спине тяжесть его взгляда. Джин не прощалась — это звучало как дверь, оставленная нараспашку. Каждый шаг по скрипящему полу отзывался в ней раздвоенным эхом. Облегчение от появившейся щели в стене её одиночества боролось с холодным страхом новой ловушки. Но тревожило иное: его упрямство, словно буравчик, пробуравило все её укрепления и добралось до чего-то спящего и забытого. До того самого ощущения «нормальной жизни», что пахло страницей детской книги и пыльцой на ветвях чужой груши. И снова Джин уходила первой. Но теперь в кармане её пальто лежал осколок его мира — смятый, пахнущий чернилами и опасной надеждой. Вернувшись в свое логово, Джин, не снимая пальто, достала из кармана помятый листок. Бумага всё ещё хранила следы тепла его рук. Цифры набирались почти механически, пальцы помнили каждое движение. Трубку подняли почти мгновенно, словно ждали этого звонка: — Алло, Саймон Палладино у аппарата - голос на том конце был спокойным, бархатным, без тени высокомерия. Разговор занял не больше трёх минут. Ни лишних вопросов, ни пространных объяснений. Только сухие факты: адрес на Мейн-Стрит, время — десять утра, деловой стиль. Когда она назвала имя Уильяма, на другом конце возникла лёгкая, почти неуловимая пауза. — Мистер Купер уже сообщил мне о вашем звонке. Буду ждать вас завтра, мисс Браун - произнес Саймон и положил трубку. Положив трубку, Джин медленно выдохнула. Саймон оказался человеком слова, как и говорил Уильям. Но за этим безупречным фасадом скрывалась куда более значительная фигура. Кто бы мог подумать, что Всевидящий — тот, чьи глаза, по слухам, видят сквозь стены и время, — работает в скромной юридической конторе на Мейн-Стрит, погружённый в мир договоров и судебных исков. Впрочем, эта ирония судьбы была лишь на руку Безликой и Синдрому. Сидеть в непосредственной близости от одного из самых могущественных героев? Получить доступ к его расписанию, привычкам, возможно, даже к его мыслям? Это был дар свыше, подарок, который она не могла проигнорировать. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. Завтрашний день принесёт не просто собеседование. Он станет первым шагом в самое сердце пирамиды, которую они с Синдромом собирались разрушить. И Уильям, сам того не ведая, стал её ключом.

***

На следующее утро собеседование в адвокатской конторе прошло с противоестественной лёгкостью. Саймон Палладино — человек с глазами цвета старого серебра и безупречно подогнанным костюмом — задавал ровно те вопросы, на которые у Джин уже были готовы безупречные ответы. Словно разыгрывали давно отрепетированную пьесу, где каждая реплика была предсказуема. Через сорок минут ей вручили пропуск и ключ от собственного ящика в канцелярии. Так началось её двойное существование. С восьми утра до пяти вечера она вновь была Джин Мари Браун — безупречной секретаршей с голубыми глазами и спокойными манерами, что сортировала документы, готовила кофе и вела календарь одного из самых влиятельных юристов Метровилля. Она впитывала каждую деталь: как Саймон поправляет очки, читая сложные контракты, какими чернилами подписывает документы, в какое время делает паузу, чтобы просто посмотреть в окно. Она собирала улики обыденности, как шпион. А с наступлением сумерек, когда контора пустела, в её квартире оживала Безликая. Она передавала Синдрому крохи информации — расписание героя, маршруты его передвижений, имена клиентов, которые могли быть прикрытием. Каждое утро она запирала свою тень в сером картоне папок, а каждый вечер выпускала её на свободу. Джин стала машиной по обслуживанию двух хозяев: один платил ей зарплату, другой — иллюзией власти над теми, кто когда-то её отверг. И где-то на стыке этих двух реальностей, затерялась она сама — девушка без лица, разрывающаяся между долгом и предательством, между местью и призраком той жизни, которую она могла бы иметь.

***

Прошла неделя. Отношения с Уильяом балансировали на лезвии ножа. Джин позволяла ему входить в свою жизнь ровными, дозированными порциями — короткие звонки, редкие ужины, где она тщательно контролировала дистанцию. Иногда Джин оттаивала, и тогда в его глазах вспыхивала та самая женщина, которую он помнил. А на следующий день снова возводила ледяную стену, отстраняясь взглядом, от которого стыла кровь. Это было медленное, изматывающее танго притяжения и отталкивания. В один из таких вечеров он ждал её у офиса, затаившись в тени своего автомобиля. Тусклый свет фонаря дробился о лужи, превращая асфальт в череду чёрных зеркал. Когда Джин наконец вышла, её сопровождал стройный мужчина в дорогом пальто, склонив голову в её сторону. Они о чём-то смеялись, и её смех — тот самый, лёгкий и беззаботный, что Уильям слышал так редко, — прозвучал для него как нож, вонзённый между рёбер, прямо в сердце. Он наблюдал, как она прощается с коллегой, и этот простой, дружеский жест вызвал в нём слепую, животную ярость. Когда она, наконец, направилась к нему, её шаги были лёгкими, а на губах играла улыбка, не успевшая угаснуть. — С кем это ты так веселилась? - его голос прозвучал тихо, но в вечерней тишине он грохнул, как выстрел. —Это просто коллега. Мы обсуждали работу - Джин вздрогнула, удивление и вспышка страха мелькнули в её глазах, но она мгновенно взяла себя в руки. — Работу? - Уильям резко выпрямился, и его тень накрыла её с головой - Похоже, у вас очень весёлые рабочие будни. Ты и мне когда-нибудь так улыбаешься? Или это привилегия только для юристов? Его слова висели между ними, тяжёлые и ядовитые. Он не ждал ответа. Слепая ревность, жгучая и незнакомая, затуманила разум. Прежде чем она успела что-то сказать, он шагнул вперёд, и его пальцы сомкнулись на её запястье стальным обручем. — Отпусти, Уильям - почти прошипела Джин, выгибаясь в его железной хватке. Голос её был низким, насыщенным яростью, но в глубине глаз плескалась отчётливая тень паники — точь-в-точь как у дикой кошки, загнанной в тесный угол охотником. Она метнула на него взгляд, полный вызова и предупреждения, но её тело, прижатое к холодному металлу машины, выдавало беспомощность. — Молчи - отрезал он. Одно-единственное слово, вырвавшееся сквозь стиснутые зубы. В нём не было ни гнева, ни уговоров — лишь плоская, не оставляющая возражений сталь. Его пальцы всё ещё сжимали её запястье, и это молчаливое давление говорило красноречивее любых угроз: все правила их игры были отменены. Сейчас здесь действовали иные, куда более древние законы. Уильям не мог больше это терпеть. Видеть, как кто-то другой касается его мира, его приза, его загадки. Рывком он распахнул дверь пассажирского сиденья и втолкнул её внутрь. Салон поглотил её, наполненный знакомым запахом кожи и его одеколона — ароматом, который она когда-то любила, а теперь он пах смертельной ловушкой. — Я не могу это видеть! - его голос сорвался на хриплый шёпот, в нём слышалась боль, затопившая гнев - Я не могу видеть, как ты с другими. Как ты им улыбаешься. Его руки, ещё недавно такие грубые, теперь дрожали. Он искал её губы — не для наказания, а для подтверждения, для прощения, для того, чтобы вернуть ту, что ускользала. И она не оттолкнула его. В её ответном поцелуе была капитуляция, отчаяние и та самая, давно знакомая страсть, что всегда сжигала их обоих. В тесном пространстве салона их гнев и обиды переплавились в яростное, почти отчаянное единение. Это был не акт любви, а битва, где тела говорили вместо слов — требовали, каялись, доказывали свою власть и свою принадлежность.