Часть 3

      Сначала была только темнота. Не сон, не небытие именно вязкая, глухая тьма, где не существует времени. там не было ни начала, ни конца, только ощущение бесконечной боли. Боль жила в горле, в груди, в ребрах. Казалось, каждый вдох это война, проигранная заранее. Воздух не наполнял лёгкие, а царапал их, обжигал, и даже если удавалось втянуть его внутрь, его всё равно не хватало. Организм кричал: дыши! ещё! живи! но не получал ответа. Иногда в этой тьме проступали голоса. Кто-то что-то говорил над её телом, команды, быстрые шаги, чужие руки, запах антисептика. Но всё это казалось будто за стеной воды. она слышала и одновременно не слышала. Слова не имели смысла, превращались в пустой шум. Главное всё ещё были его руки. Рагата чувствовала их на своём горле. снова и снова. Стоило прикрыть глаза и вот они сжимаются, горячие, беспощадные, как стальные тиски. и взгляд. Этот взгляд, который врезался в память глубже любой занозы: холодный, наслаждающийся, решительный. в нём не было сомнений — он хотел её убить. Не напугать, не «поиграть» именно убить. И он почти сделал это. Она помнила, как сознание уходило, как мир сжимался в узкую чёрную точку. и даже тогда, на самой грани, мозг выдал последнюю мысль: «Так вот, значит, каково это. Вот она – смерть». Затем потом крики. Чьи-то руки сорвали его с неё, толчки, шум, удары, металлический звон. Но для Рагаты ничего не изменилось: даже когда его уже уводили, он всё ещё был здесь, его пальцы всё ещё ломали ей шею. Больно еще больно

***

Рагата не знала, сколько прошло времени. Может быть, неделя. Может быть, месяца. Врачи приходили и уходили, проверяли пульс, накладывали повязки. тело всё было синее, шея в гематомах, ребра ныли так, будто их переломали. Но хуже всего было другое: каждый раз, когда она закрывала глаза, темнота возвращала её в тот момент. Туда, где воздух закончился. Туда, где её пальцы цеплялись за его руки, но силы не хватало. Туда, где в глазах уже плыло, а тело предательски сдавалось. Она просыпалась от собственного хрипа, хватая себя за шею, проверяя там ли он. Руки дрожали, сердце било бешеный ритм, во рту стоял вкус крови. но палата была пуста. тихая. Только её дыхание и писк аппаратов. Но как будто он все ещё был здесь, все ещё намеревался её убить, будто бы ждал.

***

Недели тянулись, как вечность. Рагата почти не говорила, врачи фиксировали её состояние: Посттравматическая реакция. Панические атаки. Диссоциация. Иногда ей казалось, что всё это был сон. Что нападения не было, что она просто упала, потеряла сознание, и мозг дорисовал кошмар. но стоило дотронуться до горла синяки опровергали эту надежду. Шея была пёстрая, болезненная, каждый поворот головы напоминал о его пальцах. И вместе с этим стыд. Грызущий, липкий. Она психиатр. Её учили быть сильной, контролировать эмоции, смотреть в глаза самым страшным людям. она не первый год работала с убийцами, с теми, кого считали монстрами. Но в тот момент она была ничтожной, беспомощной. Жертвой. и это слово жгло её сильнее всего. Она могла умереть. она должна была умереть. и если бы не охрана, она бы умерла. Всё, чему её учили, не спасло.

***

Однажды ночью девушка снова проснулась от удушья. В глазах стояли слёзы, дыхание сбивалось, руки судорожно держали себя за шею. она сидела, согнувшись, не в силах остановить дрожь. и в этот момент поняла: все это не просто воспоминание. Но теперь часть её. Джэкс оставил в ней больше, чем синяки. Страх Рагата впервые за долгое время позволила себе признаться: ей страшно. До ужаса. Не абстрактно а конкретно: страшно, что он где-то рядом, страшно, что однажды он снова окажется в её жизни. и самое страшное - что где-то глубоко внутри он уже там. Она пробыла в тишине своей квартиры около месяца. просыпалась, долго лежала неподвижно, не решаясь подняться. иногда казалось, что стоит пошевелиться и что-то снова сомкнётся на её горле. В ванной девушка всё чаще избегала смотреть на зеркало. Но глаза сами находили отражение и каждый раз там были эти следы. Гематомы, пятна, жёлтые и синие, ещё не ушедшие до конца. Тело всё ещё носило на себе чужие руки, чужое давление. и это было хуже всего: кожа оказалась предательски живой, чувствительной, напоминала ей, что она выжила.Иногда, чистя зубы, она ловила себя на мысли: если бы тогда хрустнуло всё было бы кончено. Быстро. Без боли после. тогда не было бы этой ночной пустоты, не было бы бесконечного «почти». Знала, как работать с жертвами. Знала, что нужно говорить, чтобы человек мог снова доверять себе. Она знала, как разговаривать с убийцами, чтобы хотя бы раз заставить их задуматься о последствиях. знала, какие упражнения предлагать, какие книги советовать, какие дыхательные практики работают. Но сознание не клеилось к её собственному телу. Словно её профессия отказывалась быть лекарством для самой себя. Всё, что она умела, было бесполезно, потому что метод — это структура, а страх всегда хаотичен. Ей казалось, что теперь она понимает то, что раньше было лишь частью профессиональной терминологии. «Состояние жертвы», «травматическая фиксация», «флэшбек» раньше это были слова. Теперь они были ею самой. Когда-то она могла уверенно сказать пациенту: «Вы сильнее, чем думаете». Теперь она смотрела на себя и понимала сила, которую она имела, растворилась вместе с чужими пальцами на её шее.

***

      После всей этой заварухи Джекс лишь улыбался, но когда его посадили в камеру то улыбка слетела. из-за его эмоций муза немного испорчена, ещё и возможно не он убьёт её, жалко… слишком жалко… С этих мыслей прошло около недели, молодую специалистку заменил какой-то старый доктор, что бормотал что-то под нос и держал на готове электрошокер. Кстати во время обеда парень украл у какого-то подростка чёрный маркер, незаметно своровал вещичку в карман, он отказался от еды и на это его сопроводили в камеру. – не бойся куколка, я тебе зафиксирую всю твою идеальность – тихо прошептал парень, после начал рисовать её портрет на стене, некие непонятные надписи на немецком скрашивали скудную картину прекрасного лица девушки – слишком идеальна только для одной фотографии, так прекрасна, что я не знаю как запечатлеть твою красоту… Вдруг в голову прилетели слова Рагаты о том, что он чудовище без будущего, это могло значит, что она может отказаться лечить его, ещё хуже… – Ох куколка, я заставлю быть со мной – проговорил Джекс, после закончил рисовать лицо докторши

***

Прошёл месяц? День? Год? Тут вообще время идёт? Как же бесит эти охранники такие неразговорчивые: спроси время и сразу дубинками по решётке. они ходят, как тени, подхватывают его взгляды и тут же отводят, будто боятся, ну и правильно А вот Рагата всегда могла ответить на его вопросы. Неважно, какие они были: простая деталь, странный оборот мысли, вопрос о цвете света в кабинете она отвечала, и в её ответе была та самая аккуратная логика. Жива ли докторша? Он лёг на спинку нары и разглядывал сквозь решётку пятна на потолке. Блики ламп делали узоры; он придумывал, как бы их поймать в кадр. В голове снова и снова всплывало её лицо ровное, чуть отстранённое, и запах её парфюма, который он помнил, словно отпечаток. — Хм… я знаю, как выловить куколку, — пробормотал он себе под нос, и это было не размышление, а приговор. Он встал. Камера была маленькая, но она таила в себе вещи, которые спустя годы для других ничего бы не значили. Для него материал. Он прошёлся по комнате, ящик с одеялом, по углам, пригляделся к торчащей проволоке в батарее. искал взглядом не инструмент, а идею: что из этого можно сделать острым, что можно спрятать в рукаве, что держит форму под давлением и не будет заметным при обходе. Не потому что ему срочно нужен был нож, нож был символом возможности. Символом контроля. Охранники по коридору несли пищу, их шаги отдавались в железе. Один бросил на него краткий взгляд. Джекс приподнял угол губ, улыбка была шутливо-презрительной. Они не знали, что он улыбается не им. охрана не спешила. один, тот, что всегда смотрел на него как на вещь, прошёл в дверной проём, привстав на цыпочки, будто опасался, что сейчас всё начнёт шевелиться не по сценарию. Второй укладывал пищу в подноспластик, запах варёного фарша и каши, лёгкая кислинка сиропа. Джекс внимательно следил за каждым движением; для него даже расстановка ложек была частью спектакля. — Что, бойтесь? Что прирежу вас ложкой? — усмехнулся он, протягивая губы в привычной провокации. Тот, кто раскладывал, поднял глаза на долю секунды. В его взгляде не было страха, только усталость и желание поскорее уйти. Мужчина молча отвернулся и начал укладывать подносы. Охранники знали: с ним слова пустая трата времени. Лучше соблюдать дистанцию. Когда дверь захлопнулась и стон решётки заглушил остатки коридорного шума, Джекс взял поднос. Еда была тёплая, но он не стал есть сразу. он крутил ложку в пальцах, прислушиваясь к звуку пластика, к лёгкому шороху полиэтилена. В этом механическом движении было что-то ритуальное. Пациент провёл пальцем по краю осколка в рукаве, и картина в голове встала чётче, как кадр на проявочной ленте. Девушка двадцати двух лет, студентка художественной академии. Тихоня, как и все, кто растёт между холстами и красками: глаза чуть рассеянные, её последние шаги он помнил детальнее, чем собственные сны как будто вырезал их ножом и подклеивал заново, чтобы композиция была идеально Девушка шла одна, в сумерках улицы была мягко освещена фонарём. Белые пальцы сжимали лямку рюкзака аккуратно, Он подстроил улыбку, обычную маску спокойного прохожего, и подошёл: «Не подскажете, где улица…?» голос такой же беззащитный, и простой. Она повернула лицо, на её губах не было страха, только усталость и привычная вежливость. Ей казалось, он просто спросил дорогу. казалось, что мир по-прежнему безопасен. Он повёл её в переулок, не торопясь, будто беседа их единственная забота. Там, где никого не было, и наконец сделал то, ради чего пришёл: поднял ладонь, и ткань её горла кофты оказалась под его пальцами. Никакой борьбы только лёгкое удивление, а затем молчание. Её глаза слишком быстро утратили живость; сначала в них промелькнул протест, потом смирение. он чувствовал, как тело сдаётся, как чёрная завеса медленно опускается на мир. Именно в этот момент он делал снимок ровно тогда, когда свет фонаря ложился подчёркивал изгиб шеи. это было совершенное мгновение: красота и крах одновременно. Джекс оставил у тела маленькую вещицу серёжку Потом ушёл так же тихо, как пришёл, и в кармане куртки у него лежала фотография, которую он протянул свету в своем одиночном мастерстве. Но теперь казалось, что его время закончилось. Больше не будет ни одной фотографии, ни одного мгновения, в котором мир зависал в кадре. После того случая его не то что к Куколке, его даже охрана, эти мужланы с дубинками, обходила чуть ли не десятой дорогой. Смешно: он привык видеть в их глазах страх или раздражение, но теперь там была пустота. Тупое равнодушие, которое сильнее всяких оков и что теперь делать? Притвориться паинькой? Мысль забавляла его, конечно. Не то чтобы у него не получилось бы маски он носил лучше всех. Просто он не был уверен, стоит ли. Обычно, когда решали что-то насчёт Джэкса препараты, перевод, смена палаты всегда приходила она Рагата. Сообщала спокойно, всех решений по поводу него. А теперь беда: куколки нет. и не ясно, что будет с ним дальше. — Может, наконец, заглянет Королёр? — ухмыльнулся он сам себе, облизнув пересохшие губы. — Или так и сгнию без зрителя?