Глава 6. Демон

      Откуда-то доносились голоса, но Лерайе не мог сказать, что происходит. Непривычная боль пульсировала во всем теле, оно горело в пламени, словно подожгли то самое платье, но он не мог сказать, причем здесь платье. Движения энергии вокруг сбивались, линии драконьих вен изгибались и не складывались в привычную карту, он пыталась дотянуться хоть до одной, но что-то словно прижимало к земле. Что-то тяжелое давило на грудь, словно кто-то обвил его путами, повесил якорь. Промелькнула мысль: «Так ощущались якоря?». Те самые якоря, которыми духи, что Эгиос называл палменталями — духи-хранители планет, духи-садовники, дарующие жизнь — были вынуждены пригвоздить себя к земле, чтобы не сойти с ума.       У Лерайе не было лишней энергии, чтобы сходить с ума, чтобы отдавать её органическим якорям, чтобы привязывать себя к одному месту, но что-то было не так.       Он не мог пошевелиться от боли и ощущения, словно все вокруг пылает, будто его заперли в костре, где пламя совершенно точно не безобидное. Словно… что-то такое, что, наверняка, ощущала Лана, проходя через костер?       Мир вокруг плыл, а он не мог понять ничего о себе самом. Вокруг раздавались голоса — сначала громкие крики, затем тихие, потом чей-то плач, и снова крики. Возможно, это происходило в разное время, но он не мог определить, ни где, ни когда находится.       Привычные части тела не отзывались, энергия не пульсировала в них так, как нужно, он попытался превратиться во что-то другое, сменить форму, подумал, может, завалило обломками, и потому не может выбраться, но привычные ощущения не пришли.       Только ужасная нестерпимая боль рвалась в сознание все больше, и контролировать ее практически не получалось.       Хотелось кричать, но не выходило. Или… может, кричащие голоса принадлежали ему?       Он ощущал, как иногда пламя успокаивается, как его погружают куда-то, где становится легко, и он словно плывет, покачиваясь на волнах. Ощущение напоминало легкость полета, но тело продолжало ощущаться слишком тяжелым, словно в него вцепилась тысяча душ и тащила на дно.       Лемегетон не отзывался. Души молчали. Словно не было никого там больше. Лерайе не чувствовал ни их, ни пульсации сигилов. Вокруг все выключили, мир замер и остановился.       И это не могло быть правдой.       Он словно спал, затем просыпался, ощущал, как что-то жидкое льется по лицу, затем проникает куда-то во внутрь, и не мог понять, что происходит. Голоса продолжали говорить, но становились чуть отчетливее, понятнее, обеспокоенный голос Минакса сменялся его же криками, какие-то женские голоса раздавались то тут, то там. Лерайе никак не мог понять, почему Минакс о нем так печется? И где он, в конце концов, находится?       Энергетические следы почти не ощущались, словно их выключили, заменили болью, и он никак не мог сосредоточиться на том, чтобы вырваться и сбежать. Они держали его в плену? Наваль связала особенным огнем, и потому он так горит? Быть может, его действительно опутали цепями, и потому он не может не вырваться, ни пошевелиться. И поливают чем-то, что вызывает адскую боль. Которую уже невозможно было игнорировать — она проникала везде, переплеталась со старыми воспоминаниями, будто меняла саму его суть, превращая привычную энергию в грязную, запачканную, слишком тяжелую… подверженную безумию.       Жар не пропадал, пылал то больше, то меньше, Лерайе слышал со стороны тяжелое дыхание, и ощущал, как сознание уплывает, словно не хватает сил, словно ее хватает энергии, словно…       Затем оно возвращалось, раздавались голоса, Бартоломью смотрел желтыми горящими глазами и спрашивал: «Когда вы вернетесь, господин? Или теперь мне стоит обращаться к вам «госпожа»?». Лерайе не видел его. Не знал, приходил ли он в самом деле, но собственный голос звучал в голове на повторе, вопрошая: почему «госпожа?».       Он не мог найти ответа.       Тени приходили и кружились вокруг, создавая хороводы, громко пели непонятными нечленораздельными звуками и смеялись. Кружилась голова так сильно, что изнутри поднималось ощущение, будто бы что-то хочет вырваться наружу, что-то лишнее, что-то опасное, что-то холодное и противное. Лерайе в ужасе пытался понять, что происходит, но оставался заперт и неподвижен. Кто-то будто говорил его ртом, кто-то дышал за него, хотя ему не нужно было даже дышать, кто-то плакал его глазами, но он никак не мог понять, как вернуть себе контроль.       Жар никуда не уходил, полыхал волнами, вызывал нестерпимое желание… содрать с себя кожу, которой не было. Желание напугало, но сознание испарилось до того, как он успел все обдумать.       На следующее пробуждение он отчетливо ощутил прикосновение к лицу — горячая ладонь легла на кожу, которой не было, и нежно провела по ней, следуя ниже, затем поднялась вверх, убирая волосы за ухо. Паника поднималась и кричала, что ничего этого не может быть, что подобные ощущения не могут существовать, ведь он энергетическая форма жизни, какая кожа, волосы и прикосновения?!       Но что-то настойчиво сообщало, что это не колебания энергии, не воспоминания, что шевелились под воздействием чьих-то движений, не изгибы полей, дрожащих от близости к чей-то сильной энергии, к призывно влекущей драконьей вене, что-то настаивало, что чувствует настоящее прикосновение. Совершенно… органическое.       Чего просто не могло быть!       Лерайе не слышал ни одной истории о превращении духа в простого человека, органическая форма жизни совершенно точно не была способна пережить такое количество энергии, и развалилась бы на месте от переизбытка, как первые Посланники пачками до того, как Эгиос додумался до способа проверять их потенциальные возможности заранее.       Потому это было невозможно. Если даже на Эгиосе люди умирали пачками от одной попытки влить в них капельку энергии… с другой стороны, Лерайе ведь не был таким духом, которому нужны сосуды и якоря, его не одолевало безумие, он прекрасно осознавал свои действия… может, его энергия и могла бы поселиться в человеке, не убивая его, но это все равно не имело никакого смысла.       Только… боль и жар стали заметно меньше, и он начал замечать больше этого — ощущений как движутся мышцы, как поднимается грудная клетка, наполняясь воздухом, как спазмами сжимает горло, когда кто-то вливает в него жидкость, как он плывет куда-то по волнам, когда опускают в наполненную водой чашу, как на глазах собирается влага от чьих-то чуть шершавых прикосновений.       Глаза стали чуть лучше различать окружение — он смог рассмотреть комнату и белые простыни на постели, что он занимал. Постель ощущалась иначе, словно вначале было что-то другое, что-то… более мягкое и влажное. Воспоминания фрагментами едва складывались в полноценные картины, и Лерайе решил не слишком о них думать, оставляя себе возможность надеяться, что все это — непонятный ночной кошмар.       Он также не мог встать, любое движение отдавалось острой болью, мышцы дрожали от слабости. Комната была погружена в полумрак, из-за чего не было понятно, какое сейчас время суток и сколько вообще этого времени прошло с тех пор, как все это случилось…       Что бы там ни случилось на той церемонии.       Но кто-то находился вместе с ним в комнате, кто-то знакомый, волны энергии привычно колыхались, напоминая, кто-то гладил легкими касаниями по руке, и от этого становилось спокойнее. Лерайе осторожно повернул голову, ловя в полутьме одежду служанки, но совершенно точно прячущую за собой зеленые рисунки чешуек. Он попытался улыбнуться, но сил не было, попытался что-то сказать, но горло только захрипело. Аспид дернулась, убрала руку и подскочила, потянувшись за кувшином с водой, налила стакан, придвинула к его губам, помогая подняться. Рука на спине отдалась волной жара, и Лерайе поморщился, стиснул зубы и зажмурился.       Однако влага приятным холодом разлилась по организму, отдавала какими-то травами, и жар на мгновение чуть успокоился.       Попытавшись еще раз, Лерайе задал самый важный, но все же сиплый вопрос:       — Где Лана?       Вместо ответа Аспид неуверенно отвернулась, смотря куда-то в пустоту, затем, медленно выдохнув, подала зеркало. Лерайе попытался удержать его дрожащими руками, почти не сомневаясь, что там увидит — отчего-то больше не карие, а совершенно красные, почти кровавые глаза Ланы Минакс смотрели на него из зеркала…       Слова Бартоломью про госпожу стали предельно понятны, хотя и не было ясно, когда именно имел место этот разговор… и происходил ли он на самом деле.       — Откуда ты… — горло сдавило, и он не смог продолжить.       — Энергия, — кивнула Аспид. — Она была другой, а вы… ты… я думала, что тебя стерли, но потом поняла, что это её больше нет.       Голос не поддавался, но Лерайе выдавил несколько слов:       — Как это… такое не… бывает…       — Я в таком точно не понимаю, — нервно рассмеялась она, — Господин Минакс не знает, он думает, я — та служанка. Кажется, у него совсем плохая память на лица… слуг уж точно. И что ты, ну, понимаешь, она.       Лерайе медленно кивнул, отчего тело прошибло острой болью, похожей на молнию. Ситуация вышла из-под контроля, и он не знал, что о ней думать, как теперь выбираться, и что делать дальше.       Результаты опасений не поддавались логическому осмыслению — он застрял в теле смертной девочки-подростка, едва ощущал энергию, и совершенно точно не чувствовал ни сигилов, ни Лемегетона. Совершенно точно не мог больше превратиться в муху и сбежать, оставив все позади. Органическое тело придавливало к земле и… требовало его кормить, поить и укладывать спать.       Жар опять поднялся, загорелся в груди досадой, желанием выть и лезть на стену, желанием сорваться и кинуться куда-нибудь, чтобы разбить это хрупкое тело и вырваться… он силой остановил поток мыслей, понимая — не знает, что случится, если тело погибнет. Внезапные эмоциональные всплески тела раздражали, но Лерайе думал, что сможет их контролировать. Надеялся, по крайней мере. Быть может, если не давать им вырваться на свободу, они не будут такими случайными.       — А что… с той… с куполом?       Аспид покачала головой.       — Ничего о ней не слышала. Словно она тоже пропала.       Лерайе не мог сказать, какое влияние оказали на Наваль стрелы — незаживающие раны должны убивать независимо от попыток лечения, однако… духи не должны становиться смертными, и результат стрел для Наваль мог получиться насколько угодно непредсказуемым.       Лерайе пытался обдумать все лишь бы не слушать, как внутри бурлят непривычные бесконтрольные эмоции, что пытаются вырваться, не желая находиться взаперти.       Он попытался прислушаться к ощущениям, к следу того пламени, что окружал Наваль, потянуться к нему, и…       Пламя расцвело на его ладони, легко переходя на простыни.       Аспид вскочила, схватила кувшин с водой, и расточительно и резко вылила его целиком, останавливая распространение пламени. Лерайе неверяще смотрел на мокрые простыни, ощущая, как прохлада успокаивает ещё болезненную и горящую кожу, и не мог понять, какого черта только что произошло. Каким образом пламя Наваль передалось ему? Даже если маленький незначительный кусочек, оно ощущалось точно так же, таким же… священным, как она и говорила, неотличимым от того, что горело в руках Посланника… могло ли это быть причиной, почему они с Ланой смешались в одного человека?       Теория требовала проверки, но яркие эмоции непонимания и негодования мешали думать.       Лерайе огляделся, подмечая несколько других наполненных водой кувшинов.       — Это не первый раз, — кивнула Аспид, заметив направление взгляда. — Его не всегда удавалось потушить.       Это, по крайней мере, объясняло жар, вероятно, пламя рвалось, не поддающееся контролю, но не могло его сжечь, потому что… на это ответа пока не было.       Он приподнялся на локтях, ощущая, как ноют мышцы.       — Мы не… можем здесь…       — Я знаю, — перебила Аспид. — Я уже собрала вещи и подготовила план. Не без помощи Бартоломью. Он сказал, что они будут ждать, когда ты вернешься. Они, вообще-то, довольно пугающие, особенно, когда пропадают в стенах…       Лерайе мысленно кивнул, в реальности двигать головой казалось непредсказуемым решением. В преданность легиона он не слишком верил, однако Лемегетон оставался недоступным, и он не мог ни вызвать их, ни спуститься туда. Вероятно, Бартоломью воспользовался нестабильностью, чтобы остаться подольше, но этот трюк не мог работать вечно.       Впрочем, оставаться здесь они не могли. Лерайе не собирался играть роль прилежной невесты, которую едва ли не сожгли в костре, проверяя на девственность. Эгиос совершенно точно выбрал не то место для приглашения в цивилизацию.       Аспид смотрела уверенным взглядом, и Лерайе решил ей поверить, спросил только одно, выталкивая хриплые слова через едва двигающиеся голосовые связки:       — Почему ты… не ушла?       — Мое желание так и не исполнено.       Лерайе усмехнулся.       — Желаний… больше нет. Я вряд ли… могу.       — Тогда придётся постараться простыми человеческими способами. Например… для начала сбежать куда подальше?       — Отличное… желание.       — Тоже так думаю.

***

      Наваль говорила о будущем. Что она тогда сказала? Линия жизни демона неустойчивая? Сливается? Опасные вещи произойдут завтра?       Если она знала, что все закончится в тот день на церемонии, зачем пришла? Зачем позволила в себя попасть? Зачем позволила пламени залить половину здания?       Лерайе видел обломки разрушенного крыла, когда они с Аспид под покровом ночи двигались по коридорам, минуя слуг и случайных глаз, когда она помогла забраться в повозку, совершенно старую и скрипящую, пахнущую рыбой, плесенью и затхлостью.       Запахи раздражали, но в тоже время… факт их существования немного скрашивал неприятные ощущения. Тело продолжало болеть, и пламя иногда рвалось наружу, отчего одежда постоянно становилась мокрой от попыток его тушить, и Лерайе трясло от холода.       Аспид завязала платок на голове, накрыла Лерайе пыльным тяжелым пледом, и они куда-то двинулись. Он не спрашивал, потому что смысла не было. Жизнь пошла наперекосяк, и пока не было ясно, почему и как.       Он был уверен, что Наваль попросту сошла с ума, вероятно, та стрела, что попала в купол, как-то оказала влияние на мозг, иначе он не видел никакой разумной причины, чтобы убивать людей и сжигать половину здания. Тем более, если она была Оракулом, и видела будущее… и говорила о том, что вселенная хочет видеть кого-то живым, что вселенная выбрала Лану, чтобы она выжила, когда все остальные должны умереть?       Как иронично, что все пошло не по плану, и от Ланы осталась только ее прекрасная физическая оболочка, которую отец хотел использовать в качестве товара для своих финансовых связей.       Наваль явно сошла с ума, иначе и быть не могло.       Только это на вопросы не отвечало, а потому Лерайе не знал, что будет дальше, разве что наделся, что вселенная не убьет его завтра от идиотской простуды, что он поймает, проведя ночь в тележке, ведь иначе эта хрупкая органическая жизнь просто не могла существовать, не пытаясь постоянно умереть.       А ему нельзя было умирать до того, как он поймет, как выбраться из этой оболочки. Потому что, когда дело касалось хрупкой органики, время… имело значение.