Пролог. Фарфоровая кукла в замке из слоновой кости.

В Королевстве Альтерия никогда не было настоящих зим. Бывали сезоны дождей, когда небо затягивалось свинцовым полотном, и скупое солнце пряталось за тучами неделями напролет. Но снег, тот самый, о котором Люмин читала в старинных фолиантах в королевской библиотеке, был для нее таким же мифом, как единороги или драконы. Он выпадал лишь высоко в горах, на севере, у границ владений того самого герцога, о чьей воинской ярости и холодном нраве ходили легенды. Её зимы были иного свойства. Они поселились внутри, в самой глубине души, в тот день, когда карета, увенчанная гербом её рода, привезла её в столицу Офелию. Ей было тогда семь. Она помнила, как сжимала в окоченевших пальцах потрёпанную куклу — единную вещь, которую ей разрешили взять из прежней, уже угасшей жизни. Помнила, как смотрела в окно на набережную, где горожане в ярких одеждах толпились у лотков с фруктами, смеялись и кричали. Мир снаружи был шумным, пестрым и пугающим. А мир внутри замка оказался тихим, вылизанным до блеска мраморных плит и ледяным. Её новые покои в западном крыле были огромны, как площадь целой деревни. Высокие потолки терялись в резных сводах, а гобелены на стенах изображали сцены охоты и давно забытых битв. В камине, достаточно большом, чтобы зажарить целого кабана, вечно плясали веселые, никого не согревающие языки пламени. Она чувствовала себя мышкой, забравшейся в ларчик с драгоценностями: боялась пошевелиться, чтобы не нарушить идеальный, застывший порядок. Её опекуном стал дядя — Его Величество Король Альтерии. Он принял её в тронном зале, сидя на высоком троне из черного дерева и слоновой кости. Его лицо, обрамлённое седеющей бородой, было непроницаемо. — Твои родители пали жертвой коварства и чумы, опустошившей наши восточные земли, — голос его гулко отдавался под сводами. — Отныне твой дом здесь. Ты — плоть от плоти королевской крови. И вести себя должна подобающим образом. Не запятнай честь нашего имени. Он говорил с ней, как с генералом на совете, отдавая сухие, лишённые эмоций распоряжения. В его глазах она видела не родственную теплоту, а обузу, ещё одну головную боль в череде бесконечных государственных забот. Он даровал ей кров, пищу, образование и титул. Всё, что было прописано в законах об опекунстве. Ни капли больше. Настоящими хозяевами её новой жизни стали тётя, королева-консорт Изабелла, и её дочь, принцесса Лили, приходившаяся Люмин кузиной. Изабелла была женщиной, чья красота напоминала ледяную скульптуру — совершенную, отточенную и смертельно холодную. Её пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, никогда не касались Люмин с лаской. Они либо с болью впивались в её плечо, указывая на ошибку в поклоне, либо щипали за щёку, заставляя выпрямиться. — Распрямись, девочка, — шипела она, и её голос был похож на шипение змеи в райском саду. — Ты горбишься, как прачка. Ты что, прачка? Хочешь, чтобы все думали, что в жилах твоего отца текла не голубая кровь, а вода из сточной канавы? — Нет, тётя, — шептала Люмин, заливаясь краской стыда. — Смотри на меня, когда я с тобой говорю! — удар веера по пальцам был внезапным и болезненным. — Глаза в пол? Ты что, украла что-то? Или совесть нечиста? В нашей семье все смотрят прямо и открыто. Понятно? — Да, тётя. — «Да, Ваше Величество», — поправляла её королева. — Ты при дворе. Запомни: ты здесь лишь по милости короля. И моей. Не забывай об этом. Уроки сменялись уроками. Этикет, танцы, история рода, музыка. Люмин была прилежной ученицей. Она схватывала всё на лету, её ум, всегда витавший в облаках, вдруг оказался острым и цепким. Но это не приносило похвалы. Это рождало раздражение. — Слишком старается, — бросала Изабелла, наблюдая, как Люмин часами отрабатывает менуэт. — Видишь, Лили? Никакой природной грации. Всё вымучено, всё через силу. У тебя это в крови, а ей приходится выучивать, как попугаю. Лили, на год старше Люмин, была живым воплощением всего, чем восхищались при дворе. Золотоволосая, с глазами цвета весеннего неба и очаровательной ямочкой на щеке, когда она улыбалась. Она с лёгкостью усваивала все уроки, её движения были отточены и полны непринуждённого изящества. Рядом с ней Люмин всегда чувствовала себя неуклюжим, блёклым подражанием. И Лили это поняла. Сначала это были мелкие пакости, на которые взрослые закрывали глаза. «Детские шалости». Лили «случайно» опрокидывала чернильницу на её только что переписанную идеальным почерком родословную. «Нечаянно» наступала на шлейф её платья во время репетиции церемонии, заставляя Люмин споткнуться и упасть перед придворными, которые сдерживали смешки. Она шептала ей на ухо колкости, пока учитель музыки хвалил игру Люмин на арфе: — Слушай, как она старается. Жалко. У неё руки горничной, грубые. И звук такой же убогий. Люмин молчала. Она закусывала губу до крови, смотрела в пол и терпела. Её учили, что жаловаться — недостойно леди. А она отчаянно хотела быть достойной. Хотела заслужить право на крупицу тепла, на одобрение. Единственным спасением были книги. В огромной королевской библиотеке, пахнущей пылью, старой бумагой и тайной, она могла спрятаться. Здесь, в узком проходе между стеллажами с географическими картами, она чувствовала себя в безопасности. Миры, заключённые в кожаных переплётах, были куда реальнее и добрее, чем тот, что существовал за дверью. Она путешествовала с отважными капитанами, сражалась с драконами, правила королевствами и влюблялась в благородных рыцарей. В этих историях тишина и мечтательность были добродетелью, а не недостатком. И именно здесь, среди спасительных стеллажей, случилось чудо. Однажды, когда она, свернувшись калачиком в кресле-качалке, читала о подвигах древней королевы-воительницы, послышался лёгкий шорох. Она подняла глаза и увидела Лили. Сердце её упало, приготовившись к новой насмешке. Но принцесса выглядела странно: озиралась по сторонам, как будто боялась, что её увидят. В её руках была не чернильница, а небольшая шкатулка. — На, — Лили сунула ей шкатулку в руки. — Спрячь. И никому не говори. Люмин с опаской открыла крышку. Внутри, на бархатной подушечке, лежали изысканные леденцы в форме цветов и маленькая, изящно иллюстрированная книга стихов. — Это… мне? — не поверила Люмин. — Конечно, тебе, — фыркнула Лили, но в её глазах читалось не привычное высокомерие, а какое-то новое, непонятное выражение — смесь любопытства и тайного удовольствия. — Ты же вечно тут сидишь, скучаешь. Мама говорит, сладости портят характер, но мне жалко тебя. Ты похожа на заблудившегося щенка. Для Люмин, изголодавшейся по простой человеческой доброте, эти слова прозвучали как божественная музыка. Леденцы оказались самыми вкусными на свете, а книга стихов стала её самой ценной сокровищницей. В тот день Лили посидела с ней рядом, слушая, как Люмин робко читает вслух строфы о любви и луне. Это стало их маленьким ритуалом. Раз в несколько недель Лили находила её в библиотеке и приносила то пирожное, украденное с кухни, то ещё одну книгу, то ленту для волос. Она всегда приходила с видом заговорщика, и это делало её подарки ещё ценнее. — Ты никому не говорила? — каждый раз спрашивала она, получая восторженный отрицательный ответ Люмин. — И не говори. Это наш секрет. Мама рассердится, если узнает, что я с тобой вожусь. Ты же понимаешь, ты… не совсем такая, как мы. Люмин понимала. Она была благодарна за эти крохи внимания. Лили стала для неё не просто кузиной, а лучом солнца в ледяном подвале её существования, единственным другом, спасителем. Она боготворила её, прощая все прошлые и будущие унижения, потому что те меркли перед славой этих тайных визитов. Она не понимала, что для Лили это была всего лишь игра. Игра в милосердную принцессу, снизошедшую до жалкой родственницы. Удовольствие заключалось не в дарении подарков, а в ощущении абсолютной власти над другим человеком, в создании зависимости. Лили смотрела на сияющие, полные обожания глаза Люмин и чувствовала себя богиней. И она привыкла к этому чувству. Физические наказания были реже, но оттого не менее страшны. Их вершила обычно королева Изабелла в моменты особого гнева. Однажды, когда Люмин было лет десять, на официальном приёме в честь посла из соседнего королевства, она не смогла сдержать восхищённого возгласа при виде eкзотических птиц в клетках, которых привезли в подарок. Её тихий, восторженный шёпот «Какие прекрасные!» прозвучал как раскат грома в моменте затишья между речами. Королева улыбалась гостям, но её глаза метнули в сторону племянницы молнии. Вечером, когда приём закончился, она вошла в покои Люмин. Без лишних слов, холодным, отточенным движением она схватила девочку за запястье и ударила её несколько раз по лицу тыльной стороной той самой тяжелой золотой веерью. — Ты осмелилась привлечь к себе внимание! — шипела она, в то время как Люмин, оглушённая болью и унижением, рыдала, прижимаясь к холодной стене. — На тебя смотрел весь зал! Ты выставила нас на посмешище! Ты думаешь, тебя позвали туда, чтобы ты любовалась птицами? Ты — фон, пыль, ничего не значащая деталь! Запомни это раз и навсегда! Твоя роль — молчать и исчезать! На следующий день у Люмин был большой синяк на щеке. Горничная, сочувствующая девочке, пыталась замазать его гримом. Когда она появилась в столовой для семейного завтрака, Лили с притворным ужасом вскрикнула: — Боже мой, Люмин! На что это ты расцарапала себе лицо? Нужно быть аккуратнее! Король, просматривавший документы, лишь на секунду поднял глаза, кивнул и снова углубился в чтение. Его не интересовали царапины на лице племянницы. И Люмин поняла окончательно и бесповоротно: помощи ждать неоткуда. Она одна в этом огромном, блестящем, безжалостном замке. Её единственная защита — стать невидимой. Слиться с ковром, с обоями, с тенью от канделябра. Она научилась ходить бесшумно, едва касаясь пола кончиками туфель. Дышать так тихо, что её почти не было слышно. Она оттачивала умение смотреть в лицо собеседнику, но не встречаться с ним взглядом, а фокусироваться на точке у него на лбу или на воротнике одежды. Она выработала особую, обезличенную манеру речи — тихую, вежливую, абсолютно лишённую каких-либо эмоций, которые могли бы быть истолкованы как вызов или слабость. Она стала призраком. Призраком при дворе короля Альтерии. Её внутренний мир, некогда яркий и мечтательный, тоже начал меняться. Мечты о подвигах и любви сменились тихими, простыми желаниями: провести день так, чтобы на неё никто не обратил внимания. Чтобы её не окликнули, не подвергли унизительной проверке, не высмеяли. Её единственной мечтой стало исчезновение. Иногда, глядя на себя в огромное зеркало в позолоченной раме, она видела не девочку, а фарфоровую куклу. Красивую, с правильными чертами лица, большими глазами, в которых застыл немой вопрос, и идеально уложенными волосами. Куклу, которую можно поставить на полку для красоты, а можно швырнуть об стену, и никто не услышит её тихого звона, кроме нее самой. Годы текли, сменяя друг друга, как узоры на калейдоскопе. Девочка-призрак превратилась в девушку-призрак. Её красота, лишённая яркости и жизни, расцветала странным, холодным цветком, который никто не замечал. Её тишину стали воспринимать как данность, как часть интерьера. Она и сама почти поверила, что так и есть. Что она — лишь тень, безмолвное эхо чужих голосов, существо, чьё предназначение — терпеть и исчезать. Она забыла, что даже у самых хрупких фарфоровых кукол внутри бывает стальной каркас. И что даже самая суровая зима рано или поздно отступает перед упрямым солнцем. Она не знала, что далеко на севере, в краю настоящих, а не метафорических снегов, росла буря. Буря по имени Чайлд. И очень скоро этой буре было суждено ворваться в её застывший, ледяной мир и навсегда его переменить. Но пока что в окнах замка Офелия отражалось лишь бледное, безразличное солнце королевства Альтерия. А в библиотеке, в самом дальнем её углу, сидела девушка и тихо перелистывала страницы, стараясь не производить ни малейшего шума.