Часть 1. Бал хвалы и шипов.

Воздух в тронном зале замка Офелия был густым, как сироп. В нем причудливо смешались ароматы дорогих духов, расплавленного воска от тысяч свечей, жареного мяса и сладкого вина. Золото и сапфиры сверкали на дамских шеях, шепот шелковых платьев сливался с переливчатыми ручьями музыки, льющейся с хоров. Бал в честь победы над северными варварами был в самом разгаре, и Альтерия демонстрировала всю свою мощь, богатство и тщеславие. Для Люмин этот бал был не праздником, а изощренной пыткой. Она стояла в тени колонны, почти сливаясь с резным каменным узором, в платье цвета увядшей розы — намеренно выбранном тетей, чтобы не привлекать внимания и не затмевать Лили в ее ослепительном наряде из голубого шелка и серебряных нитей. Каждый взгляд, скользнувший в ее сторону, казался ей уколом иглы. Каждый смех — насмешкой. Она чувствовала себя диковинным зверем в клетке, выставленным на всеобщее обозрение. — Ну что, кузина, присматриваешь себе женишка? — сладкий, как отравленный мед, голос Лили прозвучал прямо у ее уха. Люмин вздрогнула, не замеченная подкравшейся принцессой. Та сияла, как драгоценный камень, и ее глаза весело блестели от злорадства. — Видишь вон того, графа Монтегю? — Лили легким движением веера указала на тучного, краснощекого мужчину, с жадностью уплетавшего паштет. — Говорят, его первая жена умерла при… загадочных обстоятельствах. Зато земли — от горизонта до горизонта. Или, может, лорда Фелмора? — ее взгляд переметнулся на высохшего старика с трясущимися руками, которого едва держал под руку паж. — Ходить почти не может, зато слух прекрасен. Будешь шептать ему на ушко нежности, а он, глядишь, и оставит тебе свое состояние. Как тебе варианты? Люмин молчала, сжимая в потных ладонях складки платья. Ее желудок сжался в комок. — Неблагодарная, — надула губки Лили. — Я же о тебе забочусь. Тебе нужен муж, который будет содержать эту… твою милую скромность. А то так и засохнешь в углу, как забытый цветок. Обещаю, к концу вечера у тебя будет хотя бы один претендент. Это будет мой подарок тебе. С этими словами она упорхнула в вихре шелка, оставив Люмин с ощущением леденящего ужаса. Она знала, что Лили не шутит. Она способна на самое настоящее зло, прикрытое маской «заботы» и «родственного долга». Спасаясь от накатившей паники, Люмин отступила еще глубже в тень, стараясь регулировать дыхание. Вдох. Выдох. Она — призрак. Ее здесь нет. Никто не увидит, не заметит. Это всего лишь еще один бесконечный вечер в аду под названием «светская жизнь». И именно в этот момент гул толпы внезапно стих, сменившись вздохом восхищения и любопытства. Музыка не прервалась, но зазвучала как-то приглушеннее, будто и инструменты заинтересовались тем, что происходит у входа. В дверях тронного зала, отбрасывая длинную, искаженную тень от свечей, стоял он. Герцог Чайлд Тарталья, Победитель Варваров, Гроза Севера. Слухи о его подвигах дошли до Офелии раньше него самого, обрастая самыми невероятными подробностями. Говорили, что он сражался с целым полком один, и река у крепости три дня была красной от крови. Что он говорил на языке волков и мог неделями спать в снегу. Что его взгляд мог обратить в бегство самого отчаянного воина. Люмин, привыкшая к преувеличениям придворных сплетен, ожидала увидеть этакого грубого, покрытого шрамами здоровяка в потрепанной медвежьей шкуре. Реальность оказалась иной, и оттого — еще более пугающей. Он был высок, строен, но в его осанке чувствовалась стальная мощь, готовность к движению, как у хищника, замершего перед прыжком. На нем был не бархат и шелк, как у придворных щеголей, а строгий камзол из черного драпа, отороченный темным мехом. Его волосы цвета меди отливали золотом в свете канделябров, а лицо… Лицо было поразительно красивым — с резкими, словно высеченными из мрамора чертами, высокими скулами и насмешливым изгибом тонких губ. Но все это меркло перед его глазами. Глазами цвета зимнего моря — светлыми, пронзительными и абсолютно, до дрожи холодными. Он медленно прошел по залу, и толпа знати расступалась перед ним, как море перед боевым кораблем. На его лице не было ни тени подобострастия или желания понравиться. Лишь откровенная, наглая скука и высокомерие, которое не нужно было демонстрировать — оно было его сутью. Король, сиявший от гордости, поднялся с трона, чтобы приветствовать героя. Чайлд склонил голову в почтительном, но не рабском поклоне. Они обменялись парой слов, и Люмин увидела, как легкая, язвительная улыбка тронула губы герцога. Он что-то сказал, и король рассмеялся — громко, немного напряженно. Люмин не могла оторвать от него взгляда. Он был чужим здесь. Чуждым этой блестящей, душащей атмосфере лести и притворства. Как дикий сокол, случайно залетевший в комнату, полную щебечущих канареек. И в этом он был ей странно близок. Он тоже был не в своей тарелке, только он, в отличие от нее, не пытался спрятаться. Он бросал этому миру вызов одним своим видом. Она наблюдала, как к нему подкатываются вельможи, подводят дочерей, сыплют комплименты. Он отвечал односложно, его взгляд скользил по лицам, не задерживаясь, и в его глазах читалось одно: презрение. Презрение ко всей этой изнеженной, бесполезной породе людей, которые воюют словами и интригами, пока другие проливают за них кровь. И вдруг его взгляд, блуждавший по залу, остановился на ней. Люмин замерла. Ей показалось, что сердце остановилось вместе с ней. Эти ледяные глаза выхватили ее из темноты, словно луч прожектора. Он смотрел на нее не так, как смотрят на женщину. Скорее, как на интересную загадку, на неожиданное препятствие на пути. В его взгляде не было ни восхищения, ни похоти, лишь холодный, аналитический интерес. Она почувствовала жгучую потребность бежать, спрятаться, исчезнуть. Но ноги отказались ее слушаться. Она могла только смотреть в ответ, загипнотизированная, как кролик перед удавом. Чайлд что-то сказал королю, не отводя от нее глаз. Король обернулся, на его лице мелькнуло удивление, затем кивок. И вот уже герцог Чайлд Тарталья, к ужасу и восторгу всего двора, начал движение прямо к ней, к скромной, забитой племяннице короля, прячущейся у колонны. Шепот пронесся по залу, как ветер по полю. Люмин видела, как побелело лицо Лили, как королева Изабелла сжала веер так, что костяные пластинки треснули. Мир сузился до одного человека, неумолимо приближающегося к ней. Он остановился перед ней, перекрывая собой весь свет, весь шум. От него пахло холодным ветром, дымом и чем-то неуловимо мужским, опасным. Он не кланялся. — Вы, должно быть, та самая племянница, — его голос был низким, бархатным, но в нем слышался металлический отзвук. — Тихая, скромная, невидимая. Так вас охарактеризовал Его Величество. Его слова были грубы, почти оскорбительны. Но произнесены они были без злобы. Скорее, с оттенком насмешки над самим королем и его определением. Люмин не знала, что ответить. Этикет предписывал что-то сказать, но все заученные фразы вылетели у нее из головы. Она лишь молча кивнула, опустив глаза. — Поднимите глаза, — скомандовал он тихо, но так, что ослушаться было невозможно. — Я не привык разговаривать с макушкой головы. Она заставила себя поднять взгляд. Снова встретиться с этим пронзительным ледяным озером. Вблизи его глаза были еще более пугающими и captivating. Она увидела в них не просто холод. Она увидела усталость. Глубокую, вселенскую усталость от всего этого цирка. — Меня зовут Люмин, — прошептала она, и ее собственный голос показался ей писком испуганной мыши. — Люмин, — произнес он ее имя, будто пробуя на вкус. И почему-то в его устах оно звучало не как жалкое прозвище, а как нечто значительное. — Чайлд. Герцог Тарталья, если вам угодно формальности. Он помолчал, изучая ее. Его взгляд скользнул по ее простому платью, невидному украшению в виде скромного жемчуга на шее, по ее рукам, судорожно сжимающим складки юбки. — Вы не похожи на них, — заключил он наконец. — На… на кого? — выдавила она. — На всех этих попугаев, — он мотнул головой в сторону толпы, и на его губе вновь появилась та насмешливая усмешка. — Они кричат, чтобы скрыть свою пустоту. Вы молчите. Но в вашей тишине есть… содержание. Он видел. Видел то, что никто другой не замечал и не хотел замечать. Он смотрел не на ее скромность, а сквозь нее. И тогда он совершил нечто совершенно немыслимое. Он отступил на шаг, сделал формальный, на удивление изящный поклон и протянул ей руку. — Танец, леди Люмин? В зале воцарилась мертвая тишина. Музыка умолкла как раз в этот момент, и его слова, произнесенные негромко, но четко, прозвучали на всеобщем безмолвии. Люмин почувствовала, как на нее уставились сотни глаз. В ее висках застучало. Это был кошмар. Она бросила панический взгляд в сторону тети. Лицо королевы Изабеллы было искажено таким гневом, что Люмин инстинктивно отпрянула. Лили смотрела на нее с открытой, чистой ненавистью. — Я… я не могу… — зашептала она, чувствуя, как ее щеки пылают. — Я не умею… — Врете, — мягко, но безапелляционно парировал он. — Вас учили. Как и всех здесь. Просто вы не хотите. Или боитесь? Он не убирал руку. Его протянутая ладонь казалась и приговором, и спасением. Вызовом, на который она должна была ответить. И вдруг, сквозь панику, в ней что-то щелкнуло. Вспомнились все унижения, все насмешки, все продуманные планы Лили выдать ее замуж за какого-нибудь уродца. Вспомнился его взгляд, полный презрения ко всей этой толпе. Вспомнилось его: «Вы не похожи на них». Она сделала глубочайший вдох, расправила плечи — под восхищенным взглядом Чайлда и ненавидящим — Лили — и положила свои дрожащие пальцы на его ладонь. Прикосновение было подобно удару тока. Его рука была большой, сильной, покрытой грубыми мозолями от рукояти меча. Ее собственная — холодной, как лед, и нежной. Он сжал ее пальцы, и его хватка была твердой, почти болезненной, но не причиняющей боли. Она чувствовала себя прикованной к нему. Музыка заиграла снова — медленный, статный менуэт. Чайлд повел ее к центру зала. Толпа расступалась, образуя для них круг. Они стали главным зрелищем вечера, конечно, после этого танца ползут разные слухи. Первые такты были адом. Люмин двигалась на автомате, ее тело помнило все па, но каждое движение давалось ей с трудом. Она чувствовала на себе тяжелые, оценивающие взгляды, слышала сдержанный шепот. — Расслабьтесь, — его голос прозвучал прямо у ее уха, заставляя ее вздрогнуть. — Они все равно будут говорить. Всегда. Так дайте им хоть какой-то повод. Она рискнула посмотреть на него. Он смотрел на нее с тем же аналитическим интересом. — Почему я? — выдохнула она, едва слышно. — Почему нет? — парировал он, легко вращая ее под своей рукой. — Вы — единственная во всем этом зале, кто не смотрел на меня с расчетом. Вы смотрели, будто видели призрака. Это было… освежающе.. — Вы пугаете меня, — призналась она, сама удивившись своей смелости. — Хорошо, — он ухмыльнулся, и в его улыбке появилось что-то хищное. — Страх — честная эмоция. В отличие от всей этой показной восторженности. Ненавижу лицемерие. — А разве сама война не является высшим лицемерием? — неожиданно для себя спросила она. Слова вырвались сами, рожденные годами тихого наблюдения за политическими играми. — Одни посылают других умирать за земли, которые они даже не видели, и называют это доблестью. Его брови поползли вверх. В его глазах мелькнуло неподдельное удивление, а затем — искорка уважения. — Ого. А из тихони-то лезет настоящая философия, — он рассмеялся, и его смех был низким, приятным, но все таким же опасным. — Вы правы. Война — это грязь, кровь и дерьмо. А потом приезжаешь сюда, и тебя встречают вот этим, — он мотнул головой, указывая на окружающий их блеск. — И все эти надушенные особы говорят тебе спасибо, а в глазах читают молитвы, чтобы ты поскорее убрался обратно в свои снега, не запачкав их паркета сапогами. Он говорил грубо, нецензурно, но с такой откровенной горечью, что ее страх начал понемногу отступать, уступая место жгучему любопытству. — А вы? Вы хотите обратно? В свои снега? Он посмотрел на нее, и его взгляд стал пристальным, изучающим. — Я ненавижу снег, леди Люмин. Я ненавижу холод. Я ненавижу войну. Но я делаю то, что умею. То, что должен. А здесь… здесь я задыхаюсь. Они промолчали, совершая очередной круг по залу. Его рука на ее талии была твердой, властной, ведущей. Он вел ее уверенно, сильно, почти грубо, не давая ей возможности проявить инициативу, но и не позволяя ошибиться. В этом было что-то невероятно возбуждающее. — А вы? — спросил он вдруг. — Вы ведь тоже здесь задыхаетесь. Это читается в каждом вашем жесте. Почему? Его вопрос был прямым, как удар клинка. Он нарушал все правила, врывался в самое сердце ее крепости, даже не попросив разрешения. Обычно она отшучивалась бы или опускала глаза. Но что-то в нем, в этой общей для них плененности блестящей клеткой, заставило ее ответить с той же горькой откровенностью. — Не всем дано порхать, герцог. Некоторым из нас суждено просто тихо стоять у стен, стараясь не мешать. Он резко остановился, хотя танец еще не закончился. Он смотрел на нее так intently, что ей снова стало не по себе. — Не верю, — отрезал он. — Это маска. Удобная, привычная. Как мой доспех. Но под ней… под ней должно быть что-то еще. Что-то, ради чего стоит снять эту маску и показать всем свои настоящие клыки. Музыка затихла. Танец окончился. Он все еще держал ее за руку, не отпуская. Аплодисменты, немного запоздалые и недоуменные, разорвали заколдованное пространство, которое образовалось вокруг них. Чайлд наконец разжал пальцы. Его прикосновение исчезло, оставив на ее коже жгучее воспоминание. — Спасибо за танец, леди Люмин, — сказал он формально, но в его глазах горел неформальный, живой интерес. — Это был самый честный разговор за весь вечер. Он повернулся и ушел, снова став Грозным Герцогом, героем, вокруг которого столпилась толпа. Он оставил ее одну в центре зала, с бешено колотящимся сердцем, пылающими щеками и смущенным взглядом сотен пар глаз. Люмин едва не побежала обратно к своей колонне, к своему спасительному укрытию. Но что-то удержало ее. Его слова эхом отдавались в ее ушах. «Показать всем свои настоящие клыки». Она не видела, как принцесса Лили, белая от ярости, сжала кулаки, и ее прекрасные глаза сузились, полные решимости. План вечера был разрушен. Унизительная, жалкая мышь осмелилась привлечь внимание того, кто по праву должен принадлежать ей. Этого нельзя было простить. Никогда. Люмин же, добравшись до своей колонны, прислонилась к холодному камню, пытаясь перевести дух. Воздух все еще пах им — дымом, холодом и опасностью. И для первого раза за много-много лет она почувствовала не страх и не желание исчезнуть. Она почувствовала щемящее, пугающее, пьянящее любопытство. И первую, робкую искру чего-то, что было очень похоже на надежду.