Часть 4. Яд ревности и дым сигареты.

Библиотека замка Офелия всегда была для Люмин святилищем. Местом, где пахло не интригами и духами, а старой бумагой, воском и мудростью. Здесь, в тишине, укрытой за высокими стеллажами, она могла дышать. После уроков верховой езды и взрывоопасной встречи в конюшне ей это святилище было нужно как никогда. Она устроилась в своем кресле у высокого окна, в котором играли последние лучи заходящего солнца, пытаясь уткнуться в книгу стихов. Но слова расплывались перед глазами, превращаясь в насмешливый взгляд цвета зимнего моря и в память о грубых, обжигающих пальцах на ее талии. Она все еще чувствовала его прикосновение. Все еще слышала его низкий, хриплый голос: «Ты ответила мне». Он был неправ. Должен был быть неправ. Она была леди, воспитанной в строгости, и такие грубые, животные порывы не могли иметь к ней никакого отношения. Это был испуг, замешательство, ничего больше. Но самое ужасное было в том, что он был прав. Она ответила. И ее тело, предательское и пробудившееся, помнило это куда ярче, чем разум, твердящий о стыде и приличиях. Она заставила себя углубиться в чтение, пытаясь выбросить из головы низкий, бархатный голос, звучавший у нее в ушах. Внезапно тишину нарушили осторожные шаги. Люмин вздрогнула, судорожно сжимая книгу, сердце бешено заколотилось от иррациональной надежды и страха — а вдруг это он? Но из-за стеллажа появился не Чайлд. Это был сэр Элрик, молодой рыцарь из свиты одного из западных лордов. Высокий, стройный, с правильными, может быть, даже слишком правильными чертами лица и аккуратно подстриженными светлыми волосами. Он был известен при дворе как ценитель искусств, тонкий собеседник и завидный жених. — Леди Люмин, — он склонился в изящном поклоне, и его улыбка была безупречно вежливой. — Я осмелился побеспокоить вас. Мне сказали, что я могу найти вас здесь. Люмин, смущенная, поспешила встать, откладывая книгу. —Сэр Элрик. Чем могу быть полезна? — О, исключительно вашим обществом, — он сделал еще один шаг вперед, и она увидела, что он держал за спиной небольшой букетик из нежных, лиловых цветов. — Я читал трактат о древних поэтах Альтерии и вспомнил, что видел вас с подобным фолиантом. Решил, что нам есть что обсудить. И… позвольте преподнести вам это. Скромный дар в знак моего восхищения. Он протянул ей цветы. Люмин растерянно взяла их. Никто и никогда не дарил ей цветов. Она не знала, что сказать, куда деть руки. Ее щеки залил румянец. — Благодарю вас, сэр, — прошептала она, прижимая цветы к груди. Их тонкий, сладковатый аромат смешивался с запахом старых книг, создавая странный, диссонирующий коктейль. — Они прекрасны. — Не более прекрасны, чем та, кому они предназначены, — парировал Элрик, и его комплимент прозвучал заученно, но искренне. Он был галантен. И его галантность была безопасной, предсказуемой. После грубой пряности Чайлда она казалась пресной, как вода без соли, но Люмин цеплялась за эту предсказуемость как за спасательный круг. Он завел разговор о поэзии, о последних стихах, пришедших с востока, о символизме в сонетах. Люмин, сначала скованная, постепенно начала расслабляться. Она знала литературу, любила ее, и здесь, на знакомой территории, она могла говорить уверенно. Элрик слушал ее внимательно, кивал, вставлял умные замечания. Это было… приятно. Легко. Никаких грубых слов, никаких опасных взглядов, никаких прикосновений, от которых кружится голова. Это было приятно. Спутанно, смущающе, но приятно. Она даже позволила себе робко улыбнуться. И именно в этот момент из-за дальнего стеллажа, словно материализовавшийся из самых темных уголков ее подсознания, появился он. Сэр Элрик, увлеченный своим монологом, сначала не заметил приближающейся угрозы. Но потом он обернулся на громкий, презрительный смех, раздавшийся у них за спиной. Герцог Чайлд стоял, прислонившись к резному стеллажу с книгами по военной стратегии. Он был без камзола, как и в конюшне, в простой темной рубашке и штанах, заправленных в высокие сапоги, и выглядел так, будто только что вернулся с тренировочного поля — от него веяло энергией, потом и легкой опасностью.. В углу его рта дымилась та самая темная сигара. Он смотрел на них с откровенным, животным презрением. — Какая трогательная картина, — произнес он, и его голос, низкий и насмешливый, гулко разнесся под сводами библиотеки. — Поэт и его муза. Прямо готовый сюжет для идиотского сонета. Сэр Элрик выпрямился, его безупречная маска на мгновение дрогнула, выдав раздражение. —Герцог Тарталья. Мы не заметили вас. —Я так и понял, — парировал Чайлд, отталкиваясь от стеллажа и медленно приближаясь. Его шаги были бесшумными, как у крупного хищника. — Вы были слишком увлечены… цветочками и стишками. Вы были слишком заняты втыканием в свою… поэзию. Он сделал ударение на слове «поэзия», превратив его в ругательство. — Искусство — не каждому дано понять, — парировал Элрик, но его голос дрогнул. — Искусство? — Чайлд громко фыркнул. — Это ты называешь искусством? Ссаными стишками про сопливые чувства? Или, может, искусство — это вот это? — он мотнул головой в сторону букета в руках Люмин. — Сорвать пару диких цветов и сунуть их даме, чтобы развести ее на следующую порцию нытья? Люмин сидела, превратившись в статую. Стыд, гнев и какое-то странное, предательское волнение сковали ее. Она ненавидела его за эту грубость, за это вторжение, за то, что он разрушал этот хрупкий миг нормальности. Но не могла оторвать от него взгляда. — Герцог, ваша лексика и манера выражаться оскорбительны, — попытался вставить Элрик, бледнея. — Ой, прости, блядь, — Чайлд с преувеличенной учтивостью приложил руку к груди. — Я забыл, что здесь нужен особый, нежный язык для особых, нежных рыцарей. Тех, кто вместо меча носит с собой букетик и книжку с рифмами. Как ты там воюешь, ашот? Стишками закидываешь врагов? Он сделал шаг вперед. Элрик инстинктивно отступил. — Я сражаюсь с честью, как и подобает рыцарю! — заявил Элрик, но его голос звучал слабо и неубедительно по сравнению с низким, уверенным рыком Чайлда. — С честью? — Чайлд рассмеялся, но в его смехе не было ни капли веселья. — Я видел твою «честь» на поле боя. Ты прятался за спины своих оруженосцев, пока настоящие мужики рубились в мясе. Твоя единственная битва — это битва за место возле самой богатой и знатной юбки. И, судя по всему, ты нашел себе лакомый кусочек. Его взгляд, тяжелый и насмешливый, скользнул по Люмин. Она почувствовала, как горит вся. — Вы… вы не имеете права… — попыталась она вставить, но ее голос был тихим шепотом. — Имею, — он перевел на нее свой взгляд, и в его глазах плясали черти. — Я имею право, потому что я не приполз сюда с цветочками, чтобы потрахаться с тобой глазами. Я говорю прямо. А этот ублюдок… — он снова ткнул сигарой в сторону Элрика, — …он хочет того же, чего и я. Только у него на это не хватает яиц. Он будет месяцами ходить вокруг да около, читать тебе свои хуевые сонеты, целовать кончики пальцев, а потом, когда ты растаешь от его слащавой хуйни, попытается залезть к тебе под юбку. И ты, глупая девочка, поведешься на эту дешевую уловку. Его слова были настолько грязными, настолько откровенными и пошлыми, что у Люмин перехватило дыхание. Она чувствовала себя оскорбленной, униженной, обнаженной. Слезы выступили на глазах. — Замолчите! — выдохнула она. — А что? Правда глаза колет? — Чайлд подошел еще ближе, игнорируя Элрика, как назойливую муху. — Тебе приятно, когда тебе льстят? Когда тебе говорят красивые слова, за которыми ничего нет? Ты так хочешь обычной, спокойной жизни с обычным, спокойным мужланом, который будет носить тебе цветы и читать стишки? Этот слабак, — он презрительно мотнул головой в сторону Элрика, — он даже защитить тебя не сможет. Он срет кирпичами от одного моего взгляда. Ты действительно хочешь, чтобы такие руки касались тебя? Такие губы целовали тебя? Он наклонился к ней так близко, что она почувствовала на своей коже тепло его тела и запах табачного дыма. Его глаза были темными, почти черными от какого-то странного, яростного чувства. — Ответь мне, Люмин. Ты хочешь его? Или ты хочешь того, кто не будет с тобой няньчиться? Того, кто сорвет с тебя всю эту милую скромность и покажет тебе, кто ты на самом деле? Кто заставит тебя кричать не от страха, а от чего-то другого? Люмин почувствовала, как горит лицо. —Герцог, пожалуйста… — О, прости, дорогая, — он отвернул от нее свой ледяной взгляд, в котором плясали чертики. — Я помешал твоему… уроку литературы. Ты ведь, наверное, узнала много нового? Например, как рифмуется «любовь» и «кровь»? Или предпочитаешь что-то более нежное? «Луна» и «слюна», например? Сэр Элрик побледнел от гнева. —Герцог, ваша грубость неуместна! Я пришел побеседовать с леди Люмин о высоких материях, а не слушать ваши… солдатские остроты. — О, «высокие материи»! — Чайлд фальшиво ахнул, прикладывая руку к сердцу. — Как это возвышенно. И что же ты ей такого высокого поведал? Что ее глаза как два сапфира? Что ее кожа как лепестки розы? — Он фыркнул. — Боже, да ты как похабный базарный куплет, только прилизанный и припудренный. Удивительно, что тебя до сих пор не стошнило от этой слащавой хуйни. Люмин ахнула, сжав в кулаках складки платья. Его слова были настолько грязными, настолько оскорбительными, что у нее перехватило дыхание. Элрик же, казалось, готов был полезть в драку. — Я требую извинений! — выпалил он, делая шаг вперед. — Вы оскорбляете леди и мое достоинство! — Твое достоинство? — Чайлд громко рассмеялся, и в его смехе не было ни капли веселья. — А где оно, это твое достоинство? В твоих лакированных туфлях? В этом жалком пучке цветов? Или в твоих штанах, которые ты, я уверен, не снимал ни разу в жизни без помощи служанки? Ты хоть знаешь, что делать с женщиной, кроме как читать ей стихи? Или твой «меч» тоже только для парадов? Он плюхнулся в кресло напротив Люмин, развалившись в нем с вызывающей небрежностью, втянулся своей сигаретой. Едкий, крепкий дым медленно пополз в воздух, смешиваясь со сладким запахом цветов и создавая удушливую смесь. — Герцог, вы переходите все границы! — голос Элрика дрожал от бессильной ярости. — Границы? — Чайлд выпустил струю дыма ему прямо в лицо. Элрик закашлялся, отшатываясь. — Я эти границы на карте отмечаю трупами врагов, мальчик. Не твоим жалким щебетанием. Так что не учи меня, где границы. Ты думаешь, она тебя слушает? — он мотнул головой в сторону Люмин, которая сидела, окаменев, чувствуя, как ее бросает то в жар, то в холод. — Она из вежливости делает вид. А сама думает о том, как бы тебя потише послать к черту, чтобы снова погрузиться в свои фантазии. Она не для тебя. Ты для нее слишком… простой. Слишком очевидный. Как это плоское лицо. Он повернулся к Люмин, его взгляд стал пристальным, пронзительным. —Ну что, принцесса? Я прав? Тебе нравятся эти его слащавые сказки? Тебе нравится, когда он смотрит на тебя своими голодными собачьими глазками и мечтает о том, чтобы прикоснуться к твоей ручке? Это заводит тебя? Делает влажной? — Замолчите! — наконец вырвалось у Люмин. Ее голос дрожал от унижения и гнева. Она никогда в жизни не слышала ничего подобного. Его слова были пошлыми, грязными, они разрывали ее на части, обнажая все те потаенные, стыдные мысли, которые она сама боялась признать. — Как вы смеете так со мной говорить! — А как с тобой говорить? — он наклонился вперед, и его глаза сузились. — Как он? Складывать слова в красивый букет, как эти увядающие цветы? Цветы вянут, красота слов испаряется. А правда — она всегда грубая. Всегда неприглядная. И она в том, что ты здесь не для того, чтобы слушать его вирши. Ты здесь, чтобы прятаться. От них. От себя. От меня. Он снова обратился к Элрику, который стоял, белый как полотно, сжав кулаки. —Убирайся, мальчик. И забери свои цветы. Они здесь лишние. Как и ты. Элрик посмотрел на Люмин, ища поддержки, но увидел лишь ее раскрасневшееся, смущенное, растерянное лицо. Он был окончательно уничтожен. Без единого удара, лишь словами, грубыми и беспощадными, как удар кнута. — Леди Люмин… я… прошу прощения, — он пробормотал и, не глядя больше ни на кого, развернулся и быстро зашагал к выходу, оставив ее наедине с этим… с этим чудовищем. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и в библиотеке воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием горящей сигары. Люмин сидела, не двигаясь, глядя на лиловые цветы на своих коленях. Они вдруг показались ей такими жалкими, такими ненужными. Слезы злости и унижения застилали ей глаза. — Ну вот, — раздался спокойный голос Чайлда. — Стало тише. И воздух чище. Выдворил дерьмо вместе с дерьмомовой парфюмерией. Она подняла на него глаза. Глаза, поленные ненависти, стыда и чего-то еще, чего она сама не понимала. —Вы… вы невыносимы, — прошептала она, и ее голос сорвался. — Вы хам. Грубиян. Вы только что оскорбили благородного человека самым гнусным образом! — «Благородного человека»? — он усмехнулся, затягиваясь сигарой. — Он тряпка. Он даже за тебя заступиться нормально не смог. Просто сбежал, поджав хвост. Он тебе не пара, принцесса. Ты и сама это знаешь. — А вы? — выпалила она, вся дрожа. — Вы — пара? Вы, который говорит со мной как с… как с придворной потаскушкой! Ваши слова… они грязные, они мерзкие! — Зато честные, — парировал он, и его взгляд стал тяжелым, пронизывающим. — Я не притворяюсь поэтом, чтобы залезть к тебе под юбку. Я показываю тебе себя настоящего. Грубого. Грязного. Опасного. И знаешь что? Тебе это нравится. Тебя это заводит так, как никогда не заведут все его сладкие песенки. — Это неправда! — она вскочила с кресла, и цветы упали на пол. — Вы ошибаетесь! Я ненавижу вас! Ненавижу ваши слова, ваш взгляд, ваше… ваше животное поведение! Она повернулась, чтобы бежать, чтобы спрятаться, чтобы никогда больше его не видеть. — Убегай, — бросил он ей вслед, не двигаясь с места. Его голос был спокоен и полон уверенности. — Убегай. Но мы оба знаем, что это ложь. Ты не ненавидишь это. Ты этого боишься. Потому что это — настоящее. А ты всю жизнь пряталась от всего настоящего. Она замерла у выхода, схватившись за косяк двери. Ее спина была напряжена, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Оставьте меня в покое, — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала мольба. — Ни за что, — тихо, но отчетливо произнес он. — Ты сама меня к себе позвала. Твоим страхом. Твоей тишиной. Твоим ответным поцелуем. Я не отступлю. Привыкай. Люмин не выдержала больше. Она выбежала из библиотеки отшвырнув букетик куда-то ему под ноги, врезаясь плечом в косяк, и пустилась бежать по коридору, не разбирая дороги. Слезы текли по ее лицу, но это были слезы не только унижения. Это были слезы ярости. На него. И на себя. Потому что самая ужасная часть всего этого была в том, что в глубине души она понимала — он снова прав. А он остался сидеть в кресле, медленно докуривая сигару и глядя на увядшие цветы на полу. Чайлд не стал ее останавливать. Он смотрел ей вслед, и на его губах играла странная, задумчивая улыбка. Его забавляла ее ярость. Забавляло то, что она наконец показала свои коготки. Эта вспышка гнева, эти слезы ненависти — это было в тысячу раз лучше, чем ее тихое, испуганное подчинение. — Фиалки, блядь, — усмехнулся он вслух. — Настоящий мужик принес бы ей медвежью шкуру. Или голову ее врага. Он глубоко затянулся сигарой, выпуская дым к креслу, в котором только что сидела она. Библиотека снова погрузилась в тишину, но теперь она была другой. Она была наполнена им. Его грубостью, его правдой, его животной, неукротимой силой. И где-то в глубине души, под слоями гнева и обиды, Люмин, убегая по коридорам, понимала одну страшную вещь: как бы она ни ненавидела его в эту минуту, слова Элрика о поэзии и цветах теперь казались ей до смешного фальшивыми и пустыми. Рядом с грубой, шокирующей, откровенной правдой Чайлда все остальное выглядело жалкой, бледной пародией. Она добежала до своих покоев, захлопнула дверь и прислонилась к ней, всхлипывая от ярости и унижения. Но сквозь слезы она чувствовала не только это. Она чувствовала жгучую, невыносимую правду. Он был прав. Насчет всего. И это было самым страшным. Он поднял с пола один цветок, помятый, обреченный. Покрутил его в пальцах. — Хам и грубиян, — повторил он ее слова вслух и тихо рассмеялся. — Ну что ж, дорогая, это еще цветочки. Ягодки будут впереди. И мысль об этом его почему-то невероятно веселила и возбуждала одновременно. Охота только начиналась.