Часть 3. Урок контроля.

Спустя несколько дней после бала замок Офелия зажил своей обычной, размеренной жизнью, но для Люмин все изменилось безвозвратно. Воздух, который она вдыхала, казался гуще, цвета — ярче, а тишина в библиотеке больше не была уютной. Она стала ловушкой, где единственным звуком был навязчивый стук ее собственного сердца и эхо одного-единственного поцелуя. Она избегала всех. Особенно его. Мысль о новой встрече с Чайлдом заставляла ее кровь стынуть в жилах и одновременно бешено пульсировать где-то глубоко внизу живота. Стыд и странное, запретное любопытство вели в ней войну, не оставляя места покою. Именно поэтому, когда кузина Лили ворвалась в ее покои с солнечной, ядовитой улыбкой и объявила, что они едут кататься верхом, у Люмин сжалось сердце. — Но я… я не очень хорошо держусь в седле, — попыталась возразить она, чувствуя, как это прозвучит жалко. — Тем более нужно практиковаться! — воскликнула Лили, ее глаза блестели веселым, жестоким огоньком. — Нельзя же все время прятаться в книгах, кузина! Ты превратишься в настоящего затворника! К тому же, прекрасное утро, солнце светит… Разве можно усидеть внутри? Протестовать было бесполезно. Отказ Лили восприняла бы как личное оскорбление и устроила бы сцену, которая привлекла бы еще больше внимания. Люмин сдалась, с мрачным предчувствием сопровождая кузину в конюшню. Запах сена, кожи и лошадей был густым и осязаемым. Лили, как хозяйка, деловито прошлась вдоль стойл, выбирая себе лошадь. Для Люмин она указала на спокойного на вид гнедого мерина. — Вот, Бренди, — сказала она с сладкой улыбкой. — Старенький, смирный, как ягненок. Идеально для тебя. Конюх помог Люмин оседлать лошадь. Дрожащими руками она ухватилась за луку седла, чувствуя, как под ней двигается мощное, живое существо. Она действительно боялась лошадей. Их размер, их сила, их непредсказуемость пугали ее. Лили тем временем легко вспрыгнула на своего резвого белоснежного жеребца, явно гордясь своей осанкой и мастерством. Они двинулись в манеж — огромное, крытое помещение с утрамбованным песком. Сначала все шло относительно спокойно. Люмин заставляла Бренди двигаться шагом, цепко вцепившись в поводья и стараясь не смотреть вниз. Лили кружила вокруг нее на своем жеребце, делая замечания. — Расслабься, кузина! Ты сидишь, как будто проглотила швабру! —Не дёргай повод! Ты же делаешь ему больно! —Боги, да кто так ездит? Даже придворные дамы, которые впервые в седле, выглядят изящнее! Ее слова были шипами, впивающимися в и без того напряженную спину Люмин. Она чувствовала, как ее уверенность тает с каждой секундой. Бренди, почувствовав неуверенную руку и зажатость всадницы, начал беспокойно перебирать ушами и учащенно дышать. — Он… он нервничает, — робко заметила Люмин. — Еще бы, с такой наездницей! — рассмеялась Лили. — Давай я покажу, как нужно! Она резко направила своего коня к бедному, старому Бренди, приблизившись на опасное расстояние. Ее жеребец, горячий и норовистый, громко зафыркал и вздыбил голову. Испуганный Бренди шарахнулся в сторону, сделав резкий скачок. Люмин вскрикнула, потеряв равновесие. Одна нога выскочила из стремени, и она почувствовала, как ее тело неудержимо заваливается набок. Мир превратился в мелькание песка, неба и гривы. В ушах зазвенело от страха. Она уже готовилась к болезненному удару о землю. Но вместо этого ее резко, почти грубо, рванули назад и вверх. Чья-то железная рука обхватила ее за талию, с силой вдавливая обратно в седло. Другая рука ловко перехватила выскользнувшие из ее пальцев поводья. — Тихо! — прозвучал над самым ее ухом низкий, властный, знакомый голос, от которого по коже побежали мурашки. — Стоять! Последняя команда прозвучала так, что задрожали стены манежа. Бренди замер как вкопанный, лишь фыркнув от испуга. Жеребец Лили также успокоился, отступив на шаг. Люмин, все еще дрожа от испуга, неуверенно обернулась. Чайлд сидел на своем собственном коне — огромном, боевом гнедом коне, который выглядел так, будто мог растоптать и Бренди, и коня Лили, не моргнув глазом. Сам герцог был без камзола, в простой белой рубашке с закатанными по локти рукавами, обнажавшими мощные, покрытые тонкими шрамами предплечья. Его лицо было суровым, глаза метали молнии. — Герцог! — просипела Лили, пытаясь восстановить самообладание и сияющую улыбку. — Какая неожиданная встреча! Вы только посмотрите, моя неловкая кузина чуть не свалилась с коня! Чайлд проигнорировал ее полностью. Его взгляд был прикован к Люмин. Но в его глазах не было ни капли сочувствия или нежности. Была лишь холодная, жесткая ярость. — Если не можешь контролировать животное, — прорычал он, и его слова обрушились на нее, как удары кнута, — не садись, блять, на него. Ты что, идиотка? Люмин отшатнулась, словно от пощечины. Слезы унижения и испуга выступили на глазах. — Она… она испугала его… — попыталась она объяснить, запинаясь. — Кого? Лошадь? — он язвительно усмехнулся. — Лошадь чувствует твой страх за версту. Он исходит от тебя потоками. Ты вся дрожишь, как осиновый лист. Ты пахнешь страхом. И животное это читает. Оно не знает, чего ты боишься — его, или той дуры на белом, которая носится вокруг как клоун на арене. Оно просто знает, что вожак тут не ты. И ведет себя соответственно. Он говорил резко, грубо, без всякого снисхождения. Но его слова, как ни странно, несли в себе не оскорбление, а жестокую, беспощадную правду. — Я просто… — начала она. — Заткнись и слушай, — отрезал он, все еще не выпуская ее из железной хватки, его конь плотно прижался к ее лошади, не давая ей снова шарахнуться. — Лошадь — это не книга. Ее нельзя отложить в сторону, если стало страшно. С ней нужно говорить на ее языке. Языке силы и уверенности. Расслабь хватку. Дыши глубже. Выпрями спину. Ты что, везешь на себе мешок с картошкой? Сядь прямо, чтоб я видел королевскую кровь, а не перепуганную служанку! Его команды были краткими, не терпящими возражений. Механически, повинуясь его властному тону, Люмин сделала то, что он сказала. Она расправила плечи, сделала глубокий вдох, ослабила смертельную хватку на гриве. И — о чудо — Бренди под ней вздохнул спокойнее и перестал нервно перебирать ногами. — Вот видишь, — произнес Чайлд, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее одобрение. — Теперь ноги. Не барахтай ими, как утопленник. Упрись в стремена. Чувствуй лошадь под собой. Ты с ней одно целое. Ты — голова, она — тело. Теперь повод. Не тяни! Направляй. Легкий нажим. Вот так. Он руководил ею несколько минут, заставляя ее проехать по манежу шагом, затем рысью. Его внимание было полностью сосредоточено на ней, словно Лили и не существовало вовсе. Он был безжалостным учителем, но невероятно эффективным. Под его властным, уверенным руководством Люмин начала чувствовать себя в седле хоть немного увереннее. Лили, наблюдая за этой сценой, бесилась молча. Ее план обернулся против нее. Вместо того чтобы унизить кузину, она лишь предоставила герцогу идеальный повод для вмешательства и демонстрации своей силы. И то, как он смотрел на Люмин… в его взгляде не было насмешки. Был интерес. Жестокий, собственнический, но интерес. — Кажется, мой урок больше не нужен, — наконец ядовито произнесла она, заставляя своего жеребца трахнуть копытом. — Герцог, вы такой… внимательный учитель. Может и меня научите.. Чайлд наконец повернул к ней голову. Его взгляд был ледяным. — У меня мало терпения к глупости, принцесса, — сказал он прямо. — И к подлым трюкам — тем более. Ваша игра могла закончиться травмой. Или хуже. В следующий раз, если вам захочется поразвлечься, найдите себе партнера, который разделяет ваши… опасные забавы. А что касается ученья, то.. - окинул ее насмешливым взглядом, его уголок губ пополз вверх. - Кажется принцесса справляется и без моей помощи. Не так ли? Он даже не повысил голос, но его слова прозвучали как пощечина. Лили побледнела, ее губы задрожали. Она резко развернула лошадь и, не сказав больше ни слова, выехала из манежа, хлестнув жеребца хлыстом так, что тот взвился на дыбы. Наступила тишина, нарушаемая лишь фырканьем лошадей и тяжелым дыханием Люмин. — Слезай, — скомандовал Чайлд, уже спрыгивая со своего коня. Она послушно, на дрожащих ногах, сползла с Бренди. Земля под ногами казалась ненадежной, колени подкашивались. Он бросил поводья своего коня подошедшему конюху и жестом велел забрать и Бренди. Затем, не глядя на нее, двинулся в сторону пустующих стоил в дальнем конце конюшни. Она, не в силах ослушаться, поплелась за ним. В конюшне пахло еще сильнее — древесиной, потом лошадей, овсом. Было прохладно и полутемно. Чайлд остановился около пустой денники, обернулся к ней и прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Его рубашка была слегка влажной от пота, и ткань обтягивала мощные мышцы плеч и груди. Люмин отвела взгляд, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Наступило неловкое молчание. Она не знала, что сказать. Благодарить? Извиняться? Снова убежать? — Насчет того вечера, — неожиданно начал он, его голос в тишине конюшни звучал глухо и низко. — На балу. Я был пьян. И… зол. Это не оправдание. Но это объяснение. Он извинялся. В своей собственной, грубой, неловкой манере. Но извинялся. — Я… я понимаю, — прошептала она, глядя на свои туфли, покрытые пылью манежа. — Нет, не понимаешь, — он усмехнулся, но беззлобно. — Ты понятия не имеешь, каково это — быть окруженным стаей падальщиков, которые хотят от тебя кусок славы или кусок плоти. И пить, чтобы заглушить это чертово чувство. И видеть тебя… такую тихую, такую... не от мира сего… И смотреть на тебя, как на глоток чистой воды в этом море дерьма. Он сделал паузу, изучая ее смущенное лицо. — Я перегнул палку. Получил по заслугам, — он мотнул головой, и в его глазах мелькнула та самая язвительная искорка. — Хотя, надо признать, пощечина была слабенькой. Ты могла бы и сильнее ударить. — Я не хотела… — начала она, но он перебил ее. — И потом ты не особо-то и сопротивлялась, если уж на то пошло, — его голос стал тише, соблазняюще-опасным. — Ты позволила мне прижать тебя к стене. Ты разрешила моему языку войти в твой рот. Ты вцепилась в мой камзол так, что на ткани остались заломы. Люмин вспыхнула, как маков цвет. Ее тайный, ночной стыд был вытащен на свет и беспощадно препарирован его грубыми словами. — Вы… вы не имеете права… — попыталась она найти достойный ответ, но слова застряли в горле. — Имею, — парировал он, отталкиваясь от косяка и делая шаг к ней. Она инстинктивно отступила, упершись спиной в стену. Он не стал приближаться дальше, остановившись в двух шагах. — Я имею право, потому что ты ответила мне. Потому что ты не оттолкнула меня. Потому что в тот момент ты хотела того же, чего и я. Признайся. — Нет! — выдохнула она, но в ее голосе звучала паника, а не отрицание. — Врешь, — он ухмыльнулся. — Ты врешь самой себе. Ты вся дрожишь сейчас не от страха. Ну же, маленькая принцесса. Скажи мне правду. Скажи, что тебе понравилось. Что тебе понравилось, как я прижал тебя к стене. Как я завладел твоим ртом. Как мои руки держали тебя так крепко, что ты не могла пошевелиться. Его слова были порнографически откровенны. Они звучали грубо, по-хулигански, но от них по телу Люмин бежали волны огня. Она чувствовала себя загнанной в угол, раздетой догола, но не униженной. Возбужденной. — Перестаньте, — прошептала она, закрывая лицо руками. — Пожалуйста… Он замолчал. Стоял и смотрел на нее, на эту хрупкую, смущенную девушку, прижатую к стене в грязной конюшне. И впервые за долгое время он почувствовал не злость, не желание обладать, а что-то другое. Что-то странно нежное. — Ладно, — сказал он наконец, и его голос потерял свою жесткую силу. — Ладно. Я прекращаю. Он отступил на шаг, давая ей пространство. — Но знай одно, Люмин, — произнес он, и ее имя в его устах снова прозвучало как заклинание. — То, что произошло… это было взаимно. И рано или поздно тебе придется это признать. А теперь иди. Пока я не сделал чего-то, о чем мы оба точно пожалеем. Вроде того, чтобы прижать тебя к стене сена и повторить тот поцелуй, но без всей этой чертовой одежды. Она не заставила себя ждать. Она проскользнула вдоль стены и выбежала из конюшни, на свежий воздух, под слепящее солнце, оставив его одного в прохладном полумраке с его мыслями, его желанием и первым за долгие годы ощущением чего-то настоящего. Чайлд провел рукой по лицу и тихо, с оттенком самоиронии, выругался себе под нос. Он пришел сюда, чтобы извиниться. А закончил тем, что снова ее напугал и возбудился сам. Он был идиотом. Грубым, неуклюжим солдафоном. Но черт возьми, когда она смотрела на него этими своими огромными глазами, полными страха и смущения, он забывал все на свете. Все, кроме того, как сильно он хотел снова прикоснуться к ней. Он достал из кармана сигару. Рука слегка дрожала. «Хуже, чем сражение с целой ордой варваров», — подумал он с горькой усмешкой и прикурил, глубоко затянувшись едким дымом. Он определенно вляпался в историю. И, что самое странное, ему это начало нравиться.