Глава 1. Сентябрь

— Ученики не могут обращаться к вам по имени. — Глаза Донован метали молнии. — Мисс… — Никаких «мисс». Будьте добры к первому учебному дню побеспокоиться об этом. — Донован развернулась на невысоких каблуках и вошла в актовый зал, оставляя Лэйн наедине с мыслью, что работать под своим именем она не сможет. Через запылённые окна в длинный коридор первого этажа проникал тёплый солнечный свет, делая и старый коричневый линолеум, и желтоватые стены не такими неуютными. Хотелось так же, как мгновение назад Донован, развернуться и уйти. Прочь из школы, оставляя позади запах мела, скрип ножек стульев и толстенные папки с бумагами, которые Лэйн готовила больше недели, забывая о сне. Выйти на улицу, вдохнуть полной грудью тёплый аромат последних дней лета, устроиться на траве в городском парке и погрузиться в чтение. Провести так весь день, на обратном пути домой зайти за готовым ужином и снова запереть себя в привычной жизни. Но нельзя. Лэйн вошла в актовый зал следом за Донован. Длинные ряды деревянных кресел, соединённых между собой, первые три заняты преподавателями. У школы два корпуса, но Донован собрала всех в актовом зале одного из них, решив не проводить разные собрания. Педагогические советы, — поправила себя Лэйн. Теперь ко всему необходимо привыкать заново: привыкать, что профессор Донован больше не профессор, она теперь начальница, а не куратор; привыкать, что нельзя опоздать или уйти пораньше, как было на прошлой работе; привыкать, что с восьми до четырёх пять дней в неделю она несла ответственность за чужие жизни. Взгляд скользил по незнакомым людям: несколько пожилых женщин в тёплый августовский день кутались в серые потрёпанные шали, группа преподавателей среднего возраста стояла у большого окна, и изредка от них доносились слабые возмущения. Кресла занимали только молодые учителя, как сказала профессор Донован, в этом году школа «пополнила ряды педагогического состава юными дарованиями». Лэйн — одно из таких дарований, а эта школа — одно из двух мест, куда её позвали на собеседование. Приглашение на работу пришло только от этой школы, вторая отказала сразу после встречи, сославшись на слишком долгий период работы не по специальности. Лэйн чувствовала себя чужой, даже зная, что не одинока в этом. Закончив филологический, она устроилась лаборанткой на кафедру и почти год изучала творчество Достоевского, надеясь однажды написать докторскую. Вернее, надеялась не она, а её руководитель, твердившая, что у Лэйн огромный потенциал. Когда спустя год ей попытались добавить педагогические часы, предложив вести историю русской литературы у не профильных специальностей, Лэйн уволилась. Два года работы в библиотеке, и вдруг та закрылась на реконструкцию, половину коллектива отправили под сокращение, оставив только сектор комплектования и сектор учёта. Лэйн числилась научным сотрудником, за два года не написав ни одной статьи. С ней попрощались одной из первых. Выплаченных при сокращении денег хватило на два месяца, и пришлось искать работу. То, от чего она бежала, неизбежно стало её новой реальностью. Она заняла место в четвёртом ряду, закинула ногу на ногу, стараясь следить за людьми вокруг и ни с кем не встречаться взглядом. Донован начала издалека: с реформы системы образования, которая коснётся в первую очередь введения новых предметов, нагрузка по которым уже распределена, затронула вскользь скорый ремонт спортивных и актовых залов в обоих корпусах школы, и лишь потом представила новых учителей. Услышав своё имя, Лэйн встала, и под десятками изучающих взглядов было неуютно. — Будет вести уроки литературы и заменять преподавателя русского языка при необходимости, — подвела черту под её описанием Донован. Лэйн коротко кивнула, не обращая внимания на недоверчивые и даже недовольные взгляды. Отлично понимала чужое недоумение: американка по рождению, как она могла вести уроки литературы в России? И ведь всем совершенно точно наплевать, что Лэйн уже восемь лет жила в России и говорила почти без акцента. Почти. Некоторые слова всё ещё её выдавали. Донован перешла к следующему учителю, и Лэйн вынырнула из своих мыслей, лишь услышав знакомое имя. Одри. Такая же студентка по обмену, приехавшая в один год с ней. В отличие от Лэйн, она жила в общежитии и училась на другом направлении. Они встречались на занятиях русского языка и в библиотеке, вместе учили сложные конструкции и помогали друг другу с переводом. Когда Лэйн видела Одри в последний раз, та говорила с заметным американским акцентом, топорно строила предложения и заменяла русские слова английскими. От представления последнего молодого специалиста Лэйн отвлекло ощущение пристального взгляда. Затылок будто горел. Она обернулась, ища глазами того, кому вдруг стала интересна. Одинокая фигура в проходе, прислонившаяся плечом к стене и будто не имевшая отношения ко всему происходящему. Сердце пропустило удар и забилось так сильно, что кровь зашумела в ушах. Лэйн знала и тяжёлый изучающий взгляд, и хмуро сведённые брови, и шрам на губе, по которому любила проводить кончиком языка. Трёх недель оказалось недостаточно, чтобы он рассказал, как получил его. Но достаточно, чтобы отпечатался в памяти. Дмитрий. Он вскользь упоминал, что работает в школе. Кажется, учителем. Только какой предмет? Лэйн отвернулась, впилась взглядом в макушку Одри, к которой склонилась кудрявая голова и, кажется, что-то настойчиво нашёптывала, игнорируя негодующий взгляд Донован. Заговорили о планах на год: приближающейся проверке, результатах ЕГЭ, неуспевающих учениках, расписании. Лэйн не слушала. За последний месяц она прочитала о педагогике и современном состоянии образования столько, что гудела голова. Знала, если не уволится в конце года, в следующем августе этот разговор станет частью её работы. А пока можно прикрыть глаза, погружаясь в воспоминания о прошедшем лете. И о том, кто сделал его чуть менее невыносимым. Донован закончила, пожелала хорошо отдохнуть перед началом учебного года, один из преподавателей пошутил, и та обожгла его взглядом. Лэйн поёжилась и не двинулась с места, провожая взглядом расходившихся коллег. Лишь когда рядом оказалась Одри, она коснулась её руки, привлекая внимания. — Привет. — Привет. — Взгляд Одри на мгновение погрузился в себя, а после она улыбнулась, узнавая. — Лэйн. Удивилась, услышав твоё имя. — Пришлось. — Лэйн отвела взгляд, не желая признавать, что из всех вариантов школа оказалась единственным подходящим. Она бы с радостью вернулась в библиотеку, заполняла каталожные карточки, помогала систематизировать книги на полках и много, очень много читала, спрятавшись в фонде и от коллег, и от работы. — Ты стала лучше говорить. Лэйн училась на филологическом факультете, и необходимость заучивать по пятьдесят стихотворений к экзамену, учиться читать на старославянском и разбирать исторические корни слов помогла. На любом другом направлении она никогда не выучила бы русский так хорошо. Ещё несколько лет, и от россиянки Лэйн будут отличать лишь её документы. — Много занималась с репетитором. — But English is still easier for me to speak. Russian is a very difficult language. Лэйн не сдержала улыбки. Слышать родную речь без акцента, без сломанных конструкций, — она и не думала, насколько соскучилась. — Что ты преподаёшь? — Лэйн поднялась, шагнула к Одри, предлагая вместе покинуть актовый зал и, может, немного прогуляться. — Английский и французский. В школе открыли билингвальную секцию, — с удовольствием рассказывала Одри, и кончики её губ приподнимались в счастливой улыбке. — Меня пригласили как носителя. Будут дополнительные занятия в некоторых классах, где не будет русской речи. Всё только на английском языке. Лэйн бросила через плечо взгляд. Донован, лишившись своего места, во всю пользовалась своими связями. Умный ход — привлечь к обучению того, для кого иностранный язык был родным. Наверняка ученики Одри должны показать высокие результаты на экзаменах. Может, некоторым удастся сдать международный экзамен на знание языка и учиться в другой стране. Это повысит престиж школы, но, что важнее, это повысит статус Донован. Первая в городе школа с билингвальной секцией. Она всегда добивалась своей цели. Внимание на несколько секунд вернулось к Дмитрию, который не шелохнулся с момента, как встретился с Лэйн взглядом. Другие учителя обходили его, будто привыкли к его неподвижности. Некоторые кивали, прощаясь, парочка задержалась, пытаясь завести разговор, но Дмитрий упорно смотрел в окно, реагируя лишь короткими кивками. — Вы знакомы? — отвлеклась от рассказа о новой секции Одри. — Ты так смотрела… Лэйн отвела взгляд, прикусила изнутри щёку. Одри сдала все экзамены по психологии лучше других не просто в группе, на курсе. И теория, и практика душекопательства давались ей так легко, будто она была создана именно для этого. Умение подмечать детали, малейшие изменения во взгляде, в поведении, — Одри читала людей, как открытую книгу. Лэйн надеялась, что за прошедшие годы она изменилась, перестала быть такой понятной. Нет, всё ещё была для Одри как на ладони. — Виделись, — уклончиво ответила Лэйн. Пересказывать случившееся не было никакого желания, но внутри поселилась уверенность, — однажды придётся. Одри не отстанет, а причин будет слишком много. Причин. Они теперь работают в одной школе, неизменно будут встречаться в учительской и на педсоветах. В коридорах. Лишь бы не преподавали на одном этаже. Этаж. Мысли Лэйн легко перескочили на кабинет. Официально её работа начиналась первого сентября. Неофициально она уже видела свой кабинет, попыталась привести его в порядок после ушедшей на пенсию преподавательницы. Четвёртый этаж, потёртый линолеум с маленькими дырочками, о которые ученики обязательно будут запинаться, потускневшие покрытые пылью портреты русских классиков на стенах. И три больших шкафа с наполовину стеклянными дверцами, за которыми гора литературы. Лэйн пыталась систематизировать, но запуталась. Вперемешку стояли стихотворные тома, устаревшие методички, неиспользованные сборники контрольных и самостоятельных работ и несколько книг по теории литературы, на обложке которых цена указывалась в копейках. Уводя Лэйн в парк, Одри продолжала рассказывать о билингвальной секции, но, заметив, что её не слушали, замолчала. Лэйн смотрела под ноги, на первые жёлто-красные листья. Скоро их станет много, а потом — исчезнут. Осень в этом городе короткая, но яркая. Так часто бывало: лето тянулось до середины сентября, радовало теплом и наблюдало, как оголялись деревья и засыхала трава, а первый мороз забирался под одежду уже в конце месяца, загоняя жителей в тёплые куртки. Настоящая осень, с дождями, с прохладным ветром держалась от силы пару недель. — Ты не стала разговорчивее, — прервала молчание Одри. — Как всегда, где-то не здесь. Лэйн повела плечом. Тем было много, но ни одну она не хотела обсуждать. Привыкла, что нет ни друзей, ни приятелей, что все обеды проводила либо в своей коморке, либо в отдалённом углу, ни с кем не разговаривая. Она была не нужна людям, а люди не нужны ей. С книгами проще, понятнее. Этот год в школе, если не уволится раньше, ломал всё, к чему Лэйн привыкла. — Кто с тобой разговаривал на педсовете? — задала она вопрос, остановившись у небольшого пруда. Искусственный, как и всё в этом парке, и всё-таки красивый. За лето берег оброс камышом, с которым безуспешно боролись коммунальщики. По вечерам в высоких кустах травы стрекотали сверчки, а родители строго запрещали детям подходить к воде, боясь одновременно и пиявок, и грязной воды, и захламлённого дна. — Давид Давидович, — отозвалась Одри, останавливаясь в трёх шагах от края воды. — Тоже пришёл в этом году. — Вы… — Нет, — Одри качнула головой и отвернулась, скрывая улыбку. — Он просто рассказывал, как в других школах проходят такие собрания. Лэйн хмыкнула. В то, что Давид с таким упоением шептал Одри на ухо именно о других школах, верилось с трудом. Как и в то, что они впервые встретились именно на первом в году педагогическом совете. Но, может, не всем требовались месяцы, чтобы сойтись с людьми. Ещё со студенчества Лэйн знала, что некоторые люди кажутся «своими» с первых слов. Давид вполне мог относиться к таким. — Он уже работал в школе? — Пошёл сразу после института, — кивнула Одри. — И ты всё это узнала за пять минут? — Лэйн обернулась, сложила руки на груди. Иногда даже самой себе сложно было объяснить, почему она так не доверяла миру и людям. Казалось, что все лгут. Только она не понимала, зачем, и это желание докопаться до истины отвращало от неё людей. Она задавала неудобные вопросы, уточняла там, где другим хватало пары общих фраз. Может, потому так и не сумела прижиться ни в одном из коллективов, в которых работала. Всегда была лишней. Станет ли лучше в школе? Лэйн надеялась, станет. Потому что дети врут часто и много, порой сами не понимая, зачем. Врут о том, почему не сделали домашнее задание, о том, что болели, болтали, разбили что-то. — Так ты будешь вести литературы? — перевела тему Одри и медленно пошла вдоль берега. — И заменять учителя русского языка, — кивнула Лэйн, идя следом. — Я думала, эти предметы всегда ведёт один преподаватель. Лэйн пожала плечами. О том, как устроена российская система образования, она знала по книгам, научным статьям и действующим стандартам. И ничто из этого не запрещало учителю литературы не преподавать другие дисциплины. Она даже не стала уточнять, когда Донован объявила, что может взять её только на один конкретный предмет. Могло хватать учителей, или так была распределена нагрузка. В любом случае, Лэйн это не касалось. У неё была работа, а через две недели будет и первая зарплата, и больше её ничего не волновало. По крайней мере так хотелось думать, прощаясь с Одри и обещая не запираться от неё в кабинете. И так думалось вплоть до следующего утра, когда Лэйн разбудил звонок будильника, оповещая о начале новой жизни. Строгая белая рубашка, чёрная лента вместо галстука и чёрная юбка, наверное, слишком пышная для того, чтобы считаться учительской, но пуритански скрывающая ноги до щиколоток. Уже собирая волосы в тугой хвост, Лэйн вспомнила, что так и не вернулась к вопросу о том, как представиться ученикам. На предыдущих работах к ней всегда обращались по имени, и этого было достаточно. Теперь — нет, теперь ей нужно как минимум отчество, а пытаться переделывать имя отца на манер русских отчеств она не собиралась. Но ведь у неё был ещё целый день? Сегодня с учениками встречались только классные руководители. Лэйн к ним не относилась. Будет причина поговорить с Одри, — подумала она, поправляя рукава рубашки. Ей нужен друг, хотя бы один союзник, который помогал бы. Школа совсем не то же самое, что библиотека и аспирантура. Лэйн видела школьников, работала с ними во время практики и не только. Но никогда не была погружена в преподавание настолько, и иногда накатывало ощущение, что она слишком глубоко зашла в море, кончики пальцев едва доставали дна, и волна вот-вот накроет её. Школьный двор встретил шумом. Только восемь утра, до торжественного начала линейки ещё час, а на засыхающей траве уже стайками собирались старшеклассники, толпились группки первоклашек, вокруг которых бегали мамочки, поправляя банты, одёргивая юбки, приглаживая волосы или расправляя листья цветов в букетах. В самом центре спортивного поля стояла принесённая парта, рядом с которой установили колонки, и длинные чёрные змеи проводов тянулись к зданию школы. Раз в пару минут кто-нибудь спотыкался о провод, ругался, тряс ногой и тут же забывал, увлечённый праздничной атмосферой. Лэйн замечала улыбки и радостное предвкушение только на детских лицах: родители волновались и суетились, старшеклассники хмурились, то ли вспоминая лето, то ли предвкушая сложный и насыщенный год. Она поискала взглядом учителей, но все были разбросаны по спортивному полю. Внимание привлекла высокая сильная фигура. Лэйн мысленно одёрнула себя: хватит уже называть его «фигурой», она ведь всегда безошибочно угадывала его даже в силуэте, слишком привыкла. Мягко ступая по нагревающейся под солнцем земле, Лэйн подошла к нему. Высокий, на голову выше, в чёрном костюме и с хмурым взглядом. Губы сами дрогнули в улыбке, — как же ужасно сидел на нём костюм, как неуместно он смотрелся здесь, в окружении встревоженных мам, потерянных пап, бегающих и пытающихся всё успеть учительниц и болтающих школьников. Захотелось протянуть руку, привычно погладить щетинистую щёку, провести подушечкой большого пальца по шраму на губе, чтобы он обхватил, ласково прикусил. Лэйн заставила себя отвести взгляд. — Привет, — произнесла она негромко, надеясь, что за шумом он не услышит. — Привет, — эхом откликнулся Дмитрий. Насколько правильным было после месяца молчания самой к нему подходить? Лэйн упорно смотрела себе под ноги, и само напрашивалось сравнение его тяжёлых ботинок и её легких балеток. Аккуратная нога рядом с его казалась и вовсе миниатюрной, в памяти настойчиво всплывали воспоминания о том, какой маленькой она себя чувствовала в его руках. — Ты не говорила, что собираешься работать в школе. — В голосе Дмитрия звучал упрёк. Будто это Лэйн, а не он, ни разу за месяц не написал даже сообщения, будто это Лэйн в день отъезда не сказала ни слова, будто… Внутри начинался непривычный пожар. Лэйн редко цеплялась за людей, зная, что надолго удержать общение ни с кем не выйдет. Друзья приходили и уходили, и даже слово «друзья» было для этих людей не слишком подходящим. Приятели и знакомые, с которыми сводила судьба, устраивая в один класс, зачисляя на один курс. — Собираешься обвинить меня в этом? — Лэйн вскинула голову, зло посмотрела в ясные голубые глаза. Они могли соревноваться по голубизне с сентябрьским небом и победить, дав фору. Всего месяц назад блеск этих глаз в темноте делал ноги ватными, но сейчас чем дольше она смотрела, тем меньше видела в них нежности. Словно два разных человека. — Нет, я… — Я подошла поздороваться. Хорошего учебного года, Дмитрий… — Дмитриевич, — подсказал он по инерции. — Дмитриевич, — повторила Лэйн, вкладывая в его отчество всё клокотавшее в груди недовольство. Развернувшись на пятках, она пошла на противоположный конец поля, не зная, куда себя пристроить, где будет уместнее. Пять минут назад казалось, что рядом с Дмитрием. Думалось, что если встать рядом с ним, прижаться плечом к плечу, оправдываясь толпой и давкой, будет не так одиноко. Она будет не такой неуместной. Оказалось, даже ему она не нужна. Лето закончилось, они разъехались, и Дмитрий не посчитал необходимым даже узнать, как она добралась. За руку поймала Одри. Лэйн вздрогнула, отшатнулась, наступив на край длинной юбки, и точно упала бы, не дёрни её Одри на себя. Цепляясь за её плечи, Лэйн встала ровно. — Порядок? Лэйн кивнула. Совершенно точно не порядок. Всё, что могло пойти не так, шло не так. Она была уверена, что Дмитрий видел её позорное почти падение, так сильно горел под его взглядом затылок. Хотелось обернуться, посмотреть, сделал ли хоть шаг, чтобы поймать, убедиться, что остался стоять на месте. Лэйн заставила себя смотреть только на Одри, сжимавшую её руку. — Порядок, — кивнула, поправляя юбку. — Учителя, у которых нет своих классов, стоят возле… — Одри запнулась, замолчала, переводя беспомощный взгляд с Лэйн на парту посреди спортивного поля. Она забыла слово, — сразу же догадалась Лэйн. — Спасибо, — кивнула, избавляя Одри от необходимости копаться в памяти, перебирая все возможные аналоги на французском и английском языке. Слишком хорошо понимала, каково это, — точно знать слово, но не мочь найти его в памяти, будто вычеркнули. Лэйн встала рядом с принесённой партой, поглядывая то в лежавший на ней сценарий, то бросая взгляды на выстраивающихся в шеренгу учеников. Вокруг ходили преподаватели, меня детей местами, выводя вперёд самых маленьких, кто-то уже отчитывал своих учеников, но Лэйн не слышала, за что. Стоя в самом центре праздника она чувствовала себя чужой, из другого мира. Ни класса, ни друзей. То, что обычно не тяготило, впервые стало проблемой. Под ласковым сентябрьским солнцем по коже расползался холодок одиночества и брошенности. Лэйн нашла Одри взглядом: та крутилась вокруг одного из старших классов, судя по росту и самодовольным лицам, выпускники, строила их, отдавала команды, и несколько парней, уже сейчас на полголовы выше неё, покорно слушались, как огромные доберманы маленького лающего пуделя. Рядом стоял молодой учитель с кудрявыми волосами, лица не рассмотреть, но его голова всегда была чуть повёрнута в сторону Одри, и легко было угадать, к кому прикован его взгляд. Несколько раз школьницы, будто специально одетые в пошлую версию советской формы, пытались привлечь его внимание, но Лэйн не замечала, чтобы он хоть раз обернулся к ним. И нигде не было Дмитрия, сколько бы Лэйн не искала его взглядом. Громкая просьба успокоиться и собраться, — сперва Донован пыталась перекричать толпу без микрофона, а после её голос разнесли две большие колонки. Привычные поздравления и пожелания, несколько выступлений талантливых учеников. Лэйн наблюдала за происходящим без интереса. Оно её не касалось, и она в ответ не касалась его. Не прониклась речью Донован, не хлопала вместе со всеми юной певице, не попавшей ни в одну ноту, не следила за парой, танцевавшей несколько минут и несколько раз даже удачно попавшей в ритм. Праздник постепенно сходил на ней, и вот плечистый одиннадцатиклассник пронёс по полю хрупкую первоклашку, та размахивала тяжёлым звонком, оповещая о начале года. Лэйн ушла одной из первых: едва ученики потянулись с поля, чтобы разойтись по классам, смешалась с толпой и поспешила в свой кабинет. Детей ждал первый в году классный час, а учителей — первый рабочий день, пусть никто и не досиживал его до конца. У Лэйн достаточно дел, чтобы задержаться в школе. Кабинет встретил приятной тишиной. В коридоре раздавался топот ног, разговоры и прикрикивания классных руководителей, требующих дисциплины. Лэйн окутывала пустота. Она прошла между рядом парт, касаясь каждой кончиками пальцев, окинула взглядом пожелтевшие портреты на стене. Позолоченные классики, набившие ей оскомину ещё в университете. Если не нравилось ей, как понравится ученикам? У Лэйн были критические статьи, литературный багаж и лекции профессоров, у детей была лишь она. Остановившись перед шкафом, она вытащила сборник самостоятельных и контрольных работ за одна тысяча девятьсот забытый год. У неё был план уроков на каждый класс, несколько методичек, в которых поэтапно расписаны занятия на весь год. Хватит ли этого? Вернувшись к учительскому Лэйн замерла, глядя на пышный букет в вазе из коричневого стекла, который не заметила сразу. Она точно знала, что в кабинете не было ваз. А ещё — что никто не дарил ей цветов. Другие учителя шли, сгибаясь под тяжестью букетов. Необходимая дань уважения, почти невинный подкуп от учеников, чтобы их потерпели ещё год. Даже Одри подарили цветы, хоть она и видела свой класс впервые. Лэйн мельком заметила несколько больших бутонов в бумажной обёртке в её руках. Для цветов Одри была причина, для букета на её столе — нет. Среди пионов Лэйн нашла аккуратную бумагу, сложенную пополам. В маленькой записке размашистым каллиграфичным почерком было написано, — «С праздником!». Губы тронула улыбка. Лэйн помнила, как Одри старалась, изучая русскую пропись: купила несколько тетрадей в узкую линию, в свободное время переписывала длинные тексты, просила однокурсников подсказать, где ошиблась. За несколько лет её почерк стал идеальным, но душу грело даже не это. Одри подумала о ней, о том, как будет неприятно оказаться единственной учительницей без букета. Пионы будут прекрасно смотреться в небольшой вазе в кухне её арендованной старой квартиры, — первое приятное воспоминание о школе. Она позволила себе залюбоваться, вытащить букет и обнять его, будто Одри могла почувствовать эти объятия. Букет вернулся в вазу, Лэйн погрузилась в чтение оставленной кем-то давно методички, делая карандашом пометки. Программа сильно поменялась с тех пор, как составляли сборник, но ей нравились подобранные для сочинений темы. В них было больше жизни, больше интересных тем, на которые можно рассуждать. Современный список литературы казался вылизанным, и едва ли даже самый гениальный литературовед сумел бы сказать что-то новое. Лэйн не хотела читать списанные сочинения, не хотела в тысячный раз погружаться в одинаковые фразы, восхваляющие русских классиков. Литература никогда не была для неё холодным сводом правил: в тексте должна ощущаться жизнь, свобода, истинные чувства. Всё это легко загубить, загоняя и учителей, и учеников в рамки. — Тук-тук, — Одри улыбнулась и для верности дважды постучала по деревянной двери. — Занята? Лэйн подняла голову. Провела за сборником сорок минут и не заметила? Часы показывали двенадцать, линейка закончилась в десять. — Немного, — кивнула она, отодвигая от себя старую книгу. — Как прошёл классный час? — Ну… — Одри неловко улыбнулась. — Я могу лучше. Угостишь чаем? — В школе запрещены электроприборы. Тем более в классах, — напомнила Лэйн. — Давид сказал, что… — На твоём месте, я не стала бы доверять Давиду, — прервала Лэйн. — Он не выглядит надёжным. Одри поджала губы и, подойдя, села за первую парту перед учительским столом. — Для тебя никто не выглядит надёжным, — упрекнула она. Сложно было с ней спорить: Лэйн подозревала всех, не в чём-то глобальном, иногда в шутках, которые другим могли показаться безобидными. Другим, но только не ей. Не зная человека от и до, она не чувствовала себя в безопасности рядом с ним. — Это ученики подарили? — перевела тему Одри. — Я думала, это от тебя. — Лэйн нахмурилась. Букет, который ещё пару часов вызывал улыбку, теперь оскалился на Лэйн ядовитой змеёй. Кто-то знал, в каком классе она работала. Кто-то пришёл. Сам. Без её разрешения. Внутренний голос подсказывал, что у этого «кого-то» не было злых намерений, что для неё помыли вазу, и капельки воды, сверкавшие на стекле, теперь засохли белёсыми разводами. «Кто-то» беспокоился о ней, думал, выбирая цветы, и тяжёлые бутоны пионов не были виноваты в том, что «кто-то» решил остаться анонимным. Лэйн закусила губу, глядя сквозь букет. Ни одна из отчаянных попыток убедить себя, что это Давид по подсказке Одри, Донован из жалости или какой-нибудь старшеклассник, решивший пофлиртовать с ней, не сработала. Лэйн точно знала, от кого букет, и очень хотела ошибаться. Потому что так не поступают: не исчезают, чтобы потом бросаться упрёками и приносить цветы. Всё было так неправильно, что Лэйн твёрдо решила оставить букет в классе. — Все уже разошлись домой. — Голос Одри выдернул из мыслей. — Долго собираешься тут сидеть? — До конца дня, — призналась Лэйн. — Ты уже работала с детьми? — Детьми их сложно назвать. — Одри постучала пальцем по губам. — У подростков совсем другой тип восприятия и взаимодействия с… — Пожалуйста, давай без лекций по возрастной психологии. — Лэйн потёрла виски. Она точно знала, что пионы перед ней пахли тонко, едва заметно, но сейчас запах казался тяжёлым насыщенным. Начинала болеть голова, и Лэйн совершенно точно не хотела разбираться, было дело в цветах, часе под солнцем или Дмитрии, который всё ещё мог быть непричастен к букету на её столе. Одри предложила прогуляться за кофе: она тактично не спрашивала, кто подарил букет, и не рассказывала ни о Давиде, ни о прошедшем классном часе. Просто шла рядом, позволяя Лэйн снова привыкнуть к её присутствию. Любые попытки завести дружеские отношения всегда разбивались для Лэйн о необходимость довериться и смириться с тем, что человек не уйдет, не исчезнет, когда ей необходимо будет побыть одной. Одри или слишком хорошо её знала, или действительно была талантливым психологом. Она просто была рядом, и будет так долго, как нужно Лэйн. Потому что и ей необходима эта дружба, которая давно потерялась во времени. — Всё ещё пьёшь американо? — Одри обернулась, переведя взгляд с меню за головой бариста, на Лэйн. — Капучино. Любовь к горькому крепкому кофе прошла. Лэйн перешла на капучино несколько лет назад, сама не заметив, как это произошло. Сливки будто сами появились на полке холодильника, как раз следом за небольшой кофемашиной. Лэйн тихо хмыкнула, забирая из рук Одри стаканчик с кофе. Летом она скучала по вкусу нормального кофе и фантазировала о том, как будет заваривать его на две чашки. Для человека, который не приучал её к своему присутствию ни минуты, а просто отказался исчезать из её жизни. Оказалось, лишь на три недели. — Вернёшься в класс? — Одри остановилась в нескольких шагах от двери в кофейню, подняла голову и, прикрыв глаза ладонью, посмотрела вверх. Ласковое сентябрьское солнце, белые облака и обещание тёплой погоды до конца недели. Лэйн прищурилась, глядя вверх. Ей больше нравилась хмурая и дождливая осень, в ней было больше честности, больше откровения. В ней были запахи тыквенного пирога, хэллоуинских конфет и шорох книжных листов. И всё-таки было своё очарование и в тёплой, ясной осени. Лэйн представила, как вернётся в класс, к оставленному на столе сборнику, к скрипу карандаша и к букету пионов, который больше не вызывал улыбки. — Да, — выдавила она через силу. — Надо закрыть кабинет. Она забрала методичку домой, устроилась с ней в кухне и заварила ещё одну чашку кофе. На пожелтевших от времени страницах тут и там появлялись карандашные пометки. Телефон, лежавший на столе, несколько раз вибрировал, и Лэйн выдерживала десять минут прежде, чем проверить, кто ей написал. Две рекламные рассылки и приглашение в учительский чат школы. Каждый раз Лэйн раздражённо смахивала уведомление и откладывала телефон в сторону, обещая больше не отвлекаться. Напоминала себе: прошло слишком много времени, чтобы ждать от него сообщения. У Дмитрия было достаточно шансов связаться с ней, а он не воспользовался даже тем, что она подошла сама. Слова путались, Лэйн заставляла себя перечитывать предложения несколько раз, но мысли всё равно возвращались в залитое солнцем утро. К хмурому взгляду, к прозвучавшему в голосе упрёку. Ты не говорила, что собираешься работать в школе. Ведь он был прав: она не говорила. Уже в первую их встречу знала, что попробует устроиться учителем. Знала и именно поэтому поехала, чтобы встретить Дмитрия, чтобы он засел в голове, забрался под рёбра и болезненно сжимал сердце. Она не могла самой себе дать ответ, почему не сказала. Сотни возможностей, но каждый раз Лэйн чувствовала, как ледяным страхом сжимается сердце. Были бы у неё те три недели, скажи она сразу? Перед сном Лэйн тщетно пыталась придумать себе новое имя. Стоя перед раковиной в ванной с зубной щёткой во рту, она рассматривала своё отражение и мысленно примеряла имена. Лэйн неплохо переделывалось в Елену, но ей не хотелось быть Еленой. Хотелось остаться собой. Но даже если смириться с именем, оставалось отчество. На ум приходило банальное, — Елена Петровна, и Лэйн каждый раз хмыкала недовольно и утирала с подбородка капельки зубной пасты. Утро встретило красивым рассветом и чашкой крепкого кофе. Предприняв ещё одну попытку придумать себе нормальное русское имя, Лэйн, наконец, сдалась. Пусть Донован хоть три шкуры спустит, она не станет представляться кем-то другим. Лэйн не хотела работать в школе, не хотела учить детей, но переступала через себя. Хоть что-то она хотела оставить, что-то важное и значимое для неё. Дорога до школы через дворы и парк была приятной, пока не кольнуло мыслью: она навсегда привязана к этим улицам и этому парку. Не только она. Те, кого предстоит учить, жили в этих домах, бегали по этим дорожкам, целовались на этих скамейках. Больше она не будет незаметной, теперь каждый выход на улицу будет сопровождаться громкими окликами, а за каждым действием станут следить десятки внимательных глаз. Лэйн не пила и не курила, первые и единственные отношения закончились, так и не начавшись. И всё равно она чувствовала, будто загнали в рамки, рассматривали под микроскопом. Каждое её движение, каждый усталый вздох, каждый неверно подобранный наряд заметят, запомнят, обсудят. По плечам прошла дрожь. Лэйн тряхнула головой, выпрямляя спину. Ей некого бояться и нечего стыдиться. Нечего, кроме букета пионов, дожидавшегося на учительском столе. Шумные ученики заполнили класс, ввалились комом из человеческих тел, выкриков и смеха. Лэйн опустила взгляд в раскрытый на учительском столе блокнот. Десятый Б. Каждый вторник до конца мая она будет встречать в компании этих людей, пытаться научить их слышать слово, вникать в текст, разделять с писателем горе и радость. Двадцать шесть человек. Сколько услышит её? Сколько прислушается? — Доброе утро, — негромко произнесла Лэйн, отсчитав после звонка десять секунд. Шепотки в классе притихли, двадцать шесть взглядов впились в неё, будто иглами, пронзая, препарируя, изучая. Лэйн знала, они ещё будут прощупывать её границы, узнавать, как много она им разрешит. А пока между ними короткое перемирие перед началом настоящей войны. — Моё имя Лэйн. Обращаться ко мне можно по имени, но только на «Вы». Раздалось несколько смешков, Лэйн отчётливо расслышала примитивный каламбур со своим именем и ненадолго прикрыла глаза. Стоило ожидать этого, но, казалось, она никогда не будет готова. Взгляд снова упал в блокнот: шесть уроков, ещё шесть классов, которым она представится и услышит в ответ смешки. И так будет продолжаться до тех пор, пока к ней не привыкнут, пока не поймут, как с ней можно, а как — нет. Лэйн дала себе обещание: месяц. Если за месяц она не сумеет привыкнуть, уйдёт. — Ты выглядишь усталой. Лэйн слабо хмыкнула в ответ и упала на маленький диванчик, стоявший в учительской. Строгий круглый стол, шесть стульев вокруг, пара компьютеров возле окон, холодильник, на котором уместилась микроволновка, и чайник на тумбочке. Лэйн безучастно скользила взглядом по каждому предмету в комнате, запоминая, привыкая. — А ты нет, — наконец, ответила она, встречаясь взглядом с Одри. Во вторник у них совпадало расписание: шесть уроков подряд, а после можно уйти домой, прихватив с собой стопку тетрадей на проверку, или остаться в кабинете, проверяя их до позднего вечера. Лэйн провела шесть уроков, задала повторить пройденный материал и предупредила о входном тестировании. О том, чтобы раздать тесты в первый учебный день, речи не шло, — Лэйн боялась представить, какой бред прочитает на вырванных из тетрадей листах. — Это оказалось проще, чем я думала. — Одри села рядом, осторожно прижалась плечом к плечу. Всё её тело напряглось, будто спрашивая разрешения, и Лэйн коротко кивнула. Можно. Ей — можно. — Много в билингвальной секции? — Пока два класса: одиннадцатый А и пятый А. Первый год всегда тестовый. Посмотрим на результат, но я думаю, что скоро программу расширят. Нужно только показать, чего мы добьёмся с новым подходом. — Ты счастлива, да? — Смотреть на горевшие воодушевлением глаза Одри было почти невыносимо. В отличие от неё, Лэйн не чувствовала ничего, кроме навалившейся на плечи усталости. Шесть уроков подряд она стояла у доски, с трудом удерживая внимание учеников. Первые занятия решила посвятить повторению основ: термины, основные фамилии и произведения, структуры. Ученики откликались слабо. Отличники раздражали, хулиганы зудели перешёптываниями. — Пока рано об этом говорить, — уклончиво ответила Одри, но Лэйн ясно увидела замершую в уголках её губ улыбку. В ней не было подвоха, Одри просто не хотела давить своей радостью. — Ты узнала, от кого букет? Он от… Дверь в учительскую распахнулась. Одри замолчала, впившись взглядом в вошедшего. Лэйн лишь немного повернула голову, краем глаза замечая чёрные штаны и белую майку. Ткань плотно обхватывала мышцы на груди и руках, строгий кожаный ремень подчёркивал талию. — Добрый день, — Одри растянула губы в улыбке. — Добрый, — коротко отозвался Дмитрий. Он был последним человеком, которого Лэйн хотела видеть сегодня. И с его появлением отчётливо поняла, что никогда не вернётся в учительскую. Будет проверять тетради в классе, встречаться с Одри в коридорах, — найдёт любой способ его избегать. И всё-таки его взгляд, лишь на мгновение дольше необходимого задержавшийся на ней, заставил сердце пропустить удар. Пришлось напомнить себе, что она для него сейчас лишняя. Он оставил её в прошлом, в закончившемся лете, это она продолжала цепляться за призрачную надежду. Может, не будь её, Дмитрий присел бы на диван рядом с Одри? Может, завёл бы с ней разговор о первом учебном дне и дал несколько советов? Лэйн одёрнула себя, никаких причин для ревности не было. Да и нельзя ревновать того, кто ей не принадлежит. А Одри… Одри свободна в своём выборе, и прошлое Лэйн не должно её сковывать. Правильные, рациональные слова, которые Лэйн повторяла себе, не могли вытеснить из груди жгучее чувство несправедливости. — У меня много работы. Поговорим потом, ладно? — Она поднялась, может, чуть более резко, чем нужно, но заставила себя спокойно выйти из учительской, не переходя на бег. Сердце гулко стучало в горле, подгоняя на четвёртый этаж, подальше от Дмитрия и воспоминаний о неуместной ревности. Между вами что-то было? Сообщение догнало Лэйн на пороге кабинета. Одри вытащила её номер из учительского чата, пока молчавшего. Лэйн закрыла за собой дверь, для верности дважды провернув ключ в старом болтающемся замке. Мельком отметила, что однажды его заклинит, и она проведёт здесь ночь. Нужно что-то сделать. Потом. Ничего. Лжёшь. Лэйн отложила телефон на стол, откинулась на спинку шаткого стула и прикрыла глаза. Ничего и правда не было. Ничего такого, что заставляло бы сейчас сердце обливаться кровью. Короткая интрижка, которая для Дмитрия не значила ничего. Это она, чурающаяся людей, недоверчивая, долго впускающая незнакомцев в свою жизнь, решила, что их лето что-то значило. Оставалось убедить в этом чувства. — Месяц, — негромко произнесла Лэйн. — Если не привыкну, уйду. Надо потерпеть всего месяц. Первая учебная неделя придавила новыми именами, чужими характерами, первыми проблемами. С удивлением Лэйн узнала, что учителя обязаны дежурить в коридоре возле своих классов, чтобы школьники не убились, и уже третьего сентября вела в медпункт пятиклассника с разбитой губой. Стоя в прохладном кабинете, пропахшем хлоркой и чистящими средствами, Лэйн наблюдала за тем, как молодая фельдшер умело обрабатывала ранку. Повезло, что медкабинет оказался открыт. Лэйн сделала для себя фото расписания работы, надеясь, что больше никогда здесь не окажется. Анна Дмитриевна слишком неприятно напоминала Дмитрия: разрезом глаз, волевым подбородком, сквозившими в движениях уверенностью и силой. И то, что до конца месяца, не было причин снова спускаться в медкабинет на первом этаже, Лэйн считала огромной удачей.

***

— Зачем она приходила? — Дмитрий пытливо смотрел в глаза младшей сестры, зная, что не обманет. Лэйн поселилась в мыслях. Вытравить её образ не получалось задолго до встречи в школе: приходила воспоминаниями, возникала во снах, перетекавших во что-то пошлое, мокрое, влажное и после оборачивающихся кошмарами. Дмитрий верил, — если не писать, она быстро забудется. Но вот копна тёмно-каштановых волос мелькнула перед самым носом, принеся с собой запах книг и ощущение морской соли на губах. Бесполезно врать себе, что три недели с ней ничего не значили. Он помнил каждый взгляд, каждое случайное касание, каждое сказанное ей слово. Но надеялся больше не повторять ошибок. Случайный роман не должен стать чем-то большим, а девушка из прошлого не должна оказаться его коллегой. Сколько бы ни отводил взгляд, всегда возвращался к её хрупким плечам, неуютно, напряжённо поднятым, когда она, будто птица, пыталась спрятать голову. Воробушек. Маленький хрупкий воробушек, которого страшно удерживать в руках. Она мучила весь педсовет: сидела так близко, всего в четырёх шагах, и знала, что он смотрит, а потому не смотрела в ответ. По телу прокатилось электрическое напряжение, когда прошла мимо, когда обернулась, проехавшись взглядом. Дмитрий убеждал себя, что они не будут пересекаться: Лэйн не дали классное руководство, а он в этом году взял дополнительные часы в младшей школе, и часто будет уходить в другой корпус. Разные этажи, разные предметы. В собственную ложь оказалось легко поверить. Пока она не появилась на линейке. Пришла заранее, как прилежная ученица, оделась по форме, — белый верх и тёмный низ. Сквозь тонкую ткань едва заметно просвечивал чёрный лиф, и Дмитрий ненавидел весь мир, заставляя себя смотреть выше её головы. Столкнуться взглядом означало проиграть, а она так старалась заглянуть в глаза. Он не хотел грубить, не хотел отталкивать, по крайней мере убеждал себя в этом. Но Лэйн всегда была лучше него: правильнее, чувствительнее, тоньше. Он лишь задал вопрос, а в серых глазах вспыхнул огонь обиды. Дмитрий Дмитриевич. Когда она отошла, губы сами дрогнули в болезненном смешке. Раньше — Дима, теперь — Дмитрий Дмитриевич. Что ж. Заслужил. И так будет лучше, правильнее. А взгляд, будто прикованный, скользил к её тонкой фигуре в самом центре поля, и казалось дикостью, что смотрел на Лэйн только он. — Ты о той, ради кого бегал за цветами? — Анна стояла возле низкого белого стола, привалившись к нему бедром. Руки привычно сложены на груди, взгляд прямой и холодный, требующий ответов. — Зачем она приходила? Дмитрий заметил случайно, увидел силуэт в коридоре и безошибочно угадал в нём Лэйн. Если бы не провёл с ней три недели, если бы не душил в зародыше мысли о ней больше месяца, не отличил бы от старшеклассницы. Сердце болезненно сжалось: как она справляется? тяжело ли ей на новой работе? нужна ли помощь? На смену беспокойству пришло звонкое, как пощёчина, понимание, — теперь он точно не имел права даже думать о ней. Коллеги, теперь они коллеги. Одно слово перечеркнуло все надежды. В любом другом статусе, в любом другом месте, может, он сумел бы закрыть глаза на то, что она почти вдвое младше. Но не теперь. Каждый из них — образец для подражания, пример детям. Дмитрий не выносил служебные романы, но ради Лэйн был готов сделать поблажку, разрешить себе то, что запрещал другим. Если бы она не была учительницей, если бы к ней не были прикованы сотни детских взглядов. — Привела пятиклашку, — Анна пожала плечами. — Катался по линолеуму, не удержался, разбил губу. Ничего страшного. — А она? — Слова застревали в горле. — Что «она»? — Глаза Анны опасно сузились. — Ведёшь себя как… — Дурак? — Да. Дмитрий поджал губы. Анна слишком хорошо его знала, легко читала все эмоции, которые он старательно прятал. Иногда он ненавидел проницательность сестры. — Не хочешь рассказать? — Её слова едким ядом различались под кожей. Нет, определённо точно не хотел. Воскрешать в памяти удушливые влажные ночи, когда водил Лэйн к берегу моря, и она засыпала на его плече, обласканная прохладным морским ветром. Перебирать утра, когда видел её, сонную, мягкую, старательно подгоняющую на зарядку стайку детей. Помнить и не иметь права даже встретиться взглядом — изощрённая пытка. Дмитрий посмеивался над романтическими фильмами, которые иногда смотрела Анна, не веря ни единому слову актёров. А теперь едва ли был лучше. Если бы написал, ждал бы сообщения, как герои фильмов? Вздрагивал бы от каждого уведомления и бросался бы к телефону? Проверять не хотелось. Привычнее было оставаться холодным, отстранённым, загнанным в свою обычную холостяцкую жизнь, в которой женщины — прекрасные создания, проходящие мимо. Перед одним не устоял, задержал и позволил себе задержаться. — Ясно. — Анна выдохнула, опустила руки. — Садись, — она махнула на кушетку. — Лечить будешь? — Если бы могла, — бросила она через плечо. — Заварю чай. Звонок давно прозвенел, но в следующие сорок минут у Дмитрия в расписании не было урока. Перерыв, который можно провести с сестрой. А её рабочее время закончилось минуту назад. — Не опоздаешь? — Он помнил, что ей приходилось работать в нескольких школах, чтобы получать хотя бы немного достойную зарплату. Возвращаясь домой, Анна падала в кресло, вытягивала гудящие ноги и невесело шутила, что даже у военного врача проблем меньше. — У меня сегодня смена только здесь. Могу задержаться. — А что твой… — Дмитрий опустился на кушетку, вспоминая имя очередного ухажёра сестры. Надолго не задержался ни один, и если имена первых трёх он пытался запомнить, то после махнул рукой. Если появится кто-то важный, она сама напомнит. — Вернётся через три месяца. — Анна поставила на стол две чашки, закинула пакетики. — Но уже не ко мне. — Расстались? — Не встречаюсь с вахтовиками. — Она нервно повела плечами. — Хотя этот был неплох. Уточнять, в чём именно был неплох безымянный парень, Дмитрий не хотел. Хватало уже мысли, что его младшая сестра выросла. Иногда он забывал об этом, бросаясь нападками, когда Анна по вечерам не отвечала на звонки. Тогда она награждала ледяным молчанием, заставляя первым явиться с извинениями. — Ты со школьных времён себя так не вёл. — Анна протянула чашку с горячим чаем. — Носишь цветы, избегаешь. Уже начал писать любовные стихи и слушать слащавую музыку? — Она опустилась на жёсткий деревянный стул, закинула ногу на ногу, впиваясь в Дмитрия взглядом. — Это ничего не значит. — Можешь врать кому-нибудь другому. — Подперев щёку ладонью, Анна смягчилась. Улыбка коснулась уголков губ, плавно перетекла во взгляд. — Почему просто не поговорить? Женщины любят ушами. Хороший совет, но Дмитрий уже знал, что не сработает. Лэйн не могла даже в одной комнате с ним находиться. Болью отозвались воспоминания, как она вылетела из учительской, стоило ему только появиться. Он видел напряжённую прямую спину, слышал тихий стук удаляющихся шагов и ловил на себе заинтересованный взгляд оставшейся учительницы. За мгновение до этого Лэйн что-то с ней обсуждала. Его? Сидела, доверительно прижавшись плечом, выглядела уставшей и расстроенной. Пришлось задушить порыв броситься за ней, обнять, уткнуться носом в каштановые волосы и просто дышать ею. Потом — спросить о проблемах, помочь, поддержать, отдать всё, что было. Он сумел остаться, не двинуться с места, когда за спиной захлопнулась дверь. В себя привёл только острый адресованный ему взгляд, в котором читалось слишком много понимания. — Она младше тебя. — Дмитрий выбрал ту причину, по которой не сумел написать Лэйн ни одного сообщения. Десятки других свалились позже, когда они столкнулись в актовом зале школы. — Ей двадцать шесть, а мне тридцать девять. Этого уже достаточно. — Трус, — выдохнула Анна и, встретившись взглядом с братом, произнесла громче: — Ты трус. Тринадцать лет разницы — это много. Но не критично. Пенсионеры женятся на вчерашних школьницах, а ты боишься заговорить с девушкой, которая тебя на тринадцать лет младше. — Ей не нужен… — А ты откуда знаешь, кто ей нужен? — Глаза Анны полыхнули огнём. Дмитрий любил смотреть на сестру, когда она злилась. В такие минуты она совершенно не напоминала его: исчезала с лица холодность, каждая мышца наполнялась огнём, страстным желанием доказать, убедить, победить. Но впервые эта красивая ярость была направлена на него, и мышцы деревенели под её взглядом. — Почему мужики вечно считают, что знают лучше, что нужно женщине? Ты заглядывал в её мысли? Говорил с ней? Может, ты был на её месте? Кто дал тебе право решать, что ей нужно? Дмитрий не знал, что ответить. Нападки Анны всегда били в цель. Она отлично знала все уязвимые места и точно попадала по ним каждым хлёстким словом, словно удар наотмашь. — Как её зовут? — спустя почти минуту тяжёлого молчания спросила она. — Лэйн. — Меня не интересует, какие у вас там были любовные игры, — огрызнулась Анна. — Её правда зовут Лэйн. Она не… — оправдываться перед сестрой было глупо, и всё-таки её слова задели, снова попав в уязвимое. — Откуда ты знаешь, что у нас что-то было? — Это видно, — пожала плечами Анна. — Если бы ты знал её неделю, не бегал бы так от неё. Значит, что-то между вами было раньше. В лагере, да? Он кивнул. Чёртов лагерь. Дмитрий ездил туда спортивным инструктором каждый год последние пять лет: оплачиваемый отпуск на море, где он чувствовал себя нужным, уместным. Каждое лето приезжали практикантки из педагогического института, молодые, звонкие, с горящими глазами. Они курили за дальней беседкой, проносили на территорию лагеря алкоголь, громко смеялись и сбегали по ночам к морю. Ни одна, одетая в тонкий откровенный купальник, не запала в сердце. Всегда удавалось относиться к ним ровно, спокойно, воспринимая как короткие вспышки. Дмитрий подсказывал, помогал, утешал, когда перед вечерней планёркой встречал их рыдающими из-за несчастной любви или сошедших с ума без родительского контроля детей. Он чувствовал направленные на него взгляды, слышал шепотки за спиной, и только тихо хмыкал, когда замечал неловкие угловатые попытки его соблазнить. В его глазах они были детьми, бестолковыми и забавными, как слепые котята. С Лэйн всё было иначе. Если практикантки оставались вспышками отлетевших от ночного костра уголков, Лэйн стала самим огнём. С первой случайной встречи до последней ночи перед её отъездом она оставалась единственной, на кого он смотрел. Анна приняла его молчание за согласие, поджала губы, покачала головой, прошептала «Седина в бороду», и Дмитрий был согласен. Не в его возрасте влюбляться в молодых девушек, не ему дурить им головы. Ещё в лагере он должен был остановиться, сдержать вспыхнувший интерес и отстраниться. Но тогда всё казалось правильным. Летнее увлечение, о котором они оба забудут. Для детей лагерь — свобода от родителей, маленькая жизнь, в которую приятно вернуться следующим летом. Для вожатых — три недели вседозволенности. Алкоголь, секс, громкие скандалы. Днём они держали лица перед детьми, объясняли правила поведения, укладывали на послеобеденный сон, заставляли чистить зубы, а ночью сами сходили с ума, устраивая стихийные пьянки на пожарной лестнице главного корпуса, зажимая друг друга возле спортивного поля. Для Лэйн всё должно было стать таким же, как для других вожатых. Всего лишь летний роман, у которого нет и не будет продолжения. Но яростная обида в её взгляде убеждала, — она никогда не считала их связь мимолётной случайностью. — Если не собираешься ничего делать, то лучше держись от Лэйн подальше. — Дмитрий поднял голову, встречаясь с ясным взглядом сестры. Ярость улеглась так же быстро, как и появилась. Теперь в её глазах он читал только сестринскую заботу и беспокойство за старшего брата. — Нельзя бегать от женщины, а потом дарить ей цветы. Либо найди силы поговорить с ней и всё объяснить, либо старайся вообще не пересекаться. — Мы работаем в одной школе, — буркнул Дмитрий. Иногда Анна заменяла ему мать, давая советы, отчитывая. Он старался не позволять, сохраняя статус старшего, но сейчас было нужно именно это, — услышать от другого человека совет, чёткие инструкции, которым можно следовать. — Но не на одном этаже. Просто постарайся… — Анна вздохнула, поставила чашку на стол и, поднявшись, подошла. — Постарайся сам разобраться, чего ты хочешь. Пока ты мучаешь и себя, и её. — Тёплая ладонь легла на плечо Дмитрия. — Я очень хочу сказать, что всё скоро наладится, Дим. Но так не будет. Пока ты сам не решишь ситуацию, ничего не изменится. Не жди, что она всё сделает за тебя. Поверь, ей и без тебя хватает проблем. Первый год в школе. Она даже детей боится, по ней видно. Просто… реши и не будь трусом, ладно? Дмитрий коротко кивнул, улыбнулся, когда пальцы Анны с силой сжали плечо. Он знал, что сестра умела быть ласковой и нежной, но часто забывал об этом, видел только схожие черты их характеров. А она выросла, стала совсем другой. Взрослой, умной, понимающей. Всё хотелось поставить её в один ряд с детьми, которые отжимались по его команде, но больше не получалось. Она во всём права: сперва нужно разобраться в себе, а не поддаваться секундным порывам, покупая цветы, ища взгляд Лэйн, внутренне умирая всякий раз, когда она первая отводила глаза. И решение казалось очевидным, — закончить всё прежде, чем сам успеет поверить во что-то большее. Поставить точку, не видеться, не искать в коридорах, не вслушиваться в рой голосов. Но он ведь уже решил так для себя, когда не пошёл провожать её на автобус из лагеря. Решил и не написал ни одного сообщения, двое суток просматривая новости и до боли сжимая зубы каждый раз, когда находил заголовок о попавшем в аварию автобусе. Забывался в лагерных мероприятиях, в проблемах только приехавших практикантов-вожатых, в разговорах с директором за стаканом чего покрепче кофе. И только всё время саднило в груди, будто обжёгся огнём, и рана никак не затягивалась. Лэйн удавалось избегать: если не подниматься в учительскую, если на переменах не выходить дальше раздевалок, если перед звонком спешно уводить класс, построенный парами, на улицу, не оставалось ни единой возможности её увидеть. Дышать постепенно стало легче. Больше не было обиженного взгляда её серых глаз, пальцы не зудели от желания прикоснуться. Школа вновь стала привычной отдушиной, где любые проблемы решались за время перемены, а самая большая драма — выбитый ноготь или растяжение мышцы. Но стоило вернуться домой, наваливалось одиночество. Сидя в продавленном старом кресле, Дмитрий массировал виски, стараясь унять головную боль. Чем реже он смотрел на Лэйн, тем сильнее тосковал. Невозможно объяснить, как её отсутствие порождало только больше мыслей о ней. Первые несколько вечеров находил причину отвлекаться. Он, наконец, починил капающий кран, потратил выходные на то, чтобы разобрать балкон, с удивлением найдя две лыжи и одну лыжную палку, вытащил себя за шкирку на улицу и марш-броском дошёл до другого конца города. Занятия, на которые можно переключиться с мыслей о ней, заканчивались слишком быстро. Анна неласково послала к чёрту на предложение прийти к ней и помочь по дому. И даже так, когда заканчивался день, наваливались мысли о Лэйн. Дмитрий с тщательностью хирурга вспоминал, какой мягкой была её кожа, как дрожали уголки губ, когда она хотела улыбнуться, но не решалась, как приятным теплом окутывало всё тело, стоило ей закинуть на него ногу, умещаясь на узкой кровати. Отвратительная женщина. Рядом с ней невыносимо, без неё — невозможно. Дмитрий искал слова, подбирал, собирал по крупицам. Поговорить, объясниться, дать ей в волю покричать на него. Но он знал, она не станет кричать. Только посмотрит своим ледяным отстранённым взглядом, и это будет в сотню раз тяжелее. Когда кричат, есть шанс успокоить, поймать в объятия и целовать, пока не замолчит. За холодным взглядом таилась лишь пропасть, по грани которой он ходил. Каждый день молчания приближал его к этой пропасти, он знал, что вот-вот рухнет, но всё удерживался. Или продолжал приятно обманываться. Надо поговорить. Эта мысль ясной молнией вспыхнула в голове, когда он поднялся на второй этаж. Сентябрь догорал последними яркими красками. В воздухе стоял отчётливый запах прелой листвы. Она мелькнула, он успел заметить тёмные джинсы, тёплый свитер, подкрашенные пыльно-коричневой помадой губы, от чего её кожа казалась фарфорово-белой. Густые каштановые волосы были собраны в низкий хвост, и Дмитрий отчётливо представил, как запустит пальцы, стянет резинку, а она прижмётся к его ладони и прикроет глаза. Маленький хрупкий воробушек. — Лэйн! Чужой голос заставил насторожиться. Мужской голос. Тёмная высокая фигура: Дмитрий заметил его на педсовете, но не заострял внимание. Донован стремительно меняла возрастных учителей на молодых. Кем он был? Дмитрий впился взглядом, не понимая, почему это вдруг стало так важно. Хищный профиль, тёмные волосы, уверенный шаг. Приходилось признать, он был красив. Красив той холодной отталкивающей красотой, которая привлекала молодых девушек. И он звал Лэйн. Имя прозвучало так легко, будто они давно знали друг друга. В голосе отчётливо слышались нотки нетерпения. Он мелькнул и скрылся за дверью в учительскую. Волна обжигающей ревности прокатилась от живота вверх, застряла в горле, сбивая дыхание. Дмитрий шумно выдохнул, заставляя себя успокоиться. Лэйн не принадлежала ему. Он не имел права её ревновать. Но ведь дело не только в ревности? Лэйн тяжело сходилась с людьми, он запомнил слишком хорошо. И ждал, когда она выскочит из учительской. Тогда можно поймать её за руки, сжать ладони на сгибе её локтей, удержать, заглянуть в глаза. Тогда он заговорит, объяснит всё, сумеет найти правильные слова, которые объяснят каждую ошибку, которую он допустил. Минута прошла мучительно медленно, но дверь так и не открылась. Был ли в учительской кто-то ещё? Десять утра, у всех уроки. Расписание Лэйн Дмитрий не смотрел из принципа: не хотел знать, когда у неё «окна». Она оставила свой класс ради короткой встречи с неизвестным хищником, или их столкновение в учительской лишь случайность? Ноги понесли сами. Он распахнул дверь слишком резко, будто надеясь застать их за… Отвратительно было думать даже о том, что Лэйн могла остаться в кабинете с кем-то один на один. — Доброе утро. — её голос обжёг безучастностью. Дмитрий столкнулся взглядом с серыми глазами. Она снова не выдержала, снова первая отвела взгляд. А Дмитрий скользнул своим к неизвестному. На хищном лице улыбка, в голубых глазах всего на секунду зажёгся интерес. Будто мгновение до этого он о чём-то говорил с Лэйн, о чём-то предназначенном лишь им двоим. Может, даже шептал, склонившись к её уху, и слышал её учащённое дыхание. — Доброе, — выдавил Дмитрий, с болью отметив, как она сжалась от звука его голоса. Снова вышло грубее, чем стоило. — Как… Как первый месяц? — Нормально. — Взгляд Лэйн блуждал по полу, натыкался на носки его кроссовок и стремился прочь. — Вы успели переодеться, Дмитрий Дмитриевич. — Голос хищника звучал совсем рядом, раскатистый, низкий, пускающий волну мурашек по коже. Но если девушки от звуков такого голоса замирали в предвкушении, Дмитрий чувствовал только желание пройтись кулаком по самодовольной роже. — Что? — Он перевёл тяжёлый взгляд на хищника, не разобрав ни слова из того, что он сказал. — Или теперь уроки физкультуры проводят в чёрных штанах и белой рубашке? — Хищник шагнул навстречу, протянул руку. — Малек Синнер, школьный психолог и социальный педагог. Приятно познакомиться. Дмитрий пожал протянутую ладонь, стиснув так, что любой на месте Малека отдёрнул бы руку. Но тот лишь коротко неприятно улыбнулся в ответ. — Спасибо за то, что рассказали, Лэйн. Надеюсь на скорую встречу. — Он попрощался кивком головы и неспешно, будто вся школа принадлежала лишь ему, вышел из учительской. — Я тоже пойду. — Лэйн дёрнулась в сторону двери, но Дмитрий успел схватить за руку. — Надо поговорить. — Не надо. — Он выдернула запястье из кольца пальцев. — Хорошего дня, Дмитрий Дмитриевич. — Лэйн сделала шаг от него, положила ладонь на ручку двери. — И больше не надо приносить букеты. Если хотите что-то сделать, не делайте это тайно. Она вышла, оставляя его в учительской одного. Ладонь горела от ощущения её кожи, тёплой, мягкой, до боли знакомой. В висках болью бился вопрос, — почему не стал удерживать, почему не перегородил дверь. Потому что с этим Малеком она оставалась сама, по доброй воле, а рядом с ним не могла и секунды провести? Или потому что в серых глазах было больше боли и усталости, чем холодной решимости? Дмитрий рухнул на диван, провёл ладонями по лицу и тяжело вздохнул. Худший год в его жизни только начинался.