Глава 2. Октябрь

Лэйн отложила ручку и в десятый раз за пять минут перечитала написанные мелким, слишком наклонённым влево почерком строки. Заявление об увольнении. Осталось только вписать дату, даже подпись внизу стояла. Первое октября. Отвратительный месяц. Спрятав заявление в верхний ящик стола, она подняла взгляд на портреты писателей, будто ждала их совета. В стекло стучал холодный ветер, разбиваясь о новенькие пластиковые окна. Летом прошёл небольшой ремонт, Лэйн случайно услышала от других учителей. Все деревянные окна заменили на новые. Лэйн хотела увидеть старые: окрашенное в несколько слоёв краски дерево, высокую форточку с железной задвижкой, проложенные ватой и заклеенные газетой откосы. Ей нравились старые российские дома, построенные в эпоху совсем другого мира. И нравились книги той эпохи и фильмы, в них было столько пронзительной искренности, сколько Лэйн не видела в современных сериалах и блокбастерах. Ни один номинированный на Оскар фильм не трогал так сильно, как «В бой идут одни старики». На прошлой работе посмеивались, когда она изредка пыталась завести разговор: что она, американка, могла понять в русской душе? А Лэйн не видела разницы между тоской американца и русского. Боль у всех одна. Как и радость. Взгляд скользнул к часам над доской. Стрелки замерли, показывая четверть первого. Дважды в день верное время. Она обещала себе заменить батарейки вот уже пару недель, но всё откладывала. Ладони коснулись тяжёлого вязаного кардигана: с наступлением холодной осени Лэйн поняла учителей, носивших шали или бережно держащих их в шкафу. В школе холодно, и пусть отопление обещали дать со дня на день, пальцы дубели, когда приходилось засиживаться до позднего вечера, проверяя письменные работы. Два громких коротких удара в дверь. Лэйн опустила взгляд, гадая, кто мог прийти в половину восьмого утра. Даже отличники приходили позже, а Одри перестала стучать спустя неделю. Однажды заглянул Давид, ища Одри, и Лэйн скомкано поблагодарила за шутливый комплимент. Кажется, этот странный учитель нравился Одри, и это было единственной причиной не послать его. Малек предпочитал разговаривать на своей или нейтральной территории: Лэйн трижды приходила в его кабинет на третьем этаже, брала книги, коротко обсуждала поведение учеников и всё пыталась понять, для чего он её звал. Малек выглядел намного опаснее Давида. Он вел себя как хищник, нашедший самую желанную жертву, и ходил вокруг неё кругами. То, что этой жертвой была не она, Лэйн поняла с первого разговора: его взгляд затухал, касаясь её лица, становился привычно скучающим, медленным, немного надменным. Оставался лишь один человек, который мог постучать прежде, чем войти. Сердце прыгнуло к горлу и ухнуло в ноги. Хотелось броситься к двери, и Лэйн не понимала, зачем, — запереть или распахнуть навстречу. — Доброе утро. Не помешала? С губ едва не сорвалось едкое «Помешали», когда в кабинет, стуча каблуками, вошла Донован. Привычно расправленные плечи, гордо поднятая голова, цепкий взгляд. Лэйн отвела взгляд. Ещё во время учёбы их отношения были вежливо-холодными и сошлись на трёх встречах: инструктаж, разрешение снять квартиру, чтобы не жить в общежитии, и официальное прощание. О профессоре Донован Лэйн знала ровно столько, сколько необходимо, чтобы обходить её кабинет стороной. Властная, строгая, дотошная, амбициозная. Такие брали студентов на личное кураторство не ради благой цели, а чтобы подняться в глазах начальства. Карьера Донован рухнула в год, когда Лэйн приехала в Россию. — Доброе утро. Что-то случилось? — Лэйн поправила стопку идеально лежавших на столе тетрадей. Вчера задержалась в школе до семи вечера, чтобы проверить письменные ответы на вопросы. — Случилось, Лэйн. — Донован вложила в её имя столько яда, что им можно захлебнуться. Лэйн подняла взгляд, сталкиваясь с прямым взглядом Донован. Она знала причину, по которой директриса пришла к ней до начала занятий. Её имя. Донован чётко дала понять, что в своей школе не потерпит подобного. Одри прощалось лишь из-за её ценности. В чём ценность Лэйн? — Я просила тебя подумать о новом имени. — Донован не говорила, цедила каждое слово сквозь зубы. Прямой взгляд пробирал до костей, и Лэйн сжалась бы, будь ей дело до нападок. Показалось, что сейчас идеальный момент. Достать заявление, поставить сегодняшнюю дату, и Донован подпишет, не задавая лишних вопросов. Литературу будет вести преподавательница русского, или, может, Донован подыщет кандидатуру получше. Предложит студентке выпускного курса, — частая практика. Пальцы нервно дёрнулись, но Лэйн с силой сжала ладонь в кулак. Отвратительный месяц, так ли это? Каждую субботу после уроков Одри звала гулять, с улыбкой рассказывала об успехах своих учеников. Удалось найти общий язык с тремя классами, и несколько выпускников подходили, чтобы попросить дополнительную литературу для подготовки. Лэйн медленно вздохнула. Тяжело, страшно, непривычно. Она скользнула взглядом по классу. За месяц он ещё не стал родным, но она ничего и не сделала для этого. Внимание притянули шкафы: давно пора разобрать старые книги, выкинуть бесполезные, попросить у Донован сборники стихотворений. И цветы. В класс обязательно нужны цветы, — на подоконниках слишком пусто. — Ты хоть представляешь, сколько… Лэйн не слушала, мысленно перебирала всё то, что откладывала весь сентябрь. На каникулах надо обязательно отмыть парты, она не подумала об этом перед началом учебного года. И хорошо бы краской расчертить хотя бы обороты доски, потому что её буквы всегда съезжали вниз. — Представляю, — тихо отозвалась Лэйн. — Вы об этом пришли поговорить, профессор? Отделаться от старого обращения не получалось. Лэйн вернула взгляд к Донован. Не было ничего проще, чем уволиться прямо сейчас. Но не хотелось: перед внутренним взором появлялись удивлённые лица учеников, когда она задавала домашнее задание не из учебника, когда просила рассуждать самостоятельно, даже если их мысли далеки от того, что предписывала программа. Нескольких Лэйн успела запомнить по именам: Катю из десятого Б, рисовавшую на полях тетради красивые цветы ручкой; Рому из шестого А, всегда взъерошенного, с красными щеками и по-лягушачьи широкой улыбкой; Алию с раскосыми глазами и ещё одной тетрадью, в которой она старательно что-то записывала, когда думала, что на неё не смотрят. Они ещё не стали родными, не успели полюбиться. На самом деле, ужасно раздражали. Вопросами, глупыми ответами, шумом и запахом едкого подросткового пота, когда вваливались в класс после физкультуры. Но было сложно представить свою жизнь без них. Как необходимый дискомфорт, они стали частью обыденной реальности и неумолимо запали в душу. Своими наивными рассуждениями, резкими высказываниями, подростковыми драмами. Лэйн наблюдала за тем, как всего за месяц образовались новые компании, распались после лета парочки. Наблюдала за жизнью, сама в ней не участвуя. Её жизнь — в тренерской на первом этаже заполняла журналы и совсем о ней не думала. Лэйн убеждала себя, что Дмитрий — это тоже причина уволиться. Слишком много сил уходило на попытки спрятаться от него. На самом деле, он был причиной остаться. Необъяснимым теплом в груди разливалась надежда: они однажды поговорят. Лэйн не верила, что всё можно вернуть. Нельзя отмотать назад два месяца молчания. Но он мог хотя бы объясниться, и этого будет достаточно. — Не только. — Донован сцепила пальцы в замок. Лэйн замерла под её взглядов, не обещавшим ничего хорошего. — Вы знаете, что Наталья Витальевна уволилась одним днём? Лэйн медленно покачала головой. В последний раз она спускалась в учительскую почти три недели назад, хотела занести Одри книгу, но столкнулась сперва с Малеком Синнером, а после и с Дмитрием. Дмитрием Дмитриевичем, — мысленно поправила она себя. С тех пор все новости Лэйн узнавала из чата школы, а слухи до неё и вовсе не доходили. С другими учителями не было необходимости искать общий язык, а Одри с уважением относилась к её желанию не становиться частью змеиного коллектива. Вздохнув, Лэйн попыталась вспомнить, кем была Наталья Витальевна. Кажется, преподавателем географии. Работала на одном с ней этаже через несколько кабинетов. Невысокая, громкая, с короткой стрижкой и седеющими каштановыми волосами. По таким женщинам никогда нельзя с точностью сказать, так плохо они выглядели к сорока или так хорошо сохранились к семидесяти. — Я не могу вести уроки географии, — отозвалась Лэйн, понимая, что для Донован это может не быть причиной. Для неё вообще не существовало причин не делать что-то, когда она ставила перед собой цель. И цель была ясна, — закрыть брешь в преподавательском составе как можно скорее. — От тебя и не требуется, — грубо прервала Донован. — Её класс остался без классного руководителя. Сейчас в школе только два учителя, у которых нет классного руководства. Один из них — ты, Лэйн. — Донован смотрела так, будто хотела прожечь дыру взглядом. А Лэйн отчётливо понимала, что она решила одним приказом избавиться сразу от двух проблем: у класса появится руководитель, а совсем скоро из её школы уйдёт та, кто отказывается подчиняться её слову. — А кто второй? — Лэйн спросила без особой надежды. Наверняка, кто-нибудь из старой гвардии, кто не мог взять классное руководство по состоянию здоровья. — Дмитрий Дмитриевич. — Донован сощурилась, будто хотела в чём-то обвинить, но внимательный взгляд разбился о спокойное лицо Лэйн. Она давно привыкла не вздрагивать при звуках его имени, не отводить мечтательно взгляд и не прикусывать изнутри щёку, вспоминая, как было хорошо, и ненавидя за то, как сейчас плохо. Почти научилась жить без него. Пусть Одри и не соглашалась с этим, говоря, что пока Лэйн бегала от него, ничего не кончено. — У него нет кабинета. И учителя физкультуры редко становятся классными руководителями. Поэтому классное руководство получишь ты. После уроков зайди в приёмную и распишись в приказе. Теперь за тобой закреплён десятый Б. Я предупрежу Дмитрия Дмитриевича, что ты заберёшь детей на третьем уроке. — Донован развернулась, собралась уходить, но, словно вспомнив, бросила через плечо: — Не забудь, что через пять дней День учителя. Каждый класс должен представить номер на праздничный концерт. Громко стуча каблуками, Донован вышла. Звуки её шагов разносились по пустым коридорам, а в классе в миг стало холодно и неуютно. Лэйн обняла себя за плечи, отвернулась к окну, кусая губы. Мысли метались от новых обязанностей к Дмитрию. Разве не этого она хотела? Поговорить. Прямо и без взаимных упрёков. Честно сказать ему, как было больно и обидно не увидеть его среди провожающих, не получить ни одного сообщения и вместо улыбки натолкнуться на обвинение в том, что не рассказала о своих планах. Но получится ли поговорить? Может, спуститься в спортзал в самом начале перемены, использовать слова Донован как предлог? Десяти минут могло не хватить, а ещё надо оповестить учеников. Лэйн одёрнула себя: никаких личных разговоров во время работы, точно не сейчас, когда ей необходимо собраться. Как прошли два урока, Лэйн не запомнила. Кажется, она что-то рассказывала, кому-то сдержано улыбалась, кого-то вызывала к доске. Она точно помнила, что уроки прошли слишком тихо: видимо, ученики, заметив её отстранённость, и сами притихли, гадая, что могло случиться. Лэйн закусила губу. Только слухов ей не хватало. Она сделала всё, чтобы стать самым незаметным учителем, — не привлекала внимания, не кричала на весь коридор, требуя сбавить шаг или говорить тише. От мыслей отвлекла короткая вспышка боли. Лэйн провела кончиком языка по губе, собирая выступившую капельку солёной крови. Так задумалась, что не заметила, как прокусила губу. На первый этаж Лэйн спускалась, будто на казнь, и казалось, что все взглядом провожали её, точно зная, к кому она шла и что их связывало. Она нервно дёрнула плечами. Конечно, никто не знал. Но чувства к Дмитрию делали слишком уязвимой, слишком слабой, и необходимо как можно скорее поставить точку, раз уж он так захотел. Перед дверью в спортзал Лэйн запуталась в длинном подоле своего кардигана, чуть не упав. В голове прозвучал внутренний голос: «Отлично, не хватало, чтобы он тебя поймал, как в худших романтических фильмах!». Но Дмитрия не оказалось рядом. Лэйн прошла через пустой спортзал, слишком громко стуча по деревянному полу мягкими балетками. Она заглянула за неприметную дверь, скользнула взглядом по крохотной коморке. Стол, тусклый свет от небольшой лампы на нём, горы бумаг, приваленный к стене инвентарь. Взгляд приковал Дмитрий: идеально ровная спина, широкие плечи, сильные руки, обтянутые спортивными штанами бёдра. Лэйн шумно вздохнула, отгоняя воспоминания. — Добрый день. Показалось, он вздрогнул, но, когда взгляды встретились, смотрел прямо, без тени вины или смущения. — Я заберу десятый Б на классный час, — Лэйн заставляла голос не дрожать. Взгляд то и дело съезжал к губам, и она невольно облизывала свои, проходясь самым кончиком по ноющей ранке. — По расписанию у них физкультура. — Дмитрий поднялся, скрестил руки на груди. Крохотная тренерская была ему мала, он словно подпирал плечами стены, заполнив собой всё пространство. Мысли двигались тяжело, заторможено. Лэйн пыталась смотреть только в глаза, выдерживать недовольный взгляд, но изнутри в голову била лишь мысль, — «он всегда был таким красивым?». За недели, что бегала от него, казалось, успела забыть, как от одного его присутствия ноги становились ватными, и к горлу подкатывал ком. Уже привычная рядом с ним смесь желаний крепко обнять и влепить звонкую пощёчину распирала грудь. — Их классная руководительница уволилась. — Лэйн поражалась силе своего голоса: холодный, отстранённый, чуть высокомерный, будто она отчитывала школьника за опоздание на урок. — Знаю. — И теперь это мой класс. — Ладно. — И мне необходимо с ними познакомиться. — На моём уроке? — А вы считаете физкультуру таким важным уроком? — Лэйн шагнула в тренерскую, подошла ближе, чем хотела. Всего два шага между. Она могла почувствовать наполнявший комнату аромат его одеколона и терпкий запах кожи, различить на лице мелкие морщинки и едва заметную усталость в глазах, рассмотреть каждую складочку на спортивных штанах и каждую мышцу, обтянутую тёмно-синей футболкой. — Кажется, вы не считаете физкультуру таким уроком. — Дмитрий смотрел холодно, тяжело, и от его взгляда по коже бежали мурашки. Сейчас он выглядел далёким, недоступным, властным. Будто у него была сила, о которой Лэйн не подозревала. — Вы отлично показали летом, как важна физкультура, — фыркнула она. — И мне казалось, что я не уступала вам в ваших… занятиях. Отлично поупражнялись, Дмитрий Дмитриевич. На все группы мышц. Нашли себе новый снаряд на август? Или решили устроить групповые занятия? — Она сверкала в полумраке его коморки злым взглядом. Теперь не было страшно смотреть в глаза. Ответ на все невысказанные вопросы пришёл сам собой: он просто нашёл другую. Раньше Лэйн даже мысли об этом не допускала, думая, что между ними не только секс. Но чем она отличалась от других вожатых? Возрастом? Вот и вся разница. На деле она всегда проигрывала улыбчивым и активным девицам с физкультурного факультета или задорным будущим преподавательницам младших классов, которые танцевали вместе с детьми на дискотеке. Она хотела верить, что те ночи, которые они проводили у моря или просто засыпая в одной постели, не были для него разочарованием, значили так же много, как и для неё. Но ответ был прост: он не писал, потому что она стала не нужна. — Лэйн. — Голос Дмитрия дрогнул, он неуверенно шагнул к ней, протянув руку. — Спасибо за уроки физкультуры, Дмитрий Дмитриевич. Вы прекрасный учитель. Жаль, что с заминкой после занятий у вас проблемы. Поработайте над этим, а то таких недовольных учениц толпа наберётся. — Она отшатнулась, не позволяя прикоснуться. — Я забираю десятый Б. Если возникнут вопросы, обращайтесь к директору. Хорошего дня. Из тренерской Лэйн выходила с ощущением маленькой победы. На мгновение мелькнувшая во взгляде Дмитрия боль окупала два месяца её страданий. Или почти окупала. И совершенно точно не хотелось думать, почему его так задели её слова. Но тёплая, почти задушенная надежда в груди твердила: потому что он никогда не спал с вожатыми, потому что это и правда было чем-то особенным. Заглянув в обе раздевалки, Лэйн вернулась на свой этаж, на несколько секунд задержавшись на втором. Кабинет Одри был соседним с учительской, и та стояла ровно между двумя дверями, а к ней склонился мужчина. Лэйн угадала в крепкой спине Малека. Он был слишком близко, пальцами касался ладони Одри, и в этом простом жесте ощущалось слишком много двусмысленности. Лэйн тряхнула головой, отгоняя мысли. С Одри она поговорит позже, а сейчас — классный час. Лэйн потратила десять минут, успокаивая заполнивших класс учеников. Возможность пропустить физкультуру они восприняли как личную победу и с азартом викингов собирались её отмечать, громко переговариваясь и полностью игнорируя стоявшую у доски Лэйн. Она нашла взглядом сидевшую за четвёртой партой Катю. К десятому классу иерархия уже успела устояться, и, если Лэйн сделала верные выводы, окружённая мальчиками Катя имела влияние на одноклассников. Несколько переглядок, пара кивков, и властная Катя (Лэйн уже мысленно зачислила её после школы на управленческое направление) привела класс к тишине. Спустя полчаса, отпуская учеников со звонком, Лэйн думала, что ей достался не самый худший класс. По крайней мере они умели себя вести на уроке, если знать, как их вовремя успокоить, произносили её имя с должным уважением и не позволяли себе неприличных шуток. От Одри Лэйн знала, что некоторые старшеклассники на уроках могли есть или смотреть порно, и совершенно точно не хотела разбираться с подобным. Но больше остального радовало, что они — десятый класс. А значит ей ещё рано волноваться об их экзаменах, ходить к другим учителям и выпрашивать хорошие оцени или дополнительные задания и сдаваться под натиском мам, решивших устроить пышный выпускной своим чадам. — Лэйн? — Катя остановилась между двумя первыми партами. За её плечом маячила темноволосая Алия. Лэйн тихо вздохнула: их имена она хотя бы помнила. — Да? Впереди маячил пустой урок, и Лэйн уже решила, что сбегает в ближайший магазин и купит батарейки для часов. В конце концов, теперь это не только её кабинет, но и класс десятого Б. Катя очевидно нервничала, мяла в руках тетрадь. Лэйн всмотрелась в наклейки на чёрной обложке: яркие, цветные, с неизвестными ей молодыми азиатами. Теперь придётся во всём этом разбираться? Узнавать, что им интересно, какие у них планы на жизнь, кто кого в классе недолюбливает. Придётся стать им опорой и защитой. Почти семьёй? — Что случилось с Натальей Витальевной? — выпалила Катя и смяла тетрадь. Лэйн в ответ слабо улыбнулась: беспокоиться о состоянии учителей не входило в обычные заботы подростка. Наверное, их что-то связывало. Может, слабое подобие дружбы, которое устанавливается между учителем и несколькими учениками, помогающими ему. Может, у Кати были проблемы, и классная руководительница поддерживала её, и так установился хрупкий мир. Не всем так везло, получить истинную детскую любовь могли только учителя начальных классов: в средней и старшей школе общение между учеником и учителем всегда больше напоминало войну. Выигрывал тот, у кого оказывался более мерзкий характер. Пока что Лэйн одержала слишком мало побед. — Я не знаю, — честно призналась она. — Но выясню. Насколько мне известно, она просто ушла на пенсию. — В середине учебного года? — недоверчиво уточнила Алия из-за спины подруги. Звучало и правда не слишком реалистично. Обычно, учителя дотягивали до летних каникул. Хотя бы до каких-то каникул! Чтобы спокойно передать все необходимые документы и рассказать о классе, необходимо время. Наталья Витальевна просто уволилась. Одним днём. Интуиция подсказывала, что без вмешательства Донован не обошлось, но у Лэйн не было никаких доказательств. — Иногда такое случается, — Лэйн пожала плечами. — Важные люди уходят, не предупреждая об этом. Если с Натальей Витальевной что-то случилось, я расскажу. Если она просто решила пожить для себя, то… — Лэйн запнулась. Важные люди уходят, не предупреждая об этом. Так почему она ждала от Дмитрия объяснений? Почему терзала его в маленькой тренерской? Он мог уйти, а она не имела права держать. Даже если никого у него не было, всё равно не имела права. Катя серьёзно кивнула, истолковав короткую заминку в лучших традициях «Отпусти и забудь». Провожая пару подруг взглядом, Лэйн подумала, что стоит устроить чаепитие. Насколько это старомодно? Соединить парты, попросить у Одри чайник, купить торт и конфеты и просто послушать учеников, которых теперь будет называть своими. По рукам прошла дрожь от одной мысли, что придётся отвечать на их вопросы. Слишком небольшая разница в возрасте, — чуть меньше восьми лет, — они могут посчитать её скорее подружкой, чем учителем, если не будет правильно подбирать слова. Но и остановиться на одном классном часе казалось неправильным. Со звонком Лэйн вышла из школы, кутаясь в тонкую куртку и тёплый шарф. Она слишком привыкала к школе: здание за спиной за месяц стало вторым домом. В нём не было тепло или уютно, пока нет, но Лэйн нравилось задерживаться, сидя за тетрадями или подбирая задания для следующего урока, нравилось, как Одри садилась за первую парту и делилась новостями, нравился скрип стульев и звук первого за день звонка на урок. Уйти и никогда не возвращаться хотелось так же сильно, как и остаться навсегда. Лэйн не чувствовала себя частью бурлящей школьной жизни, но неожиданно для себя понимала, что впервые на своём месте. Знала, что окончательно сжиться с новой реальностью мешали чувства к Дмитрию и твёрдое убеждение никогда не работать в школе. Но если отпустить первое и постепенно разобраться со вторым, станет лучше? Будет ли она бежать по утрам в школу, предвкушая уроки, будет ли переживать за учеников, сдающих её предмет? И нужно ли ей всё это? Лэйн вернулась с упаковкой батареек, чашкой и пакетиком растворимого кофе. Попытки достать часы не увенчались успехом: даже подпрыгивая, она лишь едва касалась их кончиками пальцев и наверняка выглядела со стороны слишком комично. Пришлось разыскивать завхоза и просить его принести стремянку. Пожилой мужчина с красным носом и тяжёлыми мешками под глазами горестно вздыхал, поднимая металлическую раскладную лестницу на четвёртый этаж. Лэйн шла позади, отставая на три шага, будто и правда могла помочь, если стремянка выскользнет из чужих рук. — Помочь? — уточнил завхоз, ставя стремянку возле доски. — Нет. Лэйн отчётливо расслышала вздох облегчения. — Я зайду перед звонком, заберу. И эт… — Он ткнул скрюченным пальцем в лестницу. — Осторожней. Он был грубоват, явно сдерживал привычный мат, и всё-таки мазнул по Лэйн полным сочувствия взглядом. Она могла с точностью до слова угадать, о чём подумал: в школе трое мужчин (четверо, если считать завхоза), а молодой девушке самой приходится по стремянке ползать. Мысли метнулись к Дмитрию. Если спуститься и попросить помочь, откажет? Пришлось дважды одёрнуть себя: во-первых, наверняка у него урок; во-вторых, после всего, что она наговорила, он точно не станет помогать. Да и ничего сложного в замене батареек в часах Лэйн не видела. Она успела подняться, крепко цепляясь за лестницу, когда за спиной раздался голос. Стремянка, попавшая одной ножной в вырванный кусок линолеума, опасно пошатнулась под вздрогнувшей от неожиданности Лэйн. Она зажмурилась, готовясь к падению, и громко рвано выдохнула, когда вместо жёсткого пола в бедро впились сильные пальцы. — Слезай. — Голос Дмитрия грохотал на весь кабинет. Лэйн открыла глаза, опустила взгляд. Он стоял точно под ней, одной рукой вцепившись в стремянку, другой продолжая сжимать её ногу. Голубые глаза метали молнии, от которых в груди стало тесно, — сейчас будет отчитывать, как школьницу. — Подай батарейки, — севшим голосом попросила Лэйн. Бедро горело под его ладонью. Все острые взгляды, едкие слова, все мысли о его возможном предательстве сейчас казались глупыми и неправильными. — Слезай, — повторил Дмитрий, и Лэйн расслышала в его голосе приятную хрипотцу. За три недели она выучила все оттенки его речи: когда злился, говорил громко и чётко, на самой грани крика, так, что хотелось провалиться сквозь землю; когда погружался в мысли, отвечал обрывками коротких «да» и «нет», и звучал на тон тише привычного; когда что-то вызывало улыбку, его голос напоминал тёплое топлёное молоко. И она точно знала, что лёгкая хрипотца в голосе появлялась, когда они оставались наедине, и он забирался ладонями под её тонкую майку, обещая незабываемую ночь. Дмитрий сдержал обещание: ни одну из ночей с ним Лэйн не сумела забыть. — Мне нужно поменять батарейки. — Лэйн с трудом разжала пальцы, крепко сжимавшие стремянку, и потянулась за часами. Отлично видела, что играла с огнём. Взгляд Дмитрия потяжелел, стал тёмным, обещающим одновременно так много и так мало. Знала, ему хватит силы, чтобы стряхнуть со стремянки, и точно хватит ловкости, чтобы поймать. Теперь, когда он держал, не было страшно, даже если, снимая часы, завалится назад. Наоборот, хотелось, чтобы подхватил под спину, провёл вверх ладонью, пуская по телу мурашки. Лэйн отдёрнула взгляд, потянулась к часам. Ничего такого не будет, — напомнила она себе. — Слезай. — Снова приятная, вызывающая дрожь предвкушения хрипотца в его голосе. — Я сам поменяю. Аргументов против не было, и пришлось подчиниться. Лэйн не сразу заметила, что они легко перешли на «ты», будто не было дистанции в два месяца. Осторожно спустилась, с трудом сдержав разочарованный вздох, когда горячая ладонь исчезла с бедра. По всем правилам Дмитрий должен был отойти, сделать всего один небольшой шаг назад, но он так и остался стоять, и Лэйн невольно прижалась спиной к его груди. Пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Уставший. Шёл всего четвёртый урок, а он будто марафон пробежал в несколько десятков километров. Лэйн осторожным взглядом скользила по его лицу: по поджатым губам, уголки которых чуть дрожали, по небритым щекам, и пальцы ещё помнили, как кололась его щетина, по глазам, смотревшим пристально, строго, но в самой глубине сквозила печаль. — Спасибо за помощь, Дмитрий… Дмитриевич. Нырнув под его руку, Лэйн поспешила к столу. Нельзя забывать, как он уже однажды поступил, нельзя подпускать его так близко и точно нельзя засматриваться на него. Так только давала им обоим ложную надежду: себе, что ещё что-то можно вернуть, и ему, что с ней ещё можно поиграть. Пальцы не слушались: Лэйн провозилась с упаковкой слишком долго, обернулась, протягивая батарейки, чтобы наткнуться на его взгляд. Острый, обжигающий. — Спасибо за помощь, — повторила она громче, вкладывая батарейки в раскрытую ладонь так, чтобы не касаться его кожи. Им определённо нужно поговорить. С этой мыслью Лэйн усадила себя за учительский стол, отгородилась учебниками и тетрадями. Слишком слабая преграда, но Дмитрий отвлёкся на часы, и ничто не мешало Лэйн бросать на него взгляды, прикрываясь тем, что искала нужный учебник. Он так и не сменил спортивные штаны на чёрные брюки. Почему в прошлые встречи был одет иначе? — Вы переодевались? — Что? — Дмитрий обернулся, застыл с часами в руках. Взгляд скользнул к ногам. — Да. Решил не смущать молодых учителей неподобающим внешним видом. Лжёшь, — едко подумала Лэйн. Отлично знала, когда он лгал. Говорил чуть медленнее, без запинки, без пауз, словно старался поскорее отделаться от собственной выдумки. Сейчас не было ни единой причины для лжи, так зачем он?.. По привычке, потому что лгать ей уже что-то нормальное? — Как… Как на новом месте? Лэйн громко хлопнула учебниками по столу, переставляя их с места на место. Никакого смысла в этом не было, но нужно хоть чем-то занять руки, иначе… Что, бросится к нему? Желание снова почувствовать его прикосновения мешалось со злостью от маленькой лжи. Раньше Дмитрий вызывал только улыбку: сперва неловкую и неуверенную, после — счастливую и, наконец, горькую, когда не смогла найти его взглядом возле автобуса. Теперь рядом с ним в душе кипело слишком много всего. — Справляюсь, — выдохнула она, раскладывая учебники от младшего класса к старшему и обратно. — Завела друзей? — Завели, — поправила она холодно. — Мы с вами на «ты» не переходили, Дмитрий Дмитриевич. — Мне казалось. — Он спустился, подошёл ближе, остановился всего в шаге от стола. — Что мы давно на «ты». Лэйн, хватит. — Чего? — Она не выдержала, подскочила, громко шлёпнув ученик на стол. — Чего хватит? — С Малеком ты не такая, — процедил сквозь зубы Дмитрий. Ледяной взгляд полоснул по лицу, будто ведро холодной воды на голову вылили. — Счастлив видеть, что коллектив радушно тебя принял. И ты приняла коллектив. Впустила в себя школьный дух. Он, что, ревновал? Никак иначе не объяснить злой взгляд, поджатые в тонкую полоску губы и яд в словах, которого Лэйн раньше никогда не слышала. Меньше всего стоящий перед ней человек напоминал Дмитрия, которого она встретила летом. Тот, оставшийся в лете и чужом городе, никогда не смотрел так, будто был готов ударить, не её, Малека, но может… И никогда не говорил с ней так, будто это она — предательница. Слишком ярко ещё горели его прикосновения на бедре, слишком громко в ушах звучал его встревоженный голос, когда он едва успел поймать. — Давно ли вас волнуют мои отношения с Малеком Синнером? — Лэйн шагнула ближе, бесстрашно глядя в ответ. В ладони зудело желание влепить звонкую пощёчину. Он просто не смел сначала касаться её так лично, так крепко, будто боялся потерять, а потом обвинять в измене. Она подошла слишком близко, стояла вплотную, так что и ладонь между телами не уместилась бы. Чувствовала, как тяжело поднималась его грудь, слышала дыхание и сама задыхалась в облаке знакомого аромата. Любимого аромата. Два месяца прошло, а Дмитрия так и не удалось вытравить из мыслей. Она могла только забивать голову работой: детьми, документами, уроками. Но воспоминания и иллюзорные надёжды всё равно возвращались, как бы Лэйн ни пыталась от них сбежать. Сердце гулко стучало в груди, казалось, Дмитрий тоже слышал, как отчаянно оно билось о рёбра, стремилось к нему в руки. Хватило бы лишь немного податься вперёд, подняться на носочки, чтобы впечататься в его губы поцелуем, позволить себе на секунду забыть, насколько он раздражал, насколько успел стать далёким и чужим. — Это он? — Дмитрий осторожно провёл подушечкой большого пальца по ниже губе Лэйн. Свежая ранка отозвалась ноющей болью. Лэйн замерла, притихла, боясь спугнуть. Тёплая ладонь едва ощутимо касалась её лица, палец так и застыл на губах. Дмитрий ничего не забыл, не вычеркнул из памяти, — Лэйн легко читала это в его взгляде, задумчивом и печальном. Чувствовала, как тяжело в его груди шла борьба: поцеловать или нет. Но раз не забыл, почему вёл себя так? Вопрос, застрявший в горле, отрезвил, заставил отшатнуться от тепла ладони. — Не ваше дело, — фыркнула она, плотно запахивая кардиган. За окном ясно светило солнце, но холодно было совсем не из-за октябрьского ветра, он просто не проникал сквозь новые пластиковые окна. — Спасибо за помощь. Дальше я сама. Она бросила быстрый взгляд на стену: часы висели идеально ровно и тихо тикали, отмеряя разделяющие их секунды. В уголках глаз защипало. Бессильно стучал в висках вопрос: а если бы поддалась? Сделала бы хуже, — твердила себе Лэйн, сама не веря своим мыслям. Она хотела поддаться, простить, запереть дверь в кабинет и оставшиеся пятнадцать минут урока провести в руках Дмитрия. Не целоваться даже, а уложить на плечо ставшую тяжелой голову, дышать его одеколоном, обнимать и обманываться, что так будет всегда. До конца уроков Лэйн сделала всё, чтобы не возвращаться в те несколько секунд, когда Дмитрий осторожно касался её губ. Всю себя отдавала в уроки, проводила перемены в кабинете, выискивая в интернете образцы документов, которые необходимо заполнить, если Донован не позволит забрать те, что были у Натальи Витальевны. Помогало, просто не оставалось времени не думать ни о чём другом. А едва последний класс вышел из кабинета, Лэйн спустилась на второй этаж почти бегом. Найти Одри, увести её, рассказать обо всём. Она просто не могла и дальше быть один на один со своими мыслями. Теперь от Дмитрия не сбежать, теперь у неё классное руководство, и все согласования соревнований, все межшкольные мероприятия, — всё будет делать она, раз за разом встречаясь с ним, обговаривая детали, договариваясь о сопровождении. Станет ли Дмитрий нарочно ставить двойки её ученикам? Лэйн влетела в учительскую и замерла: Донован склонилась над столом, объясняя что-то Дмитрию, на диване сидели две учительницы начальных классов, делясь случившимися за день историями, возле окна Давид придерживал Одри за локоть и что-то рассказывал с таким видом, будто они в самом разгаре конфетно-букетного периода. Каждый был занят своим, никто даже голову не повернул, и Лэйн остро почувствовала себя чужой. Так и должно быть: она специально пряталась ото всех на четвёртом этаже, не обрастала новыми знакомствами и вынужденным приятельством, общалась только с Одри. Но это было до того, как Донован крепко привязала её к школе, отдав классное руководство. Или оттолкнула? Разгадать её планы никогда не удавалось, сколько бы Лэйн ни крутила в голове. Раньше они её и не касались, слишком тихой и незаметной была: ни участия в конференциях, ни стремления к научной деятельности. Расправив плечи, Лэйн прошла мимо двух хихикавших учительниц и Дмитрия. Если она чужая, пусть. Зато сохранила себя: не предала своё имя, не поддалась обманчиво ласковым прикосновениям. Холодные пальцы Лэйн сомкнулись на запястье Одри, выдёргивая её из разговора. — У тебя сегодня будут ещё уроки? — Лэйн старательно не смотрела на Давида, чья улыбка заострилась, потеряла очаровательную мягкость, адресованную Одри. Кожу щипало исходившим от него недовольством. — Электив через час, — ответила Одри, бросив взгляд на часы. — Ты закончила? — Да. Выпьем кофе? Одри мазнула печальным взглядом по Давиду, одновременно извиняясь и прощаясь, и Лэйн стало тошно от себя. Как долго она ещё будет врываться в чужие жизни, чтобы их разрушить? Повисшее между Одри и Давидом желание можно было пощупать, а она так резко забирала её внимание себе. Может, этот час они провели бы у него в кабинете? Может, стоило прямо сейчас извиниться, сделать вид, что пришло важное сообщение и уйти? — Мы можем поговорить вечером, — прошептала Лэйн, когда Давид, ободряюще улыбнувшись Одри, отошёл на несколько шагов. — Придёшь ко мне в гости. — Нет, всё в порядке. — Одри покачала головой, смахивая с себя остатки разочарования. — Сегодня среда, у меня завтра первый урок, и… — А в пятницу? — Лэйн не знала, почему так отчаянно хваталась за возможность вернуть Одри этот час наедине с другим. Может, потому что сама не могла провести время с тем, с кем так сильно хотела. Пусть хоть одна из них будет счастлива. — У меня три урока в субботу. Лэйн повезло больше: в субботу у неё был методический день, который она могла провести дома, готовясь к следующей неделе. — Тогда в субботу вечером, — решительно произнесла она, уже зная, что придётся следующие три вечера потратить на подготовку документов и уроков, чтобы субботу полностью посвятить уборке. Она никогда не приглашала никого к себе в гости. Её дом — её крепость. Но никто и не напрашивался, а Одри стала первой, кого хотелось позвать самой. Может, купить недорогого вина, устроиться в маленькой гостиной на диване и, уперев в её бедро холодные ноги, рассказать обо всём. А потом уснуть в одной постели, крепко обнимая. Без рук Дмитрия мир казался холодным и пустым, и хотелось как можно скорее заполнить эту пустоту хоть кем-то. Некстати вспомнился Малек Синнер. Дмитрий ревновал к нему, голубые глаза зажигались злым огнём, стоило только вскользь о нём упомянуть. Малеку, очевидно, не было никакого дела до новой учительницы литературы: все их разговоры касались только работы, он ничем не давал понять, что Лэйн ему интересна. Если постарается, сумеет ли заменить Дмитрия им? Малек казался холодным, закрытым, опасным. Ни разу не коснувшись его, Лэйн знала, что у него твёрдые руки, в которых ей никогда не будет комфортно. Но ведь и она именно такая, — жесткая, угловатая, холодная. — Уверена? — Одри скользнула по лицу Лэйн внимательным взглядом: искала подсказки такой резкой перемене, причины подойти, вообще зайти в учительскую. — Давай поговорим сейчас. Пойдём, я заварю тебе кофе. Лэйн коротко кивнула, позволила ледяной хватке на руке Одри ослабнуть, пальцам скользнуть в её тёплую ладонь. Какой живой она была, какой настоящей и понимающей. Рядом с Одри хотелось греться, жадно забирать её тепло, зная, что не обожжёшься. — Лэйн. — Донован выпрямилась, отвлекаясь от документов, которые обсуждала с Дмитрием. — Не забудь расписаться в приказе. И договорись с Дмитрием Дмитриевичем об отработке пропущенного урока. — Конечно. — Лэйн вцепилась в ладонь Одри, как в спасательный круг. Конечно, она никогда больше не спустится на первый этаж. Конечно, никогда не заговорит с Дмитрием первая. Конечно, конечно, конечно. Потому что слишком высок шанс, что в следующий раз не услышит голос разума, поддастся горячим сильным ладоням, и потом снова будет мучительно больно. Потому что один раз он уже оставил её, выкинул из своей жизни. Она встретилась с ним взглядом, попыталась прочитать хоть что-то, — радость, недовольство, раздражение, надежду. Ничего. Дмитрий будто смотрел сквозь неё. Просто ещё одна рабочая задача, — вот кем он сейчас её видел. В кончиках пальцев закололо от желания вцепиться в его плечи, встряхнуть, крикнуть в лицо, — это же я, я, меня ты несколько часов назад ловил, потому что боялся за мою жизнь, меня ревновал к другому! Лэйн только отвела взгляд. — Мне нужно расписаться в приказе. Поговорим в субботу, — негромко сказала Лэйн, освобождая руку от пальцев Одри, и поспешила выйти из учительской. Не зря почти месяц не спускалась сюда, не нужно было приходить до конца года.

***

Одри плотнее закуталась в тонкий плащ: к концу недели небо затянуло тучами, пронзительный ледяной ветер забирался под одежду, с неба срывались капли холодного дождя. Плечо оттягивала сумка, — пришлось взять с собой на работу вещи. И сейчас Одри хотела только одного: поскорее дойти до Лэйн и закутаться в плед, попросив себе чашку горячего чая с лимоном. Лэйн повезло: у неё не было уроков в субботу, и она пришла только к концерту, где стояла у последнего ряда и внимательно следила за тем, как нестройно её класс пел наскоро выученную песню. Одри без труда отметила и беспокойство во взгляде, и прижатые к груди сцепленные в замок руки. Классное руководство шло Лэйн на пользу, а ведь прошло всего несколько дней. Она выглядела живой, вовлечённой, не сожалеющей о своём выборе. И было стыдно признаться даже себе, что Одри отсчитывала дни до её увольнения. Такие, как Лэйн, надолго в школе не задерживались. В педагогику и медицину всегда надо по любви, а у Лэйн этой любви не было. И Одри с замиранием сердца наблюдала, как школьная жизнь постепенно затягивала её. Болото? Да. Но самой Одри больше нравилась шутка, случайно услышанная в учительской: школьный год как беременность — сначала тошнит, потом привыкаешь, а в конце не можешь поверить, что всё закончилось. Лэйн «тошнило» дольше остальных, и Одри списывала это на непривычку, а теперь была рада ошибиться в своих выводах. На пятый этаж Одри поднялась быстро, растирая озябшие руки. Стоило взять с собой перчатки, но за несколько недель её слишком разбаловал Давид, всегда встречавший у кофейни в трёх домах от школы и отдававший свои перчатки. Иногда Одри с замиранием сердца представляла, как наденет только одну, а вторую вернёт ему, чтобы спрятать мёрзнущую руку в его кармане и незаметно переплести пальцы. Их странные отношения ходили по тонкой грани, и ей совсем не хотелось ни отступать, ни срываться в пропасть. Предвкушение очень часто намного приятнее самих отношений. Лэйн была права: таким, как Давид, нельзя доверять. Не одна Одри оказалась очарована его харизматичной улыбкой и лёгкими кудрями. Она замечала, что в коридорах на него засматривались и возрастные преподаватели, и учительницы начальных классов, и даже старшеклассницы. А Давид слишком напоминал человека, отлично осведомлённого о своей красоте и нагло ею пользующегося в общении с противоположным полом. По вечерам, отрываясь от проверки тетрадей и украдкой кусая кончик ручки, Одри задумывалась, сколько девушек побывало в его постели. Неприятная мысль и неприятное напоминание, что она всегда могла стать лишь одной из. Одри видела, что он уже готов позвать на свидание, и намерено держала на расстоянии: уходила раньше, когда Давид слишком часто заглядывал к ней после уроков; отказывала, когда предлагал проводить до дома; уворачивалась от лёгких ненавязчивых прикосновений, когда они становились слишком откровенными. Он легко подхватывал игру, отступал и делал вид, что сдавался, чтобы после начать странный танец заново. Сколько ещё он станет ждать? Одри отмерила время до каникул: в конце октября она согласится на любое его предложение, каким бы оно ни было, а там будь что будет. Одри несколько раз нажала на кнопку звонка, второй рукой развязывая шарф. — Привет. — Лэйн открыла дверь и отошла в сторону, пропуская без лишних вопросов. В школе она одевалась просто и строго: тёмные джинсы, которые издалека легко принять за брюки, чёрные длинные юбки и неброские кофты и свитера без глубокого выреза. Увидеть Лэйн в мягких спортивных штанах и растянутой майке, сползшей с плеча и открывавшей острую ключицу, было неожиданно. Впервые она выглядела такой домашней и спокойной, и можно было легко рассмотреть тщательно скрываемую усталость и глубокую задумчивость. Одри знала, что на многих Лэйн производила впечатление закрытой и холодной, но сама сумела разгадать её в первые месяцы общения. Лэйн боялась выглядеть глупой в чужих глазах, и в новой стране этот страх стал только заметнее. Она отстранялась, пряталась за книгами и подготовкой к семинарам, и упускала такое важное время, когда необходимо учиться разговаривать, налаживать связи, обзаводиться друзьями и знакомыми. Сменив одежду на домашнюю и устроившись на кухне, Одри подтянула колено к груди, упираясь пяткой в край стула. Лэйн в маленькой кухне смотрелась уместно. Одри склонила голову на бок, прижавшись щекой к плечу. Насколько она успела заметить, у Лэйн никого не было, если не считать бросавшего на неё слишком долгие взгляды преподавателя физкультуры. Их точно что-то связывало, и Одри милостиво давала время Лэйн признаться во всём самой. — Позвала меня в гости, чтобы молчать? — не выдержала Одри, когда Лэйн третий раз начала переставлять тарелки на столе. — Как уроки прошли? — Лэйн усадила себя за стол, сложила руки на коленях, будто примерная ученица, готовая выслушать дополнительное задание. Одри недовольно цокнула, взяла со стола бокал с вином и решительно сделала глоток. — Может, ещё погоду обсудим? — заметив, как Лэйн начала оборачиваться к окну, Одри спешно добавила: — Нет. Уроки нормально, погода отвратительная, со здоровьем всё хорошо. Отрезав разом все возможные нейтральные темы, Одри запила свою короткую речь ещё одним глотком вина и стащила с тарелки тонкий ломтик сыра. Можно было дать Лэйн время, подождать, пока она выпьет и сама начнёт рассказывать или задавать вопросы. Одри умела терпеть, умела ждать столько, сколько необходимо. Но порой другим требовалось, что их подтолкнули. Глаза Лэйн на секунду вспыхнули недовольством, и Одри ответила короткой улыбкой. Ей было нужно, чтобы подтолкнули. — Я спала с Дмитрием, — на одном дыхании выпалила Лэйн. — Дмитриевичем, — добавила она, опустив плечи. — По вам видно, — кивнула Одри. Слухи и сплетни никогда не были её любимым развлечением: шепотки о Лэйн и Дмитрии — слишком частая тема в учительской, даже Донован несколько раз нелестно проехалась по тому, как старательно они избегали друг другу, но Одри специально не слушала, уважая желание подруги сохранить всё в тайне. И всё-таки трудно было не замечать, как тоскливо и обиженно она смотрела на Дмитрия, каким сложным становился его ответный взгляд и как едва заметно дёргались руки, когда он хотел удержать, но останавливал себя в последний момент. — Летом. — Лэйн рассказывала неохотно, будто выдавливала из себя по слову. — Меня сократили, а вакансий в других библиотеках не было. И я решила поискать работу по диплому. Но… — Она сделала глоток вина, поморщилась от кислого привкуса на языке. — Не хотела устраиваться учителем, пока не была уверена, что справлюсь. Подала заявку в школу вожатых, отучилась месяц и… — И в лагере, куда ты поехала, работал Дима, — подсказала Одри. Лэйн очаровательно поёжилась, стоило назвать его коротким и почти ласковым «Дима». — Да. Больше Одри не вмешивалась, позволяя Лэйн рассказывать так, как ей было проще. С паузами, заминками и долгими взглядами в окно, будто вот-вот должен кто-то прийти. История складывалась приятная: случайное знакомство, вспыхнувшее взаимным интересом, первое столкновение наедине и первый поцелуй, получившийся слишком правильным, будто долгожданным. Одри прикрыла глаза, потягивая вино и позволяя чужому летнему счастью увлечь себя. Представить безмятежную Лэйн, прижимавшуюся плечом к плечу Дмитрия во время «Весёлых стартов», оказалось слишком легко. Они будто созданы друг для друга: дёрганная и боящаяся ошибиться, закрывшаяся в книгах девушка и слишком одинокий, женатый на работе мужчина. Пока он помогал твёрдо стоять на ногах, она учила ненадолго забывать о необходимом прагматизме. Красивая картинка рухнула, голос Лэйн дрогнул от давней обиды. Дмитрию не делал чести ни его поступок, ни поведение в сентябре. — Так и собираешься от него бегать? — спросила Одри, когда Лэйн запила свой рассказ двумя большими глотками вина. — А ты? — Я? — Одри выпрямилась, удивлённо глядя в ответ. Откровения закончились слишком быстро: она ждала, что Лэйн попросит совета или заплачет, хотя бы попытается добиться пары нелестных слов о Дмитрие. Но нет. Она поделилась своей болью и не собиралась больше её обсуждать. — У меня нет причин бегать от твоего бывшего. — Но есть причины крутить сразу с двумя? Одри медленно поставила бокал на старенький стол, постучала по нему ногтями. Отлично знала, что у Лэйн острые зубы, что она станет кусаться, когда поймёт, что подпустила слишком близко. Хотелось обнять, убедить, что хотя бы рядом с ней не нужно постоянно бояться. Но мысли упрямо возвращались к упрекавшему её «крутить сразу с двумя». — Если ты о Давиде… — Эту тему тоже стоило обсудить. Вот только Одри собиралась вернуться к ней после каникул, когда появится хотя бы какая-то ясность. Пока её не было. Были приятные прогулки по утрам, когда Давид покупал два стаканчика кофе и шёл слишком близко, чтобы считаться просто коллегами. Были его мягкие тёплые ладони, якобы случайно касавшиеся то талии, то плеча. И была лёгкая завораживающая ухмылка, обещавшая так много всего, что у Одри от предвкушения сбивалось дыхание. Но такое с Лэйн не обсудить, слишком уж далека она была от простых девичьих разговоров. — Я о Малеке Синнере. — Малеке? — Одри нахмурилась, вспоминая хищного школьного психолога. Она знала о Малеке Синнере до того, как пришла работать в школу. Встречала его научные статьи то при написании курсовой, то при подготовке к семинару. Прекрасный психолог, отличный теоретик и подающий надежды практик. Во всех научных журналах Малека вспоминали с плохо скрываемым восторгом и пророчили ему громкую карьеру, насколько она могла быть громкой у детского психолога. Уже закончив учёбу, Одри купила его монографию и зачитывалась ей, делая пометки на полях. Но никогда и не думала, что встретит его в обычной школе. Почти наверняка его работа там — заслуга Донован. — Мы всего дважды пересекались по работе, — припомнила Одри. Один из учеников её класса был под пристальным вниманием ещё с первого года обучения, — неблагополучная семья, постоянные проверки. Одри без особо рвения предвкушала, как в самом начале каникул ей придётся нанести такой визит к нему домой, чтобы проверить условия. Мальчишку было жалко: умный, талантливый и очень старательный, но всегда в поношенных вещах и с лёгким ароматом сигарет. Одри пыталась поймать его на курении в первые дни, пока Малек не рассказал о том, что оба его родителя не стеснялись не то что курить при ребёнке, но даже пить и приводить сомнительных собутыльников. — Хочешь сказать, ты ничего не заметила? — Взгляд Лэйн стал мягче, будто чуть смазанная плёночная фотография. Одри слишком поздно заметила, что Лэйн ничего так и не съела. — Что я должна заметить? — осторожно уточнила она. Могла ли за своей увлечённостью Давидом не замечать знаки внимания от Малека? Одри легко воскресила в памяти обе встречи, стараясь не упустить ни одной детали. Он всегда держался на расстоянии, не позволял себе лишних и бессмысленных прикосновений, говорил строго по делу. Из образа идеального психолога выбивался только взгляд, — всегда тёмный, тягучий, как растопленный шоколад. Сталкиваясь с ним, Одри всегда терялась, так пристально смотрели серо-голубые глаза, будто раздевая, желая забраться не только под одежду, но и в душу. Вспомнилось и лёгкое прикосновение его пальцев к ладони: кончики скользили по коже невесомо, пуская мурашки по телу. Почему тогда не обратила внимания? Или правильно сделала, ведь в подобном прикосновении не было ничего особенного? — Он тебя… — Нет. — Одри отчаянно замотала головой, не позволяя Лэйн закончить. — Он — нет. Ты хоть знаешь, кто он? — Мужчина, — выдохнула Лэйн, откидываясь на спинку стула. — Он мужчина, Од, и всегда им будет. А ты — красивая молодая девушка, которую можно… Одри сжала пальцами виски. Слова Лэйн звучали слишком фантастично, будто она стала главной героиней ромкома. В школе всего четверо мужчин, и двое из них заинтересовались ей. Такого просто не могло быть. И если симпатию Давида Одри считала за обычный флирт, то принять интерес Малека оказалось гораздо сложнее. Он старше, он выше по статусу, он умнее и просто не посмотрел бы на обычную преподавательницу французского и английского языков. Так стоило ли верить словам Лэйн? Во всём, что касалось человеческих отношений, у неё в разы меньше опыта, могла спутать обычный рабочий интерес с романтическими намёками. Вот только самой теперь не удавалось вытравить из головы мысли о Малеке Синнере. — Давай о чём-нибудь другом? — умоляюще попросила Одри, и Лэйн, к её счастью, легко согласилась. Разговор о работе немного отвлёк: Лэйн осторожно просила советы, пересказывала случившееся за месяц; Одри отвечала, стараясь не давить и находя странное непривычное удовольствие в том, как постепенно перед ней раскрывалась подруга. Она не считала, что в праве лезть в чужие души. Образование не то, да и своих проблем всегда хватало. Но было что-то особенное в том, как Лэйн постепенно расслаблялась, расправляла плечи, позволяла себе улыбаться. Одри понимала, что до настоящей дружбы им обеим ещё далеко, что Лэйн лишь вынужденно делилась, потому что больше не с кем. Но тонкий мостик доверия пока держался, и Одри не собиралась его рушить. Позволила даже влезть в свою жизнь, немного рассказав о Давиде и том, как с первой встречи пропала, утонув в его взгляде. И о том, чем занималась после учёбы. Но когда Лэйн постелила на диване в гостиной, не осталось ни одной причины прогонять из мыслей Малека Синнера. Он был похож на яд, медленно растекающийся по телу. Стоило лишь раз разрешить себе увидеть в нём больше, чем коллегу, и уже не вытравишь. Одри невольно сравнивала его и Давида: будет ли он ухаживать так же? думал ли о ней как о женщине? она для Малека, как и для Давида, всего на один раз? С русскими мужчинами у Одри не складывались отношения: она стремилась платить за себя, чувствовать независимость и силу, ей не были интересны их игры, сериалы и фильмы, и тем более не было интересно, как в одна тысяча восемьсот двенадцатом русские разбили Наполеона, а любой считавший себя умным мужчина неизбежно заговаривал о военной мощи России. Одри с удовольствием послушала бы лекцию по истории, но точно не на свидании, в конце которого рассчитывала на пару поцелуев. Утром Одри чувствовала себя уставшей и разбитой, точно зная, что дело не в выпитом прошлым вечером вине. Чёртов Малек Синнер, на которого она теперь не сможет взглянуть без смущения. Хотелось немедленно получить подтверждение своим догадкам, или хотя бы достаточное их опровержение. Встретить его на улице с другой девушкой, случайно услышать разговор по телефону, — хоть что-то. Но сколько бы ни присматривалась, сколько бы ни искала причин прийти в его кабинет, всё оставалось неизменным. Малек Синнер держал дистанцию, а все его прикосновения слишком легко было списать на случайность. Единственной своей победой Одри считала то, что тщательно осмотрела его руки и не нашла на пальце кольца. Наступившие каникулы обещали быть насыщенными: Одри выкупила билеты в театр, собирая деньги на них весь месяц, обложилась документами, которые откладывала несколько недель и с пугающим её саму предвкушением ждала день, когда вместе с Малеком должна прийти с проверкой к неблагополучной семье. Лэйн обещала заглядывать, но ни разу не спустилась со своего четвёртого этажа. Одри списывала это на занятость: слишком много документов Донован потребовала переделать, сказав, что она должна разобраться сама, а не пользоваться чужими наработками. Но они обе отлично знали, что дело в Дмитрие, от которого Лэйн теперь скрывалась с особой тщательностью. Одри всё обещала себе позвать Лэйн в гости и надавить, вытащив все подробности: помогать и сопереживать, не зная всей картины, получалось с трудом. Но пока мысли занимал Малек Синнер. — Не слишком ли хорошо вы оделись для такого простого повода? Под пристальным взглядом Малека Одри чувствовала себя обнажённой. Она встала на два часа раньше, проведя весь прошлый вечер в торговом центре в поисках того самого правильного платья. В итоге всё утро разглаживала невидимые складки на белой рубашке с пышным воротом и убирала несуществующие пылинки с чёрного сарафана, облегающего фигуру и открывающего ноги ниже колена. Отлично знала, что Давид не сумел бы отвести взгляд, а вот Малек… Одри только на миг сумела поймать в его глазах огонёк интереса, как будто ему было всё равно, что ради него она продрогла утром в тонком пальто! — У меня сегодня встреча, — невозмутимо ответила Одри. И правда, встреча. С Малеком, мать его, Синнером, который почти наверняка не был в ней заинтересован. — Ладно. — Он пожал плечами. — Одевайтесь, я буду внизу. Одри проводила взглядом его спину, даже не пытаясь угадать, чем закончатся несколько часов наедине. С Малеком категорически нельзя загадывать наперёд: то, что она считала интересом к себе, исчезло, стоило ей самой искать его общества, и это сбивало с толку. Он игрался? Или она нравилась лишь тогда, когда не могла принадлежать ему? Одри прикусила ноготь большого пальца. Стоило быть внимательнее и осторожнее с Малеком Синнером. Всю дорогу до нужного дома Одри куталась в шарф, который накинула на плечи поверх тонкого пальто, и бросала взгляды на Малека. Он молчал, погружённый в свои мысли. А ей хотелось заговорить, услышать хоть слово, если не поддержки, то хотя бы ободрения. Душу раздирали сомнения: он вообще придал смысл тому, как она оделась? Легко мог списать на то, что для Одри такой выход впервые, и она хотела показать себя с лучшей стороны. Одри готовилась к худшему: к валяющемуся на полу матрасу, застарелому запаху алкоголя и клубам дыма, но ничего из этого не было. Длинная квартира состояла из коридора и нескольких дверей. Мебель была старой, скрипела при любой попытке к ней прикоснуться, холодильник оказался забит консервами и дешёвыми полуфабрикатами, рядом с надкушенной колбасой лежал завёрнутый в целлофан батон. Не лучшие условия для выпускника, но Одри не видела ничего криминального. Да, стоило бы вымыть пол и протереть пыль, хорошенько заняться ржавыми подтёками на белёном потолке и подклеить отошедшие от стены обои. Но разве мало в их школе было семей с такими же условиями? — Почему они? — шёпотом спросила Одри, когда дверь в квартиру закрылась за её спиной. Малек вздохнул, вытащил из папки бумаги и протянул ей. Листы были заполнены мелким убористым почерком, буквы т и ш скалились острыми пиками зубов, и Одри едва удержалась, чтобы не провести по строчками кончиками пальцев. — Нужно лучше изучать документы, которые вам передают, мисс Одри, — холодно отчитал Малек. Во всём, что касалось его работы, он был до тошноты въедливым и педантичным. И сейчас Одри читала в его взгляде немое осуждение: лучше бы потратила утро на изучение бумаг, а не выводила длинные чёрные стрелки, чтобы сделать глаза выразительнее. Смущённо опустив взгляд, она зашелестела бумагами. Если раньше и был шанс, что она нравится Малеку, то только что Одри сама его растоптала. Конечно, он хотел видеть рядом с собой равную, — такую же вовлечённую, дотошную, умную, а не просто красивую. Просто красивой хватало Давиду, который не видел дальше красоты и одной ночи никакого будущего. — Записи велись небрежно, — заметил Малек, неспешно спускаясь по лестнице. — Систематизировать их до моего прихода никто не потрудился. Но если я верно сопоставил факты, в начальной школе были случаи домашнего насилия. Поэтому семья состоит на учёте как неблагополучная. Остальное — сопутствующие факторы. Одри как раз добралась до первых записей: сделанные на компьютере, они были не такими живыми, как отчёты Малека, но и смысла в них было мало, будто кто-то не хотел этим заниматься. — Везде разная подпись, — заметила она, ещё раз пролистывая бумаги. — Верно. Платят не очень много, и социальный педагог не задерживался в школе дольше года. Несколько раз эту должность отдавали на внутреннее совмещение. Это пятый, шестой и девятый классы, если мы говорим о конкретном случае. Именно в эти годы проверок было меньше, а в отчётах больше личных догадок, чем реальных фактов. — Тут ещё… — Одри только показалось, что она нашла корень таких радикальных изменений в семье, как земля под ногой исчезла. Небольшой каблук соскользнул со ступеньки, и всё тело резко потянуло вниз. Успела мелькнуть мысль, — будет больно, — как на плече мертвой хваткой сжались чужие пальцы. Малек резко дёрнул на себя, и Одри впечаталась носом в его грудь, выронив из рук переданные документы. Дыхание сбилось не то от страха, не то от близости. Под распахнутым чёрным пальто была белая рубашка, от которой тонко пахло пробирающим холодом ментола. — Одри. — Кажется, он впервые обратился к ней, не добавляя привычное «мисс», и Одри замерла, боясь лишний раз вздохнуть. — Вы можете встать? Она неуверенно кивнула, нащупала ногой опору и выпрямилась, не сводя взгляда с голубых глаз. Они не были похожи на летнее небо, голубой смешивался с серым, придавая особую пронзительность надвигающейся бури. — Спасибо, — пробормотала Одри, мысленно перебирая все известные ей ругательства на всех известных ей языках и не находя нужного. Мало того, что не подготовилась, как следовало, так ещё и поставила себя в неловкое положение перед ним! — Мне очень льстит ваше рвение, но всё-таки отпустите мою рубашку, — с насмешкой попросил Малек, и Одри отдёрнула руку. Падая, вцепилась в него, и одна пуговица выскочила из петлички, обнажив полоску светлой кожи. Одри жадно скользнула по ней взглядом, успев заметить крепкий подтянутый живот. Нагнувшись, она быстро собрала рассыпавшиеся листы, стараясь не обращать внимания, как пульсировала болью лодыжка. Добраться до школы сумеет, а там, если повезёт, найдёт Лэйн и с её помощью дойдёт до дома. От Малека Синнера хотелось сбежать, таким внимательным был его взгляд. Он будто хотел что-то спросить, но выжидал подходящий момент, а у Одри все слова разбегались, стоило ей бросить на него взгляд снизу вверх. Сейчас, сидя перед Малеком на корточках, она отлично понимала Давида: иногда нужно лишь раз поддаться искушению, чтобы желать заполучить всё. Вот только с Малеком так не выйдет, едва ли его интересовал секс на один раз, едва ли она сумеет остановиться на одном разе. Хотелось обругать Лэйн, заставившую взглянуть на школьного психолога совсем иначе. Если бы не её слова, Одри никогда не допустила бы и мысли, что может ему нравиться. — Вы можете идти? — Малек не протягивал руку, не предлагал помощь, только продолжал изучать внимательным взглядом. На мгновение показалось, что его глаза вспыхнули хищным огнём, когда он смотрел на Одри сверху вниз. Она осторожно кивнула. Пытаться опереться на горевшую огнём ногу, когда сидишь на корточках, оказалось невозможным. Одри поднялась, переступила с ноги на ногу и, охнув, вцепилась в перила позади Малека, крепко прижимая перепутанные листы документов к груди. Для себя она точно знала: путь будет не лёгким, но она дойдёт. В конце концов, от этого дома до школы всего пара дворов, придётся хромать и подволакивать больную ногу, но она справится. — Ясно. Держите крепче. — Малек кивнул на листы в руках Одри и, не давая ей времени возразить, подхватил. Сильные руки крепко и уверенно держали под коленями и лопатками, будто носить неловких учительниц английского языка было для Малека Синнера обычным развлечением. Одри смущённо отвернулась, утыкаясь носом в ворот его пальто. В запахе ментола сквозили едва уловимые нотки дорогого дерева, которые она не различила сразу. Холод и тепло смешивались в причудливом танце, в котором хотелось раствориться, позволить себе обжечься о лёд и одновременно согреться. В этом был весь Малек: держал на расстоянии, не подпускал, но плотно въелся в мысли, полунамёками обещал большее, обещал интерес и внимание, и Одри тянулась. Не могла не сравнивать Малека и Давида, — абсолютно разных, но оказавшихся в её жизни в один момент, когда она и сама не могла решить, чего хотелось больше. Рядом с Малеком хотелось его внимания: добиться, заполучить любым способом, будто его интерес стал бы её самым ценным трофеем. Рядом с Давидом хотелось лёгкости, улыбок, смеха и секса без последствий и обязательств. Всё то привычное, что Одри годами выстраивала, рушилось, и винить в этом можно было только себя. — Так больно? — Голос Малека ворвался в мысли вместе с прохладным осенним ветром, принёс с собой настоящий ураган, а Одри чувствовала, будто прямо сейчас в центре шторма, где обманчиво тихо и спокойно. — Почему вы… — Вы молчите. Одри прикусила губу, крепче прижимая к груди документы. Листы сильно помялись, и теперь придётся их переделывать. Одри на мгновение представила сосредоточенное лицо Малека, старательно переписывающего бездушный машинный текст. В её воображении он выглядел завораживающе: длинные изящные пальцы уверенно сжимали ручку, мелкие буквы покрывали пустые строки, пристальный взгляд прыгал от помятых листов к уже написанному. — Where are you taking me, Mister. Sinner? — забывшись, Одри заговорила на английском. — To my house. The nurse is not at school today, and you need to fix your leg, Miss Audrey, — с лёгким акцентом ответил Малек и, опустив голову, коротко улыбнулся. Одри порезалась о хищные уголки этой улыбки, одновременно пустой, безучастной и задумчивой, лишь едва тёплой. Остро хотелось протянуть руку, коснуться кончиками пальцев его губ, чтобы понять, насколько он сейчас искренен, насколько эта забота желанная. Десятки вопросов крутились на кончике языка, но ни один не казался уместным. — Вы знаете английский? — Из всего, что хотелось спросить, этот вопрос казался самым безопасным. С Малеком приходилось ходить по тонкой грани, ждать, когда он сам протянет руку, или решиться и принять последствия. — Знание английского языка входит в кандидатский минимум. Или вы считаете, необходимо обладать определённым складом ума, чтобы изучать иностранный язык? Может, считаете, что знание трёх языков делает вас особенной, мисс Одри? — Просто Одри, — поправила она, отводя взгляд, лишь краем глаза успела заметить мелькнувшую на его лице довольную ухмылку. Малек точно был опаснее Давида: он давил осторожно, подталкивал к глупым необдуманным поступкам, к словам, которые скажут намного больше, чем Одри готова открыть. — Вам придётся немного потерпеть, — предупредил Малек, останавливаясь у двери в подъезд. Одри кивнула и осторожно опустила ноги вниз. Он продолжал держать: ладонь уверенно легла на спину, пока Синнер доставал ключи и открывал перед Одри дверь. Она поспешила зайти, поджимая губы. Щиколотка болела при каждом шаге, отдаваясь необходимостью вновь оказаться в чужих руках, вдохнуть тёпло-ментоловый запах, ещё на несколько минут быть приятно обманутой его заботой. Малек жил на третьем этаже: в просторной прихожей пахло чёрным перцем и красным деревом, на вешалке в ряд два мужских пальто. Одри поискала взглядом следы его женщины, но не находила их. У зеркала не стояло ни помад, ни другой косметики, в приоткрытом шкафу висели только мужские рубашки и брюки, и весь интерьер квартиры выдавал в хозяине педантичного, но одинокого человека. Одри встречала в книгах выражение — «в доме не было женской руки», — но только теперь поняла, что оно означало. Квартире не хватало тепла и уюта. В самых мелких деталях она замечала, что всё вокруг будто немного искусственное, недоделанное. Слишком правильно были подобраны по цвету подушки на диване в гостиной, слишком ровно расставлены в книжном шкафу книги, почти нет растений, которые по утрам поливала бы заспанная миссис Синнер. В интерьере читался Малек, — холодный, педантичный, удобный лишь самому себе и независимый. — Вы не часто здесь бываете, да? — Одри вытянула больную ногу и откинулась на спинку дивана, наблюдая за ходившем по гостиной Малеком. — Предпочитаю проводить дни в библиотеке и на работе. Хотите поскорее сбежать? — Он обернулся, держа перекинутое через руку пальто. — Нет, наоборот, я… — Одри прикусила язык, поймав его довольный взгляд. Попалась. Он расставил самую примитивную ловушку, а она так глупо попалась. — У вас уютно, — произнесла Одри первое, что пришло в голову. — Вы не умеете лгать, Одри. Сидите, я скоро вернусь. Проводив его взглядом, она прикрыла глаза и раздражённо фыркнула. Так долго добивалась его внимания, а теперь, получив, оказавшись буквально у него дома, вела себя как глупый подросток, впервые оставшийся наедине с предметом воздыхания! На смену раздражению слишком быстро пришёл интерес: какой была его спальня? в чём ходил по своей квартире Малек? как часто приводил сюда девушек, очарованных его властной холодностью и глубоким взглядом? Одри представила его, нависающего сверху, прижимающего к большой кровати, и щёки загорелись смущённым румянцем. Он точно не стал бы её первым мужчиной, но впервые за долгое время за мыслями о сексе стояло нечто большее. Стояло понимание, что Малек точно не из тех мужчин, кто уложит в постель ради одного раза. Или наоборот? Невозможность считать его, разгадать его заставляла сердце сбиться с привычного ритма. Малек был загадкой, а Одри — совсем не подходящим ответом, и от этого только сильнее хотелось… Она никак не могла сформулировать. Стать подходящей? Заставить открыться? Поймать его, как он уже дважды ловил её? — Вы простыли? Одри распахнула глаза и удивлённо посмотрела на Малека, чей взгляд был прикован к её порозовевшим щекам. — Давно вы тут стоите? — Одри старалась звучать возмущённо. — Достаточно. В следующий раз думайте о здоровье, а не о том, насколько красива ваша одежда. — Так вы считаете, что я красиво одета? — Я считаю красивой вас. Но это очевидно даже дураку, а я, Одри, далеко не дурак. — Малек опустился на пол и бережно взял ногу Одри. — Если будет больно, скажите. Ладонь Одри метнулась к горлу, казалось, сердце выпрыгнуло из груди. Наблюдать за тем, как осторожно Малек крутил её ступню, было намного более смущающим, чем представлять его даже в самой непристойной ситуации. Подушечки пальцев мягко скользили по тонким тёмно-коричневым колготкам, ласково касались припухшей лодыжки, пока взгляд пронзительных серо-голубых глаз слишком правильно не поднимался выше. Одри без труда могла представить, как он упирает её ногу себе в плечо, как скользит цепочкой невесомых поцелуев к колену, и как она слишком послушно разводит ноги. Если бы Малек попросил, не сумела бы отказать. — Раздевайтесь. — Что? — Одри сжала ладонью свою шею, напоминая себе, что нужно дышать. Пульс отчаянно громко бился под пальцами. — Вы ведь не думаете, что я наложу повязку на колготки. Она не будет держаться. — Он поднял голову, хищным взглядом коснулся губ, затем алеющих щёк. — Но если есть причины отказаться, я могу предложить обезболивающее и подвезти вас до дома. — У девушки должны быть какие-то особенные причины, чтобы отказаться раздеться перед незнакомым мужчиной? — Одри мысленно похвалила себя за недрогнувший голос. — Для того, чтобы остаться одетой, девушке нужны десятки причин. Для того, чтобы раздеться, всего одна. — Какая? — вопрос сорвался с языка прежде, чем Одри успела понять, что вновь попала в его ловушку. — Желание оказаться перед этим мужчиной голой.