Глава 5. 31 декабря

Лэйн с вниманием исследователя-историка, которому попался документ, опровергающий всё, что человечество знало о себе, рассматривала висевший перед ней красный кардиган. Тяжёлая пряжа оттягивала полотно вниз, и через несколько часов плечи рисковали провиснуть. Дело было не в кардигане, — тот выглядел совершенно обычно, почти точная копия того, который пострадал в сугробах и смиренно дожидался своей участи в шкафу. Отличались разве что рукава: у того, что висел перед Лэйн, рукава были объёмнее, с резинкой на запястьях. — Продолжишь его так пристально рассматривать, он загорится, — донёсся из-за спины голос Давида. Лэйн только раздражённо дёрнула плечом. Не загорится. Ничего ему не станет. Но отвести взгляд от самой обычной вещи было невозможно. Одри забежала всего на десять минут, вручила тяжёлый пакет с подарком, что-то восторженно прощебетала и исчезла, оставив Лэйн стоять перед открытой входной дверью. Каждое слово, каждая деталь, даже тон голоса, — всё выдавало в ней крайнее напряжение, которое Одри не слишком умело маскировала под нетерпеливое ожидание и предвкушение. Настолько неумело, что, кажется, сама себе не верила. Но не в привычках Лэйн принуждать кого-то к разговору: если это необходимо, то пусть говорить первым начинает тот, кому это нужнее. Исключением был лишь Дмитрий. Но о нём Лэйн вообще не думала. По крайней мере, старалась не думать. Все мысли крутились вокруг Одри и подаренного кардигана. — Мне не помешает помощь, — заметил Давид, и голос его звучал так, будто помощи он просил у Вселенной и самого Мироздания, а не у Лэйн, к которой заявился два часа назад с чемоданом и сумкой. Она оглянулась, глядя на своего незваного гостя через плечо. Давид выглядел одновременно уютно и инородно: белоснежную рубашку сменила чёрная водолазка, соблазнительно подчёркивающая сильные руки и широкие плечи; вместо чёрных брюк — простые тёмно-синие джинсы. Идеальную картину портил только белый фартук с тёмно-свекольными пятнышками на груди. Рассматривая его вне школьной обстановки, Лэйн отстранённо думала, что в него сложно не влюбиться. Такие, как Давид, притягивают всё внимание, стоит только появиться в комнате. И всё-таки он был здесь, с ней, а не рядом с Одри. Удивительное постоянство — Лэйн притягивала людей, в которых не была заинтересована, и этим портила отношения с теми, кто был ей по-настоящему интересен. Давида следовало выгнать: придумать предлог или сказать прямо, что ему тут не место. Но язык не поворачивался. Первый настоящий друг и, возможно, первый Новый год, который Лэйн встретит не в компании новогоднего концерта по телевизору. — С твоей ситуацией или с салатом? — С салатом, — хмыкнул Давид. Лэйн ответила кивком и вернула взгляд к кардигану. Всё должно было быть наоборот: это она должна сейчас крутиться в кухне, готовя новогодний стол, а Давид должен сидеть рядом, красиво закинув ногу на ногу, и рассказывать одну из тысячи своих историй. Лэйн казалось, что так будет правильно, что именно так проходит тридцать первое декабря во многих российских семьях. — Что с ним не так? — Давид шагнул ближе, встал рядом с Лэйн, касаясь плечом её плеча. — Ничего, — она качнула головой. — Просто… Год был странным, да? Странным — слишком коротко и прилично сказано, но почему-то ругаться при Давиде матом не хотелось. Может, он выдал бы одну из своих фирменных улыбок-ухмылок. Может, напомнил бы, что Лэйн — учительница, и ей стоит поменьше ругаться, чтобы случайно не сболтнуть лишнего. Какой была бы реакция, Лэйн не хотела проверять. — Любой год странный. То, что тебе сейчас кажется необычным и пугающим, может стать обыденной реальностью. Или ничего вообще не поменяется. Но… Да, год был странным, — кивнул Давид. Теперь и его взгляд был прикован к кардигану, словно тот хранил в себе ответ на вопрос — Что не так с заканчивающимся годом? Лэйн молчаливо кивнула. Когда Давид успел стать таким философом? Или конец года всех подталкивает к размышлениям о том, что они успели и не успели, каким был год и почему именно таким? Скосив глаза, она скользнула взглядом по его силуэту. В голову опять лезло единственное слово — красивый. Но ведь это не было единственным его определением, хоть Давид и прекрасно знал о своей красоте и вовсю этим пользовался. Понимающий, добрый, вдумчивый, не лишённый хитрости и с огромным природным обаянием. Такие, даже переходя черту старости, остаются теми, к кому прикованы все взгляды. Когда-то давно Лэйн наткнулась в соцсетях на словосочетание — «харизматичный дед». Пожалуй, лет через сорок Давид будет идеально подходить под это определение. А до тех пор разобьёт не одно сердце, пока не остановится на той единственной, которую выберет сам. Или она выберет его? Лэйн была отчаянно плоха в том, что люди называли романтическими отношениями. Умея препарировать любого героя почти любого романа, в реальной жизни она не могла отличить игривое подмигивание от нервного тика. — Ладно. Пойдём. — Лэйн отвернулась от кардигана, поняв, что никаких ответов от него не добьётся, и первая ушла в кухню. В маленькой квартирке из одной комнаты, кухни и ванной Давид выглядел неуместно, будто всё вокруг было ему маленьким, и стены сжимали широкие сильные плечи. Дмитрий, напротив, будто был создан для таких декораций — для старого советского интерьере с привкусом пыли и давно необходимого ремонта. Он смотрелся органично, как часть давно ушедшей эпохи. Эпохи, в которой Лэйн не жила, но трепетно любила каждую её деталь, как мрачную, так и счастливую. Старые кресла с потёртой на подлокотниках обивкой, газовая плита, венгерская стенка с расставленным внутри неприкосновенным сервизом и Дмитрий — логичное продолжение, необходимая деталь пазла. А Давид в крохотной кухне рядом с деревянной оконной рамой выглядел, как врезанная в советский фильм реклама онлайн игры, — грубо, неуместно и неправильно. Лэйн на мгновение представила его в квартире Одри — ещё более крошечной студии, но отремонтированной и более современной, — и там он казался будто на своём месте. Тот самый принц из сказки о Золушке, что явился в её мрачную коморку, чтобы надеть на ногу хрустальную туфельку и увезти в самое лучшее будущее. — Ты всегда была молчаливой, но сегодня особенно, — негромко заметил Давид, перебив мерный стук ножа о разделочную доску. — Думаю о том, почему ты здесь, а не с Одри, — Лэйн не отрывала взгляда от врученной ей Давидом картошки. Судя по количеству поставленных на столе мисок и тарелок, праздничный ужин он собирался приготовить как минимум на весь коллектив школы. — Иногда я хочу, чтобы ты была немой. — Впервые со дня знакомства в голосе Давида зазвучала усталость. Лэйн подняла голову, встречаясь с ним взглядом. — Давай, договаривай. — Он приглашающе махнул ножом и с шутливой улыбкой поднёс нож к запястью, будто готовясь сразу после её слов вскрыться от болезненной правды. — Просто считаю, что тебе надо либо отступить, либо потребовать прямого разговора. Ты с осени вокруг неё кругами ходишь. Не надоело ждать, когда Малек наиграется и отдаст тебе Одри, как ненужную вещь? Давид театральным жестом схватился за грудь, мазнув краем ножа по фартуку, и в притворном обмороке закатил глаза. — Ранишь меня в самое сердце, жестокая. — Говорю правду. Ты выглядишь… — Как? — Давид снова вернулся к нарезке крабовых палочек, больше не глядя на Лэйн. — Жалким? Отчаявшимся? — Влюблённым идиотом. — Оуч. А вот это было жестоко. Но… — Он ножом смахнул порцию в глубокую кастрюлю. — Это правда. Некоторых женщин стоит подождать. Я не вижу никакой проблемы в том, что сейчас она с другим. Ты ведь не уходишь из музея, когда узнаёшь, что предыдущая экскурсия затянулась, и экскурсовод задерживается. — Но Одри не… — Не экскурсовод, и сравнивать её с тем, кого можно оплатить, низко и грубо. Я знаю. Из нас двоих филологическое образование у тебя, а не у меня. Скажи спасибо, что я пример из области физики не привёл. — Спасибо, — глухо буркнула Лэйн. — Дело не в образовании. — Ага. Ты пять лет изучала романы, а свой собственный никак устроить не можешь. — В этом смысле больше всех повезло Малеку Синнеру. В повисшей тишине Лэйн, казалось, могла услышать, как за окном беззвучно падают снежинки. Она бросила быстрый взгляд на Давида: желваки двигались под кожей, скулы заострились, и весь он в один миг будто стал каким-то острым, натянутым и хищным. Лэйн уткнулась взглядом в картошку в своих руках. На пальцах белели молочно-светлые крахмалистые разводы, кожа чуть заметно покраснела от холодной воды. — Опять я… — Ты всё правильно сказала, — Давид не дал ей закончить мысль. — Малеку Синнеру повезло больше других. И меньше других. Ему здесь не место. Как тебе, мне и Одри. Мы не из этой сказки, но она нам нравится, мы согласны на условия этой игры. А Малеку всегда будет нужно больше, поэтому он бросает себе вызовы. Однажды, — я думаю, очень скоро, — он уедет в Москву или в другую страну, и мы ещё услышим о презентации его бестселлера и последующим за ней громком скандале. Пока что он здесь, набирает силу, готовит материал и обманывает себя тем, что ему здесь всё нравится. Одри тоже не отсюда. Но если Малеку нужны Москва, Нью-Йорк или хотя бы Лондон, то Одри нужны Питер и Стамбул. Однажды Малек это поймёт, а пока ей ловко удаётся обманывать его. Я не… Не гоняюсь за девушками, у которых никогда не было отношений, но понимаю, как это может выглядеть со стороны. Подбираю использованное, как собака объедки с хозяйского стола. Но иногда ты не можешь вбить в голову другому человеку, как ему будет лучше. Иногда нужно дать человеку насладиться своей заведомо проигранной партией и дать ему познать горечь поражения, чтобы потом показать ему простое счастье в мелочах. Одри гонится за идеальной версией себя: умной, успешной, популярной. Всеобщая любимица. Она была такой и на учёбе, да? Лэйн коротко кивнула, не отрывая взгляда от своих дрожащих пальцев. Каждое слово Давида отзывалось в груди уколом обвиняющей боли. — Когда я учился в школе, над доской в кабинете физики висел плакат с вопросом — «Бытие формирует сознание или сознание формирует бытие?». Не знаю, кому пришло в голову повесить его туда, это даже не цитата. В десятом классе я перерыл всю областную библиотеку, пока не нашёл ответ в одной старой книге. И мне он очень не понравился… Маркс утверждал, что бытие определяет сознание, а я видел перед собой людей, которые не сдавались под гнётом обстоятельств. Для каждого ответ на этот вопрос свой. Кто-то подстраивается под мир, кто-то подстраивает мир под себя. Одри из первых. Она — отражение мира вокруг. И школа… Одри отлично знает, что без Малека давно стала бы стереотипной училкой английского, которую ненавидит вся школа. Ей нужен внешний стимул: что-то, или кто-то, что заставит её двигаться вперёд, становиться лучше, стараться изо всех сил. — Почему ты сказал, что она врёт Малеку? — Потому что она врёт себе. Быть идеалом — не мечта, а болезненная необходимость. Никто не может быть идеальным. А те, кто пытаются, всего лишь поддались своим внутренним демонам, худшим из них, на самом деле. И даже так идеал — не то, чего, на самом деле, хочет Одри. Она путает свободу и идеальность. Смотрит на Донован, которая из-за одной ошибки лишилась своего статуса, смотрит на Малека, который благодаря своему уму получил почти вседозволенность в рамках школы, и думает, что ей надо стать лучше, чтобы делать всё, что она хочет делать. Но это не так. И Малек, и Донован, и любой, кто гонится за идеальной версией себя, всегда загоняет себя в рамки. Но Малеку нравятся его рамки, нравится устраивать гонки с самим собой. Он — психопат, которому всегда будет мало. Мало силы, мало влияния, мало власти. Единственным своим соперником он признаёт только себя самого. А Одри… Подстраивается под него, ломает себя. Совсем скоро это закончится, и я не хочу быть тем, кого обвинят в её поражении. — Почему тогда не оставишь её в покое? — Потому что я хочу быть тем, кто будет рядом, когда весь её мир рухнет. Человеку нужен человек, Лэйн, а мне нужна Одри. Только настоящая. И я этого дождусь. Лэйн отложила в сторону замученную картошку и вытерла пальцы салфеткой. В каждом своём слове Давид был прав, и уже было неважно, как он выглядел со стороны с этой своей глупой влюблённостью. Не влюблённостью даже, а настоящей и искренней любовью, которая позволяет ошибаться и даёт силы ждать, которая не пропадёт, стоит Одри заболеть или исчезнуть на какое-то время. О такой пишут в книгах и снимают о такой фильмы, о такой принято мечтать. И такой совершенно точно стоит научиться. — Одри с тобой повезло. — Знаю. Садись, всё равно от тебя толку мало. — Давид подмигнул, возвращая себе привычное расслабленно-шутливое выражение лица. — Откуда ты так много про неё знаешь? — Лэйн, я же учитель. Мне преподавали основы психологии, — Давид пожал плечами. — А ещё я много путешествовал. Общение с людьми учит замечать в детали и нюансы, делать выводы. Особенно когда у тебя в кошельке пусто, а ты идёшь по ночному Тбилиси и надеешься, что спать придётся не на скамейке в парке. — Было и такое? — Лэйн отодвинула миску с двумя очищенными картошинами к Давиду. — Сделать чай? — Да и да. Было. Разное было. Мне в старости будет, что вспомнить, а у моих детей будет много поводов стыдиться историй своего отца. О Диме думаешь? — А? — У тебя на лице написано. Поделишься? — Нечем делиться. Просто думаю о том, что в моей кухне малознакомый мужчина с ножом жалуется мне на свою неразделённую любовь. — Думаешь? Я тебя убью и совершу самоубийство? — Давид с трудом сдерживал смех. — Думаю, ты меня убьёшь и совершишь самоубийство, — с самым серьёзным выражением лица согласилась Лэйн. Закинув в чашки пакетики чая и залив их кипятком, Лэйн оставила Давида наедине с будущим праздничным ужином. Скинуть на него все заботы и уйти читать Диккенса казалось заманчивым, но даже Давид вряд ли стерпел бы такое с улыбкой. Пришлось, перебарывая непривычное желание лечь и проспать до следующего утра, принести на диван постельное бельё и достать вторую подушку, которую Лэйн несколько раз порывалась выкинуть, но почему-то всё время откладывала. Наконец, пригодилась. Остановившись возле дивана, Лэйн внимательно всмотрелась в чемодан и пухлую спортивную сумку. Несколько часов назад Давид появился на пороге её квартиры и с самой беззаботной улыбкой заявил, что его выселили. Оказалось, он так же, как и Лэйн, снимал квартиру у бойкого старика. Но ни подписанный договор, ни указанный там пункт — «Арендодатель обязан уведомить арендатора о выселении минимум за две недели» — не спасли Давида от требования покинуть квартиру в ближайшие часы. На все расспросы старик ответил скрипучее — дочка развелась, в город едет с внуком. Давид решил, что дочь и внук — это святое, с ловкостью фокусника собрал все свои вещи за пару часов (а что не смог впихнуть в чемодан и сумку оставил в квартире, решив, что постельное бельё и купленные всего пару месяцев назад кастрюли будущей матери-одиночке нужнее) и исчез, не потребовав возврат денег. Уже за чашкой кофе он рассказал, что собирался поехать к другу, но тот ещё вчера вечером уехал в Москву, и был сейчас где-то на неотмеченной на картах станции, курил в тамбуре под успокаивающий стук колёс и радовался отсутствию связи. На резонный вопрос, — почему не к Одри? — Давид только многозначительно улыбнулся. — Я всего на пару дней, обещаю, — хмыкнул он, заметив, как недовольно скривилась Лэйн, и втащил вещи в комнату. Она понимала: понимала, что прямо сейчас он даже номер в дешёвом отеле вряд ли снимет, потому что ценники взлетели, и ни одна, даже самая совестливая бабуля, не будет тридцать первого декабря заключать договор аренды, сколько бы денег Давид ни пообещал. А обещать было особо нечего. Полученная за десять дней до Нового года премия только называлась громко — «тринадцатая зарплата», — на деле же представляла собой накинутые сверх привычного пятнадцать тысяч, которые, конечно, сделали праздник приятнее, но едва ли могли спасти оказавшегося бездомным преподавателя физики. О том, что стоило выдвинуть условия проживания, Лэйн подумала только теперь, когда Давид успел сходить в магазин, вручить ей мишуру и разноцветные дождики и с видом хозяина положения занял кухню, заявив, что так уныло, как она, он праздник проводить не хочет. И всё-таки в одной квартире с Давидом не было страшно. Лэйн не переживала, что он напьётся, будет приставать или просто плакаться о своей жизни, ища в ней поддержки, утешения и тепла. Давид был абсолютно самодостаточен и даже пытался поддерживать в своей, очень странной, Давидовской, манере. — Я тут кое-что понял. — Давид возник на пороге комнаты, заставив Лэйн обернуться, чуть не рухнув с шаткого стула, на который она встала, чтобы украсить книжный шкаф принесённой гирляндой. — В скалолазы заделалась? Могу называть тебя очень воспитанной горной козочкой? — Его пухлые губы тронула лёгкая очаровательная полуулыбка. — Попробуешь так меня назвать, я тебя лягну, — фыркнула Лэйн, опуская руки. Нет, конечно, она знала, что её физическая форма оставляет желать лучшего, а самая большая тяжесть, которую она носила, — стопки тетрадей с сочинениями. Но когда спустя всего три мишуры и десять оторванных зубами кусочков скотча мышцы рук болезненно заныли, стало обидно за себя. Поэтому люди обещают себе с нового года обязательно записаться в зал? Потому что сутки украшений квартиры и готовки праздничного стола напоминают им, насколько они сами не готовы к такой нагрузке? — Так что ты понял? — Что у тебя нет ёлки. — Давид подошёл ближе и протянул руку. — В шкафу, кажется, лежала… — Лэйн вложила ладонь в руку Давида и осторожно спустилась на пол. — Нужна настоящая. Твоя искусственная — курам на смех. — Где ты в четыре часа дня тридцать первого декабря собрался найти живую ёлку? — Договорюсь с зайчиком, — подмигнул Давид. — С кем? — Лэйн подняла голову, рассматривая его лицо и пытаясь понять, шутил ли он или уже успел открыть принесённую бутылку шампанского. — Ну, с зайчиком… Тебе никогда в детстве родители не говорили, что зайчик гостинцы передал? — Лэйн на мгновение нахмурилась, вспоминая, и, наконец, покачала головой. — Сиротка, значит. Учила русский язык, учила, а самого важного не знаешь. — Самое важное — это гостинцы от зайчика? — Лэйн нахмурилась. Ей не нравилось, когда кто-то оказывался умнее её в том, что, казалось, было самой главной частью её жизни. Но Давид был прав: учила-учила, а всё равно очень многого не знала, даже Новый год отмечала не так, как во всех остальных семьях. Не украшала окна бумажными снежинками, не готовила огромную кастрюлю оливье, не слушала поздравление президента, включая новостной канал только на бое курантов. Не то что бы специально бойкотировала, просто никогда не интересовалась большой политикой, а слова «Этот год был тяжёлым» только вгоняли в тоску, когда хотелось чувствовать совсем другое. — Именно. Из-за таких, как ты, современные дети перестают верить в Деда Мороза до того, как научатся считать. Вот появится у тебя ребёнок, что ты ему говорить будешь, когда будешь приносить сладости? — Что я была в магазине и купила ему сладости, — пробурчала Лэйн. — Ужасная мать, лишила ребёнка волшебства. Надо говорить, что зайчик гостинцы передал или синичка принесла. У ребёнка в жизни должно быть чудо. — Я вроде не собиралась завтра рожать. — Лэйн недовольно кривила губы, сложив руки на груди. Стоять всего в шаге от Давида, шутливо (или почти шутливо?) переругиваться с ним из-за какой-то ерунды, — всё это ощущалось правильно, спокойно. Как будто старший брат учил жизни. — Ну, не завтра, но в ближайшие год надо бы собраться. Пока у Дмитрия ещё всё стоит. Ай, женщина! Я заявлю о домашнем насилии! — Давид рассмеялся, когда Лэйн шлёпнула его по плечу. — Мужа своего бей, а не меня. У меня своя тиранша, и ей точно не понравится, что кто-то, кроме неё, поднимал на меня руку! — Всё у него… нормально. И вообще… Ты, кажется, за ёлкой собирался? — Лэйн отвела взгляд и плотнее прижала руки в груди, надеясь, что ей только кажется, будто щёки пылают от смущения. — Собирался. И соберусь, и пойду. Одна нога здесь — другая там. А ты пока закончи крабовый салат и отбей мясо, потом его надо будет… — Ты же «одна нога здесь — другая там»? — Ты… — Давид тяжело вздохнул, давая понять, что Лэйн опять не уловила тонкую, понятную только на территории России отсылку. — Минутка погружения в русскую культуру. Анекдот! — Так, всё, иди за ёлкой. — Слушать русские анекдоты в исполнении не слишком русского Давида Лэйн точно не собиралась, как и получить в процессе рассказа того самого анекдота ещё с десяток указаний, что она должна сделать. Поэтому, вцепившись в его плечи, начала выталкивать из комнаты, стараясь не обращать внимания на довольный смех. Когда дверь за Давидом закрылась, за окном уже стремительно темнело. Как и где он собрался в этот час найти ёлку, для Лэйн оставалось загадкой. В такой час единственное место, где можно было застать людей, — очереди в супермаркете на кассе. Пару раз Лэйн стояла в таких, слушая тихие разговоры и громкие скандалы из-за взятой с полки последней банки с зелёным горошком. И едва ли среди мясных нарезок и бутылок шампанского по скидке можно найти настоящую ёлку. Но ведь это Давид — феномен, который Лэйн пыталась объяснить самой себе последние месяцы, но никак не находила объяснения. Казалось, что без него время будет тянуться медленно. Готовка — не самая сильная её сторона, и всем блюдам Лэйн предпочитала самые простые. Но сейчас приходилось исполнять волю Давида, заканчивая за ним салат и отбивая мясо, заодно мысленно умоляя стол не развалиться под осторожными, но всё-таки сильными ударами металлическим молоточком. Стук в дверь застал её, когда салат уже был убран в холодильник, мясо стояло в духовке под плотной шапкой из сыра и майонеза, а сама Лэйн была где-то между почти устойчивым стулом и почти свободным падением в попытке приклеить на угол шкафа мишуру, не переставляя стул. Стоило дать Давиду ключ. Вроде бы и дала? Оставив край мишуры безвольно свисать со шкафа, Лэйн поспешила двери. Если Давид всё-таки нашёл ёлку, то им ещё нужно понять, куда её поставить, и успеть нарядить хотя бы до боя курантов. А если нет, то… Почему-то в талантах Давида Лэйн совершенно не сомневалась: или действительно нашёл того самого единственного продавца на рынке с той самой последней ёлкой, или успел скататься в лес и спилить там достойное дерево. — Как прошли переговоры с… зайчиком? — последнее слово Лэйн произнесла с запинкой, едва слышно, потому что взгляд наткнулся не на Давида, притащившего ёлку. — Я думала, ты будешь отмечать с сестрой. — Поменялись планы. Ждала кого-то другого? — Лэйн готова поклясться, что всего на мгновение в голосе Дмитрия зазвучала ревность. Такая яркая, горькая, искренняя. Она обернулась в квартиру, будто ища поддержки у стен и пола. В мыслях царила настойчивая тишина: ни радости, что он пришёл, ни страха, что с минуты на минуту мог вернуться Давид. Тихое и немного пугающее ничего. Не хотелось думать, что успела перегореть с лета, что впечатлений и нового за несколько месяцев оказалось так много, что для чувств к Дмитрию не осталось места, или что хотела не Дмитрия, — не отношений с ним, а короткой лёгкой победы. — Давид ушёл за ёлкой, — негромко ответила Лэйн, поняв, что дольше молчать нельзя. Тяжёлый, прожигающий взгляд Дмитрия она ощущала всем телом. — Он теперь живёт у меня, и… — Давно? — Пару часов. — Рассказывай. — Дмитрий отточенным движением сложил руки на груди и свёл брови к переносице. — Ага, — Лэйн кивнула почти бездумно, сделала шаг назад и захлопнула дверь перед его носом, и, кажется, сердце забилось только сейчас, а вместе с его оглушающим стуком в голову шумным потоком вернулись мысли. Хотелось увидеть лицо Дмитрия в момент, когда дверь закрылась, и также сильно хотелось выскочить к нему, обнять, попытаться убедить, что она подобрала неправильные слова, а он всё неправильно понял. Интересно, что же он подумал? Что всего подозрения были не безосновательными, и между ней и Давидом, на самом деле, что-то есть? Лэйн выбежала на площадку перед квартирой спустя всего минуту, на ходу запахивая тёплое пальто. Дмитрия не пришлось искать, — он спустился на один лестничный пролёт и, открыв окно, курил. — Здесь нельзя курить, — тихо упрекнула Лэйн, спускаясь к нему. Взгляд всего на несколько секунд метнулся к телефону, — написать и отправить Давиду короткое сообщение. — Объясниться не хочешь? — А ты выслушаешь? — она, потеснив его, встала рядом, всмотрелась в ночной двор. Кто-то из сознательных соседей украсил детскую площадку: на выцветших металлических перекладинах и старых качелях в свете уличных фонарей поблёскивала дешёвая мишура, пластиковые ёлочные игрушки глухо постукивали о полуразрушенный кирпичный замок в центре двора. Из окна в подъёзд тянуло холодным зимним ветром, запахом сгоревших салютов и почему-то шампанским. Лэйн осторожно прижалась плечом к плечу Дмитрия. — Выслушаю. Голос Дмитрия звучал холоднее морозного ветра, отдавался во всём теле гулом и замирал мурашками на плечах. Лэйн зябко поёжилась и едва заметно вздрогнула, когда на плечи опустилась тяжёлая рука. Даже сквозь два слоя верхней одежды от его тела ощущалось тепло, согревающее и дарящее ощущение мимолётного покоя. Совсем не так она представляла себе этот день, совсем не так хотела признаться, но интуиция подсказывала, что дольше ждать нельзя. Странная новогодняя традиция — пытаться оставить в прошлом году всё, что не нравится. Людям кажется, что, если войти в год без другого человека, то он больше не появится в жизни. Значит, сработает и наоборот. — Я тебя люблю, — на выдохе, почти скороговоркой произнесла Лэйн, рассматривая незакреплённый конец мишуры, который трепал ветер. — Но мне надоели эти догонялки. Моложе я тебя не сделаю, и сама старше не стану. Если хочешь чего-то серьёзного, начни уже действовать сам. — Я думал, всем девушкам нравятся красивые истории любви и душевные страдания их возлюблённых. Лэйн поджала губы. От проскользнувшей в голосе Дмитрия усмешки стало горько и больно. Это он трепал ей нервы, — бросил её летом, не мог решиться на разговор, избегал, — а теперь, когда она сама призналась, сама сделала первый шаг навстречу, слишком значимый и серьёзный шаг, он только смеялся в ответ. В груди клубилась злость — на него, на глупые стереотипы о девушках с филологического факультета, на весь мир, который то давал ей всё, о чём она мечтала, то тут же отнимал, вырывая вместе с тем те крохи веры в лучшее, что у неё ещё были. — Стой. — Дмитрий едва успел схватить её, развернувшуюся и собирающуюся уйти, за локоть. Лампочка, горевшая на этаже Лэйн, несколько раз истерично моргнула и погасла, погружая подъезд в полумрак. В темноте был заметен подсвеченный слабым светом уличных фонарей его силуэт, облачка пара, вырывавшиеся изо рта, и крепкая хватка сильных пальцев на её руке. — Отпусти. Мне больно. — А мне? — Пальцы Дмитрия с ощутимо впились в руку, сжали до синяков, и Лэйн зашипела в ответ, пытаясь вырваться. — Пустила к себе домой другого мужчину, закрыла перед моим носом дверь. Скажешь, что между вами ничего нет? Что он «просто друг»? — Он просто друг, — повторила слово в слово Лэйн и, дёрнувшись, когда Дмитрий рывком притянул её к себе, процедила сквозь зубы: — Но он намного ближе тебя. И с ним гораздо спокойнее. Потому что он тут, рядом. Готовит мне салаты, слушает, как прошёл мой день, помогает и поддерживает, а не бегает от меня так, будто я заразная. — Ему ты тоже в любви признаёшься? — Лицо Дмитрия было так близко, что Лэйн чувствовала тепло его дыхания на своей коже. — Нет. — Она переводила внимательный, злой взгляд с одного его глаза на другой, будто пыталась заглянуть за них, пробраться в голову, в душу, в сердце и рассмотреть то, чего одновременно желала и страшилась. И снова эта тишина в мыслях, только теперь не уставшая и замершая, а выжидающая, как перед бурей, когда всё внутри обернулось инстинктами, реагировало на каждое движение, на каждый взгляд и даже мимолётный звук. — Но если тебя это подтолкнёт хоть к чему-то… — Лэйн шумно глубоко вздохнула, набирая в лёгкие побольше воздуха. Дмитрий успел понять всего за секунду: на весь подъезд прокатился громкий крик так и не сказанного «Давид, я люблю тебя» и тут же погас, когда Дмитрий зажал ладонью рот Лэйн. Почти минуту они играли в тяжёлые гляделки, — он, зажимающий ей рот и крепко держащий за локоть, и она, готовая взглядом убить его на месте. Долгие дни напряжённого ожидания, разговоров и прикосновений на грани, не нашедшие разрядки в коротких поцелуях, взорвались сейчас почти неконтролируемой злостью. Лэйн рассматривала лицо напротив, не узнавая в этом мужчине Дмитрия. Тот, кого он старательно показывал ей весь учебный год, был выдержанным, спокойным и рациональным; этот — резко развернул спиной к окну и толкнул к нему так, что она впечаталась поясницей в деревянный подоконник. На мгновение мелькнула мысль — он будет жалеть об этом, — а после её стёрли настойчивые губы Дмитрия её губах и требовательные ладони, забравшиеся под полы не застёгнутого пальто. На лестничной клетке пахло жжённым порохом и морозом с улицы, классическим лосьоном после бритья и деревом. Но Лэйн отчётливо слышала только аромат кожи Дмитрия — терпкий, немного тяжёлый, окутывающий и не дающий глубоко вздохнуть. Губы от грубых глубоких поцелуев припухли и болезненно ныли, но она упорно тянулась за ещё одним. Сильные пальцы задрали мягкий свитер, сбили аккуратный мягкий лиф и грубо мяли грудь, срывая с губ Лэйн тихие короткие вздохи. В бедро упирался тяжёлый напряжённый член, и от этого ощущения, — казалось, почти забытого за месяцы, что они пытались разобраться с собой и с «ними», — все мысли вышибало из головы. Было совершенно неважно, что в любой момент могла открыться одна из соседских дверей, и бдительная бабуля отчитала бы их, уже взрослых, за совершенно подростковое поведение. Неважно, если Дмитрий продолжит также вжимать её в старенький подоконник между этажами, если продолжит также настойчиво целовать, оставляя на коже красноватые следы губ и зубов, если его пальцы будут и дальше требовательно и настойчиво сжимать чувствительные, набухшие от холода и возбуждения соски. — До квартиры десять шагов дойти религия не позволила? Или я пропустил запись на семинар по половому воспитанию? Лэйн вздрогнула, попыталась отпрыгнуть, и только сильные руки Дмитрия не дали ей вывалиться в открытое окно. Ошалелым испуганным взглядом она нашла Давида, стоящего на несколько ступенек ниже лестничной площадки. Он принёс с собой свежий запах еловых иголок и тонкий аромат сигарет. Лэйн коротко нахмурилась, — он ведь не курил раньше, да? Дмитрий рывком стянул вниз задранный свитер, прижал Лэйн к себе, пряча её от чужого взгляда. О тёмное жадное пламя в его глазах можно было обжечься почти физически. Лэйн съёжилась, вцепилась в пальто на груди Дмитрия, прячась за ним от всего мира, — от приближающегося Нового года, от собственных размышлений и от довольно-насмешливого взгляда Давида. — Мне пойти ещё погулять, или вы закончите здесь и подниметесь в квартиру? Дмитрий дёрнулся в его сторону, и Лэйн сильнее стиснулась пальцами грубую ткань его чёрного пальто. Сердце гулко стучало в горле, грудь болезненно пульсировала, требуя к себе внимания, и вместе с тем разум твердил, что стоит быть благодарной Давиду, — он появился вовремя, не дав совершить глупость. Они ведь не школьники в тёплой Америке! Одному чёрту известно, чем мог бы закончиться спонтанный секс на лестничной клетке в мороз. — Давид… — Голос Дмитрия рычащим рокотом прокатился по подъезду и затих, заглушённый ладонью Лэйн. Она зажимала ему рот так же, как он несколько минут назад ей. — Мы договорим, и я поднимусь, — пообещала она охрипшим от холодного воздуха голосом. — Ну… «договорите», — хмыкнул Давид, ещё раз скользнув многозначительным и слишком понимающим взглядом по их лицам. Лэйн проводила глазами его тёмную сильную фигуру и найденную где-то пушистую ёлку, — по лестнице до её этажа, до открывшейся и закрывшейся двери, — и, уткнувшись носом в плечо Дмитрия, тихо рассмеялась, не скрывая проскальзывающих истеричных ноток. Дмитрий накрыл её ладонь своей и отнял её от губ. — Ты туда не вернёшься. — Он говорил негромко, выдыхал слова ей на ухо, продолжая с силой вжимать её в своё тело. — Это моя квартира, — также тихо возразила Лэйн. — До тех пор пока он там, нет. — Дим. — Лэйн подняла голову, сталкиваясь с ним взглядом. — Это мой дом. — А это — взрослый мужчина, который явно пришёл к тебе не детское шампанское пить. Ты хоть понимаешь, о чём он думает? — Понимаю. О том же, о чём и ты минуту назад. Только не со мной. — Всего за несколько секунд, за несколько сказанных слов, взгляд Лэйн изменился: из тёплого, влюблённого и жадного стал холодным, отстранённым, злым. — Ты очень красивый, когда ревнуешь. Но у тебя нет на это никакого права. Букет, пара поцелуев и попытка трахнуть меня на лестничной клетке — это не отношения. Прятаться от меня и игнорировать целый месяц, потому что тебе кажется, будто ты для меня слишком старый, — не любовь. Не я должна за тобой бегать, не мне просить у тебя прощения и что-то объяснять. Даже если — если, Дим! — мы с Давидом сегодня переспим, тебя это не касается. Потому что ты мне — никто. Коллега. Как ты и хотел. Ты сам мне сказал: ты слишком старый для меня. — И ты решила найти помоложе? — Дмитрий стиснул пальцами поясницу Лэйн, и та отозвалась болью, вынудив раздражённо зашипеть. — А что мне делать? — Лэйн упёрлась ладонями в его грудь в попытке отстраниться. — Ты хуже пса на сене. Дмитрий зло усмехнулся, сосредоточенно рассматривая её лицо. — Даже сейчас остаёшься верной своим литературным отсылкам, да? Может, мне и признание тебе в стихах написать? — Ты даже с прозой не справляешься. Либо отпусти, либо… — Что? — Дмитрий сделал шаг вперёд, оттесняя Лэйн к подоконнику. — Позовёшь на помощь Давида? Рыцарь в сияющих доспехах. Прибежит и спасёт от такого урода, как я, верно? Или позвонишь Малеку? У вас же такие частые и плодотворные встре… Места, чтобы размахнуться, не было, но пощёчина всё равно получилась звонкой. Внутренняя сторона ладони горела от яркой боли. Отчётливый след остался на небритой щеке, но Дмитрий хотя бы замолчал. Каждое сказанное им слово отзывалось в груди Лэйн звонкой обидой. Ни разу она не давала повода в себе сомневаться, ни разу сама не прогоняла его, если был хоть шанс, хоть один намёк на то, что ему не плевать. Она вздрогнула, почувствовав, как Дмитрий повернул голову, как прижался губами к горячей коже ладони, целуя. Не заметила, что так и не убрала руку, а сейчас просто не могла отдёрнуть. — Мне страшно, — после долгой паузы произнёс Дмитрий, и его голос звучал приглушённо из-за ладони, к которой он продолжал прижиматься губами. Он шагнул ещё ближе, снова вжимая в поясницей в подоконник, и уронил голову ей на плечо, стискивая в объятиях. — Я боюсь, что ничего не смогут тебе дать, что буду не нужен тебе. Боюсь, что просто выдумал это всё, — всё, что между нами, — и боюсь лишить тебя хорошего будущего и нормальной семьи. Что может дать бывший военный молодой девушке, у которой вся жизнь впереди? — Он глухо горько усмехнулся. — Любой на моём месте давно предложил бы тебе встречаться. И я вижу, что они есть. Другие. Те, кто просто ждёт, когда ты обратишь на них внимание. Давид, Малек… Это те, о ком я знаю. Лэйн скользнула ладонью по горячей щеке вверх, к виску и зарылась пальцами в короткие жёсткие волосы, откинув голову назад и выдохнув облачко пара. От надломленности в чужом голосе по плечам бежали неприятные мурашки. Говорил ли Дмитрий хоть с кем-то так же откровенно, как с ней? И рассказал бы ей, не случись этого странного вечера? — Я уже не маленькая, Дим. Могу сама решать, с кем и как мне быть. Если я хочу быть с тобой, значит, я уверена в тебе. Но… Мне не нравится то, что сейчас между нами. Не нравится, что за почти полгода ты не сделал ни одного шага навстречу. Не нравится, что ты думаешь только о себе и своих страхах. Когда мне нужен человек, кто-то, кто поддержит, рядом всегда кто угодно, но только не ты. Знаешь… Это выматывает. Постоянно думать о тебе, волноваться, переживать, искать в себе изъяны. Я — не лучший человек в мире. Но я точно не заслужила такого отношения. Со мной сложно. Сложно сейчас и будет сложно в отношениях. А ты делаешь всё только хуже, тяжелее, сложнее для нас обоих. — Лэйн отклонилась назад, обхватила лицо Дмитрия ладонями, поднимая его голову и вынуждая посмотреть себе в глаза. — Сегодня мы поставим точку. — Предлагаешь расстаться с концами? — Предлагаю уже решить хоть что-то. Дмитрий медленно кивнул. Холодные ладони Лэйн на его горячем лице приносили иллюзию спокойствия. Она здесь, рядом, в его руках, всё также любит, всё также хочет — хочет его, а не кого-то другого, и не боится говорить об этом открыто и прямо. Тогда почему так сложно сказать в ответ три самых банальных в мире слова? Она ведь заслужила правды, заслужила спокойствия и понимания, простых и понятных отношений со свиданиями, вечерами вместе и скорой свадьбой, потому что каждый день без неё — пытка. И всё равно, даже зная всё это, даже сказав ей о том, что с сестрой обсуждать было неловко, не удавалось больше выдавить из себя ни слова. Может, она права, и он, и правда, слабак. Пугала не собственная слабость, а то, что она проявлялась только с ней. Все худшие черты характера — от неуместной нерешительности до жгучей ревности поднимали свои уродливые головы только рядом с Лэйн. — Я пойду. — Она отняла ладони от лица, подалась в сторону, желая вырваться из капкана его рук. — Отпусти. — Останься. — Дмитрий слепо ткнулся носом в её волосы, пахнущие травяным шампунем и уличным холодом. — Останься со мной. — Опять на пару недель? — Лэйн изучала взглядом выцветшую зелёную краску на стене подъезда, не в силах заставить себя смотреть на Дмитрия. — Навсегда. Пока сама не захочешь уйти. Лэйн судорожно вздохнула, обняла себя руками за плечи и зябко поёжилась. Сбитый лиф раздражающе тёр кожу, пальцы покраснели и дрожали от холода, а горло стискивали рыдания. За полчаса от скандала до поцелуев и обратно. Как же надоело. Надоело теряться в догадках, ждать чужого решения. Она остро хотела быть не собой и не здесь, а где-нибудь далеко, так далеко, что не нашёл бы даже Дмитрия, так далеко, что пришлось бы научиться быть сильной и не бояться кого-то ранить или задеть. И не забирать с собой никого в это пугающее и манящее «далеко». Никого из этой странной жизни, которой с неё хватит. Хотя бы на сегодня хватит душевных терзаний и неопределённости. — Я хочу домой, — пробормотала Лэйн, понимая, что это «домой» совсем не о квартире, где Давид украшал ёлку, и даже не о доме в Америке, где остались её родители. Это «домой» совсем о другом. — Пойдём. — Дмитрий коснулся губами её виска, и в этом коротком жесте было много одновременно нежности и вины, попытки извиниться за то, что наговорил, и обещаний тепла. Лэйн кивнула, позволила ему поправить на себе свитер и застегнуть пуговицы на пальто и послушно вложила руку в широкую горячую ладонь. Скандал и внезапная вспышка злости забрали все силы. Сказанное Дмитрием «навсегда» повисло в морозном декабрьском воздухе и слышалось в хрусте снега под ногами. Несколько раз она останавливалась, услышав грохот фейерверков, чтобы поднять голову и посмотреть на яркие разноцветные вспышки в небе. В детстве салют пугал: громкий, шумный, людный вечер в центральном парке маленького города, где собирались все жители на День Независимости, чтобы под банку пива посмотреть на взрывы в небе. Сейчас фейерверк выглядел завораживающим, как предвестник нового этапа жизни, как обещание перемен. Квартира Дмитрия встретила запахом горячего ужина и тишиной. На вопрос — Где Анна? — он лишь пожал плечами и сказал, что ушла по своим делам. Всего на мгновение, почти неуловимое, в голосе дрогнула грусть. Наверное, Дмитрий действительно хотел встретить Новый год в компании сестры, забыв прошлые обиды и положив начало семейной традиции. Наверное, поэтому пришёл и поэтому был таким нервным. Но Лэйн откровенно плевать: она не обязана выслушивать чужое недовольство, только потому что попала под горячую руку, а Дмитрию давно не пятнадцать, чтобы срывать злость на окружающих. И всё-таки хотелось его понять, хотелось поверить, что его эмоции — проявленное доверие, что не с каждым человеком он позволял себе быть настолько открытым. — Что ты делаешь? — Лэйн отвлеклась от мыслей, когда холодной кожи на боках коснулись горячие твёрдые пальцы. — На что это похоже? — Дмитрий настойчиво потянул вверх край свитера, и Лэйн покорно подняла руки, не мешая снять его с себя. — На странное домогательство, — честно призналась она. — Всего лишь собираюсь отправить тебя в ванную, чтобы ты приняла душ и согрелась. — Я могу раздеться сама, — напомнила она, когда пальцы Дмитрия завозились с пуговицей на её джинсах. Он только хмыкнул в ответ и, раздев Лэйн до белья, поднял на руки. Мешать странной попытке извиниться Лэйн не собиралась: слишком приятно было прижаться плечом и бедром к его телу, приятно чувствовать сильные руки под спиной и коленями. Немного кольнуло обидой, когда он поставил её на пол в ванной, показал, где висят чистые полотенца и ушёл, лишь мазнув взгляд по полуобнажённой фигуре. Совсем немного хотелось, чтобы остался, принял горячий душ вместе с ней. Но, наверное, так лучше, — им обоим нужна пауза. Очередная идиотская пауза, грозившая затянуться месяцами молчания. — Тебе звонили. — Дмитрий мазнул взглядом по вошедшей в гостиную Лэйн: его синяя майка висела на ней мешком, худые руки в широких коротких рукавах казались ещё тоньше, чёрные спортивные штаны пришлось несколько раз подвернуть. Домашняя, уютная и немного нелепая. Вместе с привычной одеждой спал и флёр отстранённой холодности и закрытости. В каждом движении сквозила неловкость, лёгкое смущение и накопленная за год усталость. — Кто? — Лэйн села на диван, подобрала ноги, прижав колени к груди, и нахохлилась, как замёрзший воробей. — Не знаю. Не имею привычки заглядывать в чужие телефоны. — Он протянул ей смартфон. — Врёшь ведь. — Вру, — легко согласился Дмитрий. У него самого сил на споры не осталось. Или уже желания. Весь странный сумбурный год навалился в последний свой день, придавил тяжестью. С тридцать первым января всегда так: сколько ни планируй последний день года, сколько ни готовься к нему, обязательно свалится что-то, чего не ждёшь, и вместо радостной улыбки бой Курантов встречаешь дёргающимся глазом. Сегодня для нервного тика было достаточно причин: в последний момент отменившая всё Анна, сославшаяся одновременно и на усталость, и на то, что Дмитрий весь вечер будет думать не о ней; выводящая из себя своим поведением Лэйн, то влюблённая и наивная, будто девушка из романтического романа девятнадцатого века, слишком юная для отношений с поломанным военным, то холодная, отстранённая и жёсткая, будто стоящая не на одну, а на сотню ступеней выше самого Дмитрия; некстати объявившийся Давид, который и раньше раздражал, а теперь хотелось разбить его самодовольную рожу, не оставив от уверенной ухмылочки и следа. Дмитрий всегда считал себя человеком спокойным, выдержанным и рациональным. Считал, пока не появилась Лэйн, и не разбила хрупкую иллюзию. Ни солдаты, которыми он командовал, ни дети, которых учил, ни родители этих детей, с которыми ездил на соревнования, — никто не мог вывести его из себя так, как это делала одна бывшая библиотекарша. Легко, почти играючи, одними лишь словами, взглядами и прикосновениями она рушила железный занавес его спокойствия и добиралась до самой сути, видеть которую Дмитрий не хотел и сам, не то что показывать другим. С тем же мастерством, с каким она довела его до неконтролируемой вспышки злости всего час назад, сейчас она успокаивала одним только своим присутствием. Сидела в полуметре, зябко поджимала маленькие аккуратные пальцы на ногах и сосредоточенно с кем-то переписывалась. С кем-то — ха! Он отлично знал, что с Давидом. Когда телефон завибрировал на полу, первым порывом было наступить на него и хотя бы на сутки лишить себя повода для беспокойства. Он придумал бы отличную сказку о том, что наступил случайно, на следующий день купил бы в ближайшем магазине другой телефон, не думая о том, сколько придётся вытащить из отложенных на чёрный день денег. Всё было так легко, что казалось почти смешным то, что в итоге он сдержался. Сдержался только потому, что хотел доверять Лэйн. И себе. Рядом с ней всю выдержку приходилось отстраивать заново, заново учиться тому, что, казалось, давно стало основой его личности. Если не сдержать себя в такой мелочи, то что будет дальше? Наверняка Донован будет отправлять Лэйн на конкурсы и олимпиады, требовать выходов в театры с классом, и помогать ей будут родители, среди которых обязательно найдутся одинокие отцы, желающие закрутить короткий роман с красивой учительницей своего сына или дочери. Думать о том, что Лэйн будет сидеть в тёмном зале театра рядом с одним из таких престарелых ловеласов, было в разы тяжелее, чем думать о том, что у неё, возможно, просто появился близкий друг. Близкий друг-мужчина. — Я слышу, как у тебя голова закипает, — негромко произнесла Лэйн, откладывая телефон. — Если хочешь поругаться, оставь это на завтра. На сегодня с меня достаточно. — Так заметно? — Дмитрий нервно дёрнул уголком губ. Должна была получиться улыбка. Должна, но не получилась. — Для других, может, и нет. Для меня — да. — Лэйн отвела взгляд в сторону, будто на полу происходило что-то очень важное и интересное. — Я переночую у тебя? — Что? Лэйн поджала губы, сдерживая улыбку. Глупо радоваться тому, что главным словом их недо-отношений стало слово «что». Но вопреки всему ей нравилось ставить Дмитрия в тупик, нравилось, как он на несколько секунд терял маску собранного и уверенного в себе «старшего», становясь тем собой, кого Лэйн встретила летом. Может быть, так не него влиял город. Может, в летнем лагере Дмитрий чувствовал меньше ответственности и поэтому позволял себе больше. У Лэйн не было ответов, но было огромное желание содрать прилипшую к лицу маску контролирующего всё человека. Дмитрию она, конечно, очень подходила, но не в отношениях, не там, где Лэйн хотела видеть его настоящим. Несколько месяцев ушло на то, чтобы понять простой факт, — летом им было хорошо вместе, потому что летом они не прятались друг от друга, не пытались казаться лучше, чем есть, и доверяли друг другу в той степени, когда в эмоциях, желаниях и порывах нет ничего стыдного. — У Одри что-то случилось. Давид уехал к ней. Один комплект ключей у него, второй — в закрытой квартире. — Лэйн объясняла медленно, терпеливо, сама привыкая к мысли, что оказалась отрезана от своего маленького уютного мира. Люди вносили сумбур в её жизнь. Все. Без исключения. И она всё никак не могла понять, нравилось ли ей это. Чужая спонтанность выглядела соблазнительной, чужие порывы — глупыми. В чём-то Лэйн нравились люди вокруг неё: хотелось бы такой же неожиданной, как Давид, такой же красивой и соблазнительной, как Одри, верной своим странным ценностям, как Ян и Каин, и уверенной в своих поступках, как Дмитрий. И к каждому такому «хочу» добавлялось своё «но». Тяжело смотреть на мир и людей, зная, что нет только положительных и только отрицательных героев. Тяжело злиться и прощать, когда знаешь, что у каждого свои мотивы и своя история. Мир вообще был ужасно сложным местом, — переплетением сказок, запутанностью романтических романов, жестокостью реализма и абсурдом современной прозы. Но в книгах хотя бы есть финал, который всё объяснит. В реальной жизни ни смерть рассказчика, ни смерть главного героя не была финалом, как не было началом истории рождение. От тоскливых размышлений разболелась голова. Лэйн придвинулась ближе, прижалась плечом к плечу Дмитрия и кивком указала на телевизор. Сейчас же Новый год, незачем сидеть в тишине. Он послушно включил. На одном из каналов шёл старый фильм: молодая Людмила Гурченко пела про пять минут, новогодние декорации на экране отражались в окне и стеклянных шарах на стоящей в углу ёлке, будто выходя из выдуманного в реальный мир и наполняя его запахом шампанского и мандаринов, треском хлопушек и топотом танцующих ног. Лэйн стоически продержалась ещё полчаса, пока глаза сами собой не закрылись. На плече Дмитрия было удобно, — тепло и спокойно, а нырнувшая под спину и теперь обнимавшая за талию крепкая рука пробралась в сон, наполнив его светлыми обещаниями грядущего года. — С Новым годом, Лэйн, — шёпотом произнёс Дмитрий и коснулся губами её макушки.