Глава 4. Декабрь

Чем шире улыбался Давид, тем мрачнее становилась Лэйн. Нужно было выбрать кого угодно, но только не его. Сейчас, вслушиваясь в шелест страниц, Лэйн была готова провалиться под землю. Или бежать, путаясь в полах длинного кардигана, на второй этаж, вымаливать прощение у Одри. — Это гениально, — наконец, произнёс он, захлопывая тетрадь. — Это неправильно! — щёки снова горели от смущения. — Но ты не можешь отрицать талант, — поддел её Давид. — И текст, и рисунки очень хороши. Не могу судить, насколько всё близко к жизни. Но надеюсь, что автор точно уловил суть. Мне особенно нравится… Сейчас, подожди… — Давид пролистал тетрадь, упёрся кончиком пальца в строчку и с выражением начал читать: — Дмитрий прыгнул за ней в воду. Сама мысль, что он может лишиться единственного ключа к разгадке книги… Нет, лишиться криптографа, которая раздражала настолько сильно, насколько пробуждала желание… — Хватит! — Лэйн метнула на Давида, улыбавшегося во весь рот, злой взгляд. — Я отлично знаю, что там написано. Едва почувствовав себя лучше после неожиданно случившейся простуды, Лэйн вытащила из верхнего ящика учительского стола толстую заполненную тетрадь и, будто пряча самый стыдный свой секрет, убрала её на дно сумки. Она отлёживалась там неделю, дожидаясь своего часа, пока не стала настоящим неподъёмным грузом. От своей работы Лэйн ждала почти чего угодно: истерик учеников из-за оценок или приближающихся экзаменов, звонков и сообщений родителей почти что в ночи, разборок с Донован из-за поставленной оценки, объяснительных, почему весь класс сбежал с урока. Но точно не того, что содержала в себе пухлая тетрадь. Лэйн выделила под её изучение вечер субботы. Заварила ромашковый чай в надежде, что он поможет справиться с любыми эмоциями, села к окну и включила торшер, подставляя исписанные листы под слабый свет жёлтой лампочки. С каждой прочитанной строчкой всё сильнее хотелось сжаться, сбежать, спрятаться, а лучше — исчезнуть из этой жизни. Короткие рассказы и зарисовки вперемешку с рисунками и набросками. Некоторые имена Лэйн знала, некоторые приходилось искать в Интернете. Но внутренне сжиматься заставили не фантазии подростка о героях сериалов и игр, а десяток исписанных страниц, на которых то и дело мелькало её имя и имя преподавателя физкультуры. Трогательные заметки, написанные порой двумя разными почерками (видимо, владелица тетради показывала своё творчество кому-то из подруг, и Лэйн была готова поклясться, что точно знает, кому именно), украшали поля, очерченные красным. Хуже было то, что заключалось между полями тетради. — Это называется фанфики, — подсказал Давид. — Я знаю, как это называется, — огрызнулась в ответ Лэйн. — Я… читала. Изучила вопрос. Фанатское творчество никогда не было для неё табуированной темой: арты по сериалам, фильмам, играм и книгам — та часть культуры, которая Лэйн нравилась. Ими пестрили даже новостные каналы, что уж говорить о развлекательных. И о том, что творчество не может быть только изобразительным, Лэйн догадывалась. Но оказалась не готова стать частью чужой фантазии. — Ну ты хотя бы подсмотрела для себя пару идей? — беззлобно спросил Давид, пролистывая тетрадь и бросая на Лэйн выразительные взгляды. — Ты бы лучше с таким интересом за Одри следил, — процедила она сквозь зубы. Короткая вспышка злости сошла так же быстро, как появилась. Лэйн закусила изнутри щёку и, плотнее завернувшись в кардиган, отвернулась к окну. Из отражения на неё смотрела та правда, от которой Лэйн старательно сбегала последние три месяца, — ей нельзя заводить близкие знакомства, никогда и ни с кем нельзя дружить или сближаться, потому что всегда будет заканчиваться так. Тихая, закрытая, почти робкая, — Лэйн знала, какой могла казаться в первые месяцы общения, знала, что все её поступки считывают как осторожность в знакомстве. Так оно и было: так Лэйн привыкала к человеку и сама давала время понять, что она не такая очаровательная и милая, какой её хотели видеть. Своими отстранённостью и закрытостью пыталась докричаться: бегите, я причиню боль, я не смогу остановить себя в нужный момент, и всё рухнет! Отражение Давида в оконном стекле болезненно дёрнуло уголком губ. Он сильный — отличный педагог, прекрасный друг и очень хороший человек, такой настоящий, живой, открытый, старательно оберегающий других от своих личных демонов. Но даже сквозь его броню можно пробиться. Умение сказать что-то острое и неприятное должно помогать в работе педагога, — хотя бы так осаживать совсем потерявших ориентиры учеников, — но с ними не получалось. Зато отлично выходило с теми, кто искренне пытался помочь и сблизиться. Короткое «прости» застыло на кончике языка. Неприятное волнение в груди мешало сказать. Извиняться не сложно, это ведь просто слово, и Лэйн могла бы произнести его без акцента на двух языках. Но и за «прости», и за более длинным «apologize» должно стоять искреннее раскаяние, и именно с этим были проблемы. Лэйн не хотела обидеть, но и извиняться за то, какая она, не хотела. Двадцать шесть лет уживалась с собой, со своим характером и натурой, не подстраиваясь и не пытаясь стать лучше для кого-то. Те редкие попытки, что она всё-таки предпринимала, лишь подтверждали убеждение: она не изменится, только спрячется за маску, которая ей не подходит, которая с первых минут будет ощущаться тяжёлым грузом и однажды спадёт. — Тебе не… Лэйн обернулась, готовая к ответному удару. В том, что Давиду хватит и сообразительности, и ядовитости она не сомневалась. Остроумие всегда идёт рука об руку с умением ударить побольнее. Но Давида прервала ворвавшаяся в кабинет молодая преподавательница начальных классов. Вздрогнув от шума, с которым влетела коллега, Лэйн не сразу задумалась о причинах, заставивших бы девушку, с которой она едва знакома, подняться со второго этажа на четвёртый. — Там твои практиканты! — выпалила учительница, имя которой Лэйн никак не могла вспомнить. Круглые щёки раскраснелись, на высоком лбу выступили капельки пота, огромные голубые глаза бегали от Лэйн к Давиду и обратно. Собирала сплетни? Уже завтра все будут обсуждать, как новенькая училка литературы крутит хвостом сразу перед двумя преподавателями-мужчинами? Перед единственными двумя преподавателями-мужчинами! Но беспокоило не это. Слухи и сплетни — неотъемлемая часть любого коллектива, Лэйн знала, что однажды просто смирится, если не уже. Неприятно, но не более. Намного сильнее беспокоило, что случилось с Яном и Каином и почему это «что» загнало едва знакомую девушку в её кабинет. — Екатерина Дмитриевна, можете нормально… — Они дерутся за школой! — Неясно, чего в голосе Екатерины Дмитриевны (Лэйн мысленно поблагодарила Давида, сама едва ли вспомнила бы имя коллеги со второго этажа) было больше: испуга, удивления или отчаянной радости, что что-то происходит и виноват в этом не её класс. Надо будет потом купить ей банку кофе, — отстранённо думала Лэйн, бегом спускаясь следом за Давидом. Тот отреагировал первым, сорвавшись с места, будто профессиональный бегун на старте марафона. Лэйн, путаясь в подоле кардигана, спешила следом. Накинуть куртку или хотя бы взять её с собой просто не пришло в голову. Она выскочила на улицу, и нога в балетке утонула в свежем снегу, стоило только спуститься с расчищенной лестницы, ведшей к главному входу в школу. Не было необходимости спрашивать, где всё случилось: цепочка детей была лучшим ориентиром. Лэйн только взглядом по ним скользнула, отмечая, что все в шапках и шарфах, значит, беспокоиться не о чем. Малышня, у которой закончились уроки, то ли гуляла на продлёнке, то ли осталась поиграть в снежки первым выпавшим мокрым снегом. Мороз кусал кожу, джинсы и колготки моментально промокли, и несколько раз Лэйн благодарно смотрела на Давида, хватавшего её за руку и вытаскивавшего из слишком глубоко сугроба. Если бы не он, на футбольное поле, где всего несколько месяцев назад Лэйн впервые увидела своих будущих подопечных, она не добежала бы. Картина, развернувшаяся перед её взглядом, была достойна кисти живописца: компания незнакомых парней дралась с несколькими учениками десятого «Б» во главе с Яном и Каином, а вокруг них, будто образовав живой ринг, стоял остальной класс, который двадцать минут назад Лэйн со спокойной совестью отпустила на медкомиссию в поликлинику в двух дворах от школы. Отчётливо слышались подбадривающие крики, среди которых не было ни одной просьбы остановиться. — Стой здесь, я… Лэйн схватила Давида за локоть. От стены из учеников её отделяли всего три шага, но никто не обращал внимания на подошедших учителей. — Я сама, — выдохнула она облачко пара и, плотнее закутавшись в кардиган, прошла сквозь толпу учеников. Кто-то из ребят крикнул «шухер!», послышалось приглушённое «пиздец» и громкий звук рвущейся куртки, — это Ян схватил одного из незнакомых подростков за грудки. На красивом лице дрожала яростная хищная улыбка, глаза горели пугающим злым огнём. Мог ли он сейчас убить этого подростка? Наверняка нет. Но в пылу драки парень мог удариться головой, и тогда… Лэйн шагнула в драку. Дрожащие от холода покрасневшие ладони с непривычной силой впились в запястье Яна и без труда убрали его руку от куртки подростка. Несколько пар глаз ошалело и всё ещё немного бешено уставились на Лэйн — единственное красное пятно в белом снеге и чёрных прогалинах зимних курток. Первым со взглядом Лэйн встретился Каин: он смотрел прямо, жёстко и поджимал разбитую побелевшую губу. На его чёрное пальто налип снег, костяшки покраснели и кровили, но ни в лице, ни в позе Лэйн не видела раскаяния, будто он сделал то, что должен был. — Бежим, — задушено выдохнул один из подростков. — Куда?! — Ян шагнул следом, но в его грудь упёрлась ладонь Лэйн. — Пусть идут. Если понадобится, у нас есть видео, — она мотнула головой в сторону обступивших их одноклассников. — А вы… — она пересчитала дравшихся, — пятеро в кабинет. Живо. Из-за спины раздались недовольные возгласы, в гомоне голосов Лэйн различила — «Они не виноваты!», «Всё правильно сделали» и «Не их наказывать надо, вы чо…». — Все. В кабинет, — отчеканила Лэйн. Волнами накатывало осознание: никогда раньше её голос не звучал так холодно и жёстко, никогда ещё взгляд не был таким цепким и злым, — никогда почти тридцать подростков не слушались её так покорно. Лэйн потряхивало и от осознания собственных силы и власти, и от холода, который отступил на те минуты, что она останавливала драку, а сейчас впился в худое тело с новой силой. Класс медленно потянулся за Каином, — тот шёл впереди, подняв голову и осторожно касаясь языком разбитой губы. Последним, замыкая странную процессию, шёл Ян, чуть прихрамывая. Лэйн заметила, как повисла штанина его чёрных джинсов, которые он носил вместо чёрных брюк. — Ты отлично справилась. — Давид осторожно положил ладонь на её плечо. — Пошли, я уже замёрз. Он хотел сказать что-то ещё, Лэйн легко читала это на его лице, — какие-то слова замерли, но так и не сорвались с языка. Что-то важное? Давид обвёл взглядом футбольное поле: примятый снег, усеянный следами зимних ботинок, вернувшиеся на своё место футбольные ворота без сетки, несколько едва заметных капель крови. Поле опустело, и через несколько часов ничто уже не будет напоминать о случившемся. Всё останется в видео и фотографиях на телефонах школьников, в объяснительных записках, написанных Лэйн, и её личном деле, куда Донован наверняка внесёт замечание. Или сразу уволит? В здании школы, уже подходя к лестнице, Лэйн столкнулась с Донован. Та стояла у перил, скрестив руки на груди, и весь её вид обещал, что Лэйн никогда больше не сможет работать в школе. Ни в одной. На мгновение показалось, будто Донован мысленно перебирает все десять египетских казней, выбирая наиболее подходящую и соответствующую ошибке Лэйн. Ощущение её взгляда исчезло, лишь когда Лэйн закрыла за собой дверь в кабинет. Писатели осуждающе смотрели с выцветших портретов на стенах, часы раздражающе тикали, отчётливо громкие в установившейся тишине. Почти три десятка взглядов Лэйн ощущала на себе, — выжидающие, встревоженные, полные справедливого гнева, они проводили её до учительского стола. Сколько ещё с ней будет эта новая непривычная сила? Сколько она сумеет гордо держать голову ровно, глядя на свой класс так, будто перед ней неразумные котята, разбившие любимую вазу из-за того, что заигрались? Промокшая холодная одежда липла к коже, щёки горели от холода, и пальцы дрожали, всё не в силах согреться в духоте кабинета. Класс молчал, молчала и Лэйн. Подбирала слова, искала верные, но внутренне знала, что они придут сами, едва она начнёт говорить. Короткая вспышка — понять бы, как она появилась, откуда взялись ледяное спокойствие и уверенность. Не было переживаний о том, что сделает с ней Донован, или сколько придётся написать объяснительных. Главное, что никто из детей не пострадал, отделались синяками, ссадинами, порванной штаниной и одной разбитой губой. — Чем на это грозит? — подал голос один из учеников. Лэйн нашла его взглядом. Роман. В классе его звали Ромыч. Ромыч — подросток со чуть смуглой кожей и острыми скулами, один из его родителей явно был местным, от чего по наследству Роме достались и цвет кожи, и хитрые немного раскосые глаза. Сейчас ещё немного угловатый и нескладный, он обязательно вырастет в очень красивого мужчину. Портили Рому щербинка между передними зубами и характер задиры. Он то на первый урок опаздывал, являясь с рассечённой бровью, то пропадал с двух последних, а Лэйн краем уха слышала, что снова «что-то не поделил с пацанами с другого района». И всё-таки Рома всегда брал на себя ответственность, даже когда отвечал на слова кулаками. Несколько раз Лэйн вызывала его к доске, он выходил, набирал полную грудь воздуха и честно признавался, что ничего не сделал. Учителя любили Рому за честность и горестно вздыхали, пророча ему будущее в тюрьме. — Пока не знаю, — честно ответила Лэйн. — Скорее всего, завуч прочитает несколько лекций. Зачинщиков вызовут на разговор к директору. — Отделались малой кровью, — усмехнулся Рома, показывая щербинку между зубов. — А вот практикантам может грозить отчисление. — Лэйн тихо вздохнула и перевела взгляд на Каина и Яна, занявших последнюю парту в первом от окна ряду. — Будете ругать нас, да? — Катя подняла голову, обернулась, окинув класс взглядом. — Мы все виноваты. Всех и ругайте. Лэйн с трудом сдержала смешок: ничто не сплачивает лучше коллективной вины или общего подлого дела. Даже самый недружный класс на контрольных может показать высший пилотаж по списыванию. Но от своих подобного она не ожидала, слишком уж разными были ученики, слишком давно разбились на компании. — Хотела бы, — кивнула Лэйн. — Только смысла не вижу. От моего крика ситуация не изменится. Давайте… Объясните, что произошло. Хотя бы буду понимать, из-за чего началась драка. И снова переглядки, будто ученики решали, кто выдаст версию правдоподобнее, кому из них поверят, даже если ложь будет отчаянной и очевидной. И заговорили хором: фразу начинал один, заканчивал другой, подростки перебивали друг друга, поясняли сказанное, поправляли и даже спорили. Лэйн прижала указательный и средний палец к виску, силясь в гомоне голосов разобрать суть проблемы. Молчали всего трое: всегда тихая Алия, Каин, смотревший в окно, и Ян, улыбавшийся радостно и победно. Из сумбурного рассказа Лэйн сумела понять, что неизвестные ей подростки — ученики другой школы, конфликт с которыми зрел годами: постоянные столкновения на соревнованиях были лишь верхушкой айсберга, ребята не могли поделить то парк между школами, то любимые всеми гаражи, то спортивные площадки. Кто и когда начал эту войну, никто уже не вспомнит. Но ученики другой школы часто приходили чуть ли не всем классом на школьное поле, заняв его, а ребята, которых учила Лэйн, в ответ занимали построенную несколько лет назад волейбольную площадку в одном из дворов. Конфликт казался шуточным только для взрослого, — разве нельзя договориться? составить расписание и жить дружно? Для подростков война за территорию была пугающе настоящей. И сейчас нервничающие из-за скорых полугодовых контрольных и приближающегося выпускного года школьники вспыхнули из-за пары брошенных злых слов. — А ещё они сказали, что все девчонки нашего класса — тупые уродины, — подвёл черту под сумбурным пересказом долгих лет войны Ромыч. Катя посмотрела на него долго, прямо и, стоило Роме встретиться с ней взглядом, вспыхнула, отводя глаза. Лэйн устало подумала, что стоит внести в план ближайшего классного часа рассказ о контрацепции и последствиях ранней подростковой беременности. — Так… Рома, — Лэйн дождалась, когда Ромыч покорно поднимется со своего места. — Сейчас с теми, кто дрался, спускаетесь на первый этаж и идёте в медкабинет. Дожидаешься всех, и спокойно возвращаетесь обратно. После уроков… Что у вас сегодня последнее? — Обществознание с Кристиной Дмитриевной, — буркнул в ответ Рома. В его глазах читалось недовольство, несогласие с будущим наказанием. — После обществознания с теми, кто дрался, подниметесь в наш кабинет. Будем думать, что вам писать в объяснительных на имя директора. — Но я же… — Я не сказала, что вы сами понесёте директору эти объяснительные. Всё, иди, просто иди, — Лэйн махнула рукой в сторону двери, прося Рому вместе с его компанией поскорее скрыться с её глаз, пока она не передумала. — Остальные… — А их, правда, отчислят? Лэйн скользнула взглядом по вытянутой руке Алии. Её привычка сначала говорить, а только потом поднимать руку, — немного дурацкая, порой раздражающая, — сейчас показалась особенно милой. Галсан редко говорила даже на переменах, тихая, закрытая в себе. Сейчас во всей её чуть мрачной миниатюрной фигурке читалось беспокойство: Алия ёрзала на стуле, бросала взгляды на Каина и Яна и без конца поправляла чёрные волосы, то заправляя их за ухо, то убирая оттуда. За кого из братьев переживала? И как далеко успела зайти подростковая симпатия? — Они достаточно взрослые, чтобы самостоятельно решать свои проблемы, Алия. Но, думаю, от практики их отстранят. Если честно, ребята, я впервые сталкиваюсь с таким… Студенты на практике избили учеников другой школы. — Они защищали честь класса! — Лэйн была готова поклясться, что говорил это Рома, но его не было в классе. С первой парты воинственно сверкая очками в грубой оправе смотрел Тимофей: мальчишка из хорошей семьи, отличник и олимпиадник. Сейчас он больше был похож на взъерошенного воробья. — Вступились за нас, как настоящие педагоги. Если надо, мы коллективное письмо напишем, чтобы их… — Чтобы вас забрали у меня, меня уволили, а Рому поставили на учёт в детскую комнату полиции, — закончила за него Лэйн. — Чем тише мы всё решим, тем всем будет лучше. Теперь… Я не прошу вас удалять видео и фотографии, которые вы сделали. Но будет лучше, если этого никто не увидит. Достаточно и того, что драку видела, кажется, вся школа. Может, хотя бы в интернет никто не загрузит. Что делать дальше, Лэйн не знала. Никто не говорил ей, как поступать в подобных ситуациях. Никто даже предположить не мог, что подобные ситуации могут случиться. Но одно она знала точно: наказывать учеников сейчас бессмысленно. Сколько бы ни потратила на объяснение, что драться нельзя, что в мире взрослых это вполне может потянуть на статью, её не услышат. Подростковый мир — чёрно-белый, выкрученный на максимум и до рези в глазах контрастный. Любое наказание будет наказанием за их правду и их справедливость и не принесёт никакого результата, разве что отвернёт от неё учеников, чьё доверие, как Лэйн казалось, она до сих пор не заработала в полной мере. — Вы комиссию пройти успели? — устало спросила она, обводя класс взглядом. — Да там половина кабинетов закрыта была. — А в другой половине только мальчиков смотрели! — Знаете, что просили показать? Я ща… — Хватит, — пришлось повысить голос, чтобы перекрикнуть поднимающийся шум. — Просто посидите тихо. До конца урока осталось десять минут… — А можно в столовку? — громко спросили с последней парты. — Мы тихо! — пообещал голос с другого ряда. Лэйн обернулась на часы. Девять минут до конца урока. Можно было бы отпустить. Наверное, и стоило бы. Отпустить, закрыть дверь и потратить оставшееся время на разговор с Каином и Яном. Две огромные головные боли, которые так ни слова и не сказали. Или позвать Давида. Или Одри. Или Дмитрия. Хоть кого-то, у кого есть педагогический стаж и хотя бы подобие плана. Разом на плечи навалились холод и усталость. Лэйн, упираясь ладонями в стол, поднялась, прошла между рядов к шкафу в конце класса и, сняв с себя кардиган, повесила на вешалку. Всё равно толку от него никакого, мокрая тряпка, от которой лишь холоднее. Надо ещё сменить балетки на зимнюю обувь и спуститься за горячим чаем в учительскую, — мысли текли медленно, отстранённо, будто чужие. Все эмоции остались в быстром беге и попытках не увязнуть в снегу, в переживаниях, накативших после слов «Они дерутся за школой!». Сейчас и в голове, и в груди было спокойно и пусто. Лэйн методично, одна за одной перебирала мысли: все ученики целы, сбитые костяшки — малая кровь, медсестра помажет йодом, и через пару дней будут, как новенькие; нужно будет написать кипу бумаг, попытаться найти слова для Донован и попросить Давида о помощи, сколько бы раз ни пришлось перед ним извиниться; увольнение… Последняя мысль — само слово — никак не хотело улечься в сознании. Это только её проблема, только её недочёт. Но разве заслужила? Это ведь не была поножовщина. — Алия, — Лэйн остановилась у парты, за которой сидели две неразлучные подруги. — Завтра перед уроками подойди ко мне, ладно? Без пятнадцати восемь будет отлично. — Но я не… — Алия, — Лэйн бросила короткий строгий взгляд, удивляясь себе. Когда успела научиться? Когда в ней проснулись все те качества, которые она так долго считала идеальными? Казалось, что никогда ей не стать той самой образцовой советской учительницей, а сейчас она чувствовала в себе силы посоревноваться в строгости с самой Тамарой Павловной. Алия опустила взгляд в парту. Лэйн краем глаза заметила, как её ладонь накрыла ладонь Кати, и прикусила изнутри щёку. Если бы не брошенные злые слова несколько дней назад, Одри могла бы сейчас также держать её за руку. Молчаливая поддержка иногда намного важнее всех возможных слов. Лэйн впервые чувствовала, как остро ей не хватает людей. Друзей, которым можно пожаловаться, и любимого человека, в чьи объятия можно упасть и просто не думать. Хотя бы на минуту отпустить натянувшееся внутреннее напряжение. — Идите. По одному и тихо, — негромко произнесла Лэйн, возвращаясь за учительский стол, единственное безопасное место сейчас. Класс медленно потянулся к выходу: в каждом их движении, в каждом шепотке Лэйн слышала те же напряжение и переживания, что маячили на задворках сознания и у неё. Случись эта драка где угодно, в какое угодно время, всё было бы в порядке. Да, Лэйн пришлось бы отчитываться перед Донован, но это не затронуло бы весь класс. Не затронуло бы Каина и Яна. Не затронуло саму Лэйн. — Думаешь, нас отчислят? — Ян вытянул ногу, но внимательный взгляд был прикован не к порванным джинсам. — Думаете, — автоматически поправила Лэйн. — Думаете, — терпеливо согласился Ян. — Не знаю. За драки не отчисляют. Но вам не повезло попасть ко мне, а мне не повезло быть самым нелюбимым учителем нашего директора. — Лэйн выдвинула ящик и, смахнув черновики, вытащила со дна пакетики с быстрорастворимым кофе. — Я поищу стаканы. — А отругать? — На лице Яна отразилось искреннее удивление. — Я похожа на человека, который будет вас ругать? — Лэйн разложила перед собой три пакетика с кофе. Её запас на остаток недели. Вечером придётся зайти в магазин и купить ещё. Необходимость постоянно говорить быстро сажала голос, а горло ещё не восстановилось после неожиданной простуды в ноябре. — Вам сильно досталось? — Нас стоило отчитать, мисс Лэйн, — глухо произнёс Каин, не дав брату открыть рот. — Два студента педагогического на одной из первых практик влезают в школьные разборки. Мы действительно могли причинить им вред. — Да, — кивнула Лэйн, соглашаясь с каждым доводом. — Вы, правда, поступили глупо. Вы должны были разнять драку. Попытаться решить конфликт мирно. Лезть с кулаками — подход гопников, а не будущих преподавателей русской словесности. Но я не имею права вас ругать. Я не ваш педагог. Да и разница в возрасте у нас не такая большая, чтобы мне вас отчитывать. Но дело даже не в этом… — Беспокойство требовало выхода, и Лэйн схватила чашку, будто спасаясь от чего-то, сразу начав вертеть её в руках. — Дело в том, что я сама была готова ударить этих подростков. Педагогическая этика… Всё, что вы видите, всё, чему вас учат… Это правильно, так и надо. Надо уметь быть над ситуацией. Не занимать ничью сторону. Педагог должен быть по определению выше глупых школьных разборок, выше детей, которых учит. Но правда в том, что… Я хотела их ударить. Мне было наплевать, кто первым начал драку. Они посмели тронуть моих детей. Моих. Детей. Посмели поднять на них руку, говорить о них гадости. Если мои ученики где-то ошиблись, в чём-то были неправы, объяснить им, как нужно, — моя работа. И только я имею право их отчитывать и ставить на место. Потому что это мои дети. И я хочу их защитить. Перед Донован или другими такими же школьниками. Пусть о других беспокоится их классный руководитель. — Лэйн подняла взгляд от чашки, встречаясь с изумлённо-восхищённым взглядом Яна и серьёзным взглядом Каина. — Поэтому я не стала их наказывать. В том числе поэтому. Умение сдерживаться в таких ситуациях — то, чему вас учат. Если вы пойдёте в школу, если станете классными руководителями, может быть, поймёте, о чём я. И поймёте, почему так важно не влезать. Научитесь быть третьей незаинтересованной стороной, которая… которая по определению всегда будет защищать свой класс. А сейчас… Я сделаю кофе, согреетесь и пойдёте приводить себя в порядок. У Яна урок в пятницу, а я ещё не видела даже технологическую карту. Спрятав пакетики кофе в карман, Лэйн согнулась, почти полностью уйдя под стол, чтобы переобуться. Короткая речь отняла последние силы: слишком много в ней было неожиданных даже для неё признаний, слишком много откровенности, совсем неуместной, но сейчас необходимой. Если нет сил сражаться за себя, она будет сражаться хотя бы ради своих учеников. По лестнице на второй этаж Лэйн спускалась, будто на казнь. Несколько минут до звонка, и коридоры заполнят ученики, выйдут из своих кабинетов учителя, и все будут говорить только об одном. О драке на школьном дворе. Лэйн готова поклясться что все ученики всех классов прилипли к окнам, наблюдая за событиями на школьном футбольном поле, а учителя заготовили язвительные комментарии и наставительные лекции, за которыми скроют едкое «Нечего было лезть в профессию». Может, и нечего, но назад пути уже нет. За три месяца привыкла, привязалась. Всё ещё чужая, но другого дома нет и, может, никогда не будет. Глубоко вздохнув, будто перед прыжком в ледяную воду, Лэйн открыла дверь в учительскую. Взгляд наткнулся на Одри за круглым столом, склонившуюся над тетрадями. Волосы аккуратно собраны в высокий хвост, чёрный пиджак накинут на плечи поверх белоснежной рубашки, стройные бёдра обтягивают чёрные классические штаны, а ноги неспешно отбивают ритм невысокими каблуками. Образец элегантности, рядом с которым Лэйн чувствовала себя не в своей тарелке. Ей нравилась Одри, как нравятся красивые люди на улице, когда проходишь мимо и спустя мгновение оборачиваешься, осознав их красоту; нравилась как человек, увлечённый своим делом, талантливый и упорный; нравилась как подруга, которая всегда рядом. Была рядом. Взгляд зацепился за бежевый пластырь на шее, — причина недавней ссоры. Стоило держать язык за зубами. — Ничего не скажешь? Одри подняла голову от тетради, скользнула в ответ безучастным взглядом, будто перед ней никого не было, а звук чужого голоса — лишь отдалённый крик младшеклассника из коридора. — Добрый день, — холодно произнесла Одри и отвернулась. — И всё? — Лэйн прошла мимо, отсчитала деления на чайнике, до которых доходила вода, и нажала на кнопку включения. На три чашки должно хватить. Только как их нести обратно на четвёртый этаж да ещё успеть за перемену? Одри оттолкнула от себя тетрадь, откинулась на спинку когда-то мягкого стула и, вытянув ноги, впилась в спину Лэйн взглядом. Весь её вид говорил, что Лэйн не прощена, что этих нескольких дней молчания и дистанции не хватило, чтобы проглотить обиду и продолжить дружбу так, словно ничего не было. В эту минуту Одри была больше похожа на пантеру, заметившую мелкого зверька, слишком мелкого, чтобы на него охотиться, но раздражающего громкого. — Ждёшь чего-то конкретного? Поздравить с первой дракой твоих учеников? Посочувствовать? — Хватило бы простого вопроса «как ты?», — отозвалась Лэйн, вслушиваясь в бурление воды в чайнике. — Как ты? — В порядке. Одри не обязана была делать первый шаг, не обязана понимать и принимать Лэйн такой, какая она есть. Вообще никому и ничего не обязана, кроме, пожалуй, соблюдения законов страны и выполнения своих трудовых обязанностей. Но Лэйн наивно верила, что Одри станет той самой доброй и понимающей подругой, которая не видит смысла в извинениях, которая всегда сама делает шаг навстречу. В конце концов, она и была такой в годы учёбы. Теперь студенчество ощущалось как прошлая жизнь, и не было ни одной причины оставаться теми, кем были тогда. — Вот и славно. Are we done making small talk? Лэйн дёрнулась, словно Одри отвесила ей пощёчину. Русский язык — их маленькая связующая ниточка: то немногое, в чём Лэйн была лучше, в чём могла помочь и подсказать, и в чём Одри всегда сама просила помощи. Хватало маленькой подсказки, чтобы начать разговор. Лэйн закусила изнутри щёку, понимая, что так было раньше, когда они обе были студентками, когда глупые ссоры ничего не значили. Одри повзрослела, выросла и за то время, что они не виделись, и за несколько месяцев работы в школе. А Лэйн не успевала за ней: не взрослела, не делала выводов, не старалась стать лучше себя вчерашней. Всё шло по накатанной, по привычному маршруту, не меняясь изо дня в день, из года в год. — Прости, — тихо выдохнула она под звук щелчка чайника. Слово повисло в молчаливой паузе: Лэйн не умела извиняться так, чтобы её сразу простили, вообще не умела извиняться, произнося короткое «sorry» автоматически, подставляя его всякий раз, когда родители поднимали на неё голос или учителя отчитывали в школе. После переезда в Россию «sorry» звучало всякий раз, как Лэйн не могла вспомнить слово на чужом языке, и потеряло те крохи искренности, что в нём ещё были. Сейчас слово не значило ничего, его вытеснили русские «извините», когда с Лэйн сталкивался кто-то из прохожих, и «прости», не звучавшее ещё ни разу до этого дня. Оно должно иметь свой особый оттенок, сакральный смысл, который объяснит, насколько ей жаль, насколько она дорожит этим шатким подобием дружбы, в которое вкладывалась только Одри. Но смысла не было: слово сорвалось с губ бесцветным высохшим цветком. — Коллеги. — Неловкую паузу прервал звук открывающейся двери и низкий чуть хриплый голос. — Вы не знаете, где… Лэйн обернулась в миг, когда Дмитрий в дверях произнёс её имя. Бесцветная, замершая у закипевшего чайника, она думала, что он не заметит её. Но взгляд голубых глаз цепко прошёлся по всей фигуре: по поднятым в напряжении плечам, по скрещенным и прижатым к груди рукам, скользнул к промокшим до середины голени джинсам и задержался там, осуждающим упрёком. — Нужна помощь? — Он перевёл взгляд на Одри, застывшую, будто статуя, за столом, и вернул его к Лэйн. Тёмная бровь едва заметно дёрнулась, как бы спрашивая: «Всё в порядке?». Лэйн ответила коротким кивком — «Да». Натянутые отношения между ней и Дмитрием заметно потеплели после того, как он провёл вечер в её квартире, ухаживая за беспокойно спящей и температурящей Лэйн. Теперь при встрече она не отводила взгляд так поспешно, а он иногда после уроков поднимался в кабинет литературы и перебрасывался парочкой ничего не значащих слов. Успокоенный маятник метронома ждал повода, чтобы вновь задать ритм их отношениям, нужен был только импульс, правильный темп. Лэйн надеялась, что импульсом станет не она. — У меня в кабинете два замёрзших практиканта, и… — Лэйн тряхнула тремя пакетиками кофе. — Тут должны быть дежурные чашки. На случай, если личная разобьётся. Дмитрий хозяйничал в учительской, словно она принадлежала ему. Лэйн невольно засмотрелась на уверенные движения, на лёгкость шага, свойственную только людям, чья жизнь всегда была связана со спортом, и на стойкость фигуры, в которой сквозила спокойная уверенность. Может, стоило самой запустить маятник метронома? Вместе с ним она поднялась обратно в кабинет и провела остаток перемены: Дмитрий, поджав губы, с явным недовольством смотрел на Каина и Яна, пивших кофе так, будто ничего не случилось. Лэйн заняла место за учительским столом, отсчитывая мысленно уроки, которые ещё нужно провести, попытавшись за перемены придумать достойный текст объяснительных для Ромы и его компании. Просить о помощи Давида теперь казалось несбыточной фантазией: если Одри не хватило её тихого «прости», Давид точно не купится на подобное. Да и обиделся ли он? То, как помогал выбраться из снега, как поддерживал, когда Лэйн полезла в центр драки… Больше похоже на то, что пропустил неприятную колкость мимо ушей. Но самой идти в кабинет физики, смотреть в насмешливые голубые глаза, — нет, точно не сможет, не сегодня. Собственная слабость вызывала раздражение: слабость — не взрослеть и брать на себя ответственность за ошибки и решительные поступки; слабость — не признавать свою неправоту; слабость — не сближаться с людьми, страх, что они не выдержат её характер и уйдут, оставив после себя тянущую в груди пустоту, или заставят её измениться, и тогда будет уже не она, кто-то другой за маской её лица. Быть слабой — неприятно, гнусно, холодно. Быть сильной — тяжело. С каждым новым звоном школьного звонка, приближающим необходимость идти к Донован с объяснениями, не дожидаясь, когда она сама вызовет, на плечи наваливались усталость и тяжесть предстоящего разговора. Лэйн не хотела быть слабой, не хотела быть сильной. Она хотела быть никакой — той привычной серостью, о которой забывают, когда готовятся к корпоративу, не зовут вместе обедать и не поздравляют ни с одним из праздников. Никакая — её привычная и понятная реальность, в которой она провела двадцать шесть лет. Больше быть никакой не получалось, не в её новом мире. День, что тянулся мучительно медленно, гранитовой плитой придавливая к полу, закончился слишком быстро. Будто она успела только выпить кофе, как стрелка часов остановилась на цифре пять, призывая спуститься к Донован. Написанные кривым нечитаемым почерком объяснительные тонкой стопкой лежали на столе, джинсы немного просохли, и мир казался не таким враждебным, как несколько часов назад, только ужасно требовательным и утомительным, забирающим все силы и пока не возвращающим ничего взамен. Один лестничный пролёт, второй, — Лэйн считала и ступеньки, и повороты. Задержалась лишь на третьем этаже — не что бы отсрочить встречу с Донован, а потому что услышала стук каблуков по старому линолеуму. Взгляд зацепился за чёрный строгий пиджак, высокий хвост тёмных волос, но всё исчезло, будто наваждение растаяло, унося с собой горечь несостоявшегося разговора. Пальцы Лэйн с силой впились в перилла: ей не должно быть дела до того, какая у Одри личная жизнь, кого она выберет или не выберет. Но почему-то не впервые больно задевало то, как Одри бегала в кабинет Малека. Лэйн с радостью обманывала бы себя, что их связывают только рабочие вопросы, если бы могла. Но внутри теплилась уверенность, что это совсем не так. Что она не приходит, как Лэйн, с криво составленными характеристиками и не просит помочь в организации очередного классного часа. Лэйн одёрнула себя. Не сейчас об этом думать. Может, потом она сумеет подобрать слова, убедить Одри, что отношения с Малеком Синнером — это неправильно, потому что… Потому что что? Потому что Давид лучше, ведь он заходит к нелюдимой Лэйн и весело болтает с ней о своей жизни? Потому что Давид не таскает Одри в свой кабинет, чтобы там переспать? Или будет таскать, просто пока нет возможности? Застыв перед ступенями, ведущими со второго этажа, Лэйн никак не могла понять, почему вдруг чувствовала ответственность за Одри, почему собиралась лезть в её жизнь. В свою не пустила бы никого, даже Одри не рассказала всей правды. Лэйн помотала головой и бегом спустилась на первый этаж. Этот слишком странный день нужно закончить как можно скорее, пока она ещё что-нибудь не испортила. Все мысли вылетели из головы, стоило только занести руку, чтобы постучать в дверь кабинета Донован. Не зная, как будет оправдываться, Лэйн громко ударила костяшками пальцев. На светлой коже остались красные пятна и растекающаяся к ладони и кончикам пальцев боль. Пришлось постучать ещё дважды и дёрнуть за ручку, чтобы понять, — она пришла зря. — Донован ушла часа два назад. — Теперь знаю. — Лэйн обернулась, сталкиваясь взглядом с Дмитрием. Он стоял в противоположном конце холла, привалившись плечом к дверному откосу. Слабый свет ламп под потолком не красил его: подчёркивал круги под глазами, делал всю фигуру грузной, тяжёлой, будто давно уставшей от жизни. — Я думала, все уже разошлись. У тебя сегодня секция? — В этом году без платников. Короткий кивок на короткий ответ. Всё теперь было коротко, но уже без прежнего холода. Так Лэйн общалась с другими учителями — подчёркнуто вежливо, не вдаваясь в детали и подробности. Но ей эти люди не были нужны: не была нужна их дружба, их расположение и интерес к ней. А Дмитрий? Залезть к нему в голову не получалось, сколько бы ни пыталась. Невозможно додумать за человека, которого почти не знаешь. Летом знала, а в холодной зиме — нет. — Почему не идёшь домой? — Завтра проверка… — Уголок губ Дмитрия слегка дёрнулся, выдавая недовольство. Он, казалось бы, привычный к постоянным сдачам отчётности, в последнюю очередь должен был беспокоиться о подобном. — Журнал по технике безопасности для началки оформляю. — Много ещё? — Лэйн сделала осторожный шаг ближе. Со своим она справилась совсем недавно, благодаря Давиду и современным технологиям, которые облегчили задачу. Мог ли Дмитрий не уметь пользоваться компьютером? Пользоваться в той «продвинутой» степени, которая требуется для рисования таблиц и нумерации страниц, для переноса большого количества информации из документа в документ и форматирования по образцу. — Две параллели по три класса. — На мгновение голос Дмитрия надломился, как у человека, потерявшего что-то очень важное. — Хотел тебя проводить, — добавил он с неохотой. И было в этой фразе то мальчишеское чувство рыцарства и справедливости, от которого в груди Лэйн стало тепло и немного больно. Весь мир казался ему сейчас таким же неправильным и обернувшимся против него, как Лэйн несколько часов назад. И причиной тому была такая простая банальность: он не мог проводить её до дома, как если бы специально досидел до конца её рабочего дня, как если бы думал об этом целый день или дольше, и всё вдруг рухнуло. — Я могу помочь? — предложила Лэйн, сделав вперёд ещё один шаг. На мгновение на лице Дмитрия отразилось сомнение: стоит ли задерживать её ещё дольше? стоит ли загружать своей работой? Он коротко резко кивнул, будто отсекая от себя все мысли, и, развернувшись, вернулся в спортивный зал. — Только если потом я доведу тебя до подъезда, — громко произнёс он, и пустые стены отразили его слова, задрожав угасающим эхом. С трудом сдерживая улыбку, Лэйн поспешила следом, крепко прижимая к груди листы с объяснительными. К Донован сходит утром, а пока… Может, получится решить проблемы Дмитрия за пару минут, и они смогут погулять? Тогда Лэйн задаст все вопросы, которые крутятся сейчас в голове, сумеет за вечер лучше подготовиться и выстоять под напором ледяного взгляда Донован. И, может, только может, они обсудят глупую идею Дмитрия о том, что он слишком стар для неё. Лезть на эту территорию страшно, мало ли что он успел надумать, мало ли какие причины и сомнения стоят за с виду простым «я слишком стар для тебя». С последнего визита Лэйн коморка-тренерская не изменилась: всё то же расписание на стене над пухлым монитором, пузато выпирающим округлым экраном; всё тот же спортивный инвентарь, приваленный к стене в углу; те же грамоты на стенах с его фамилией в графе «Преподаватель». Лэйн осторожно примерила эту фамилию к себе. Непривычно, странно, будто пыталась влезть в чужое платье, но почему-то очень желанно. Свадьба и семейная жизнь — то, о чём она никогда не думала, ни в одной мечте не касалась подобной жизни, будто она и «счастливая семья» существовали в разных вселенных. К чему терзать себя фантазиями, которые никогда не станут реальными? Лэйн скользнула взглядом к Дмитрию, — чёрный силуэт в свете жёлтой лампы. Скоро её придётся менять, и Дмитрий сам полезет вкручивать, вытянется в тугую напряжённую струну, пальцы бережно будут касаться тонкого стекла. Красиво. Он весь, любой, в каждой её мысли, в каждой фантазии красивый той суровой мужской красотой, которая больше проявляется в действии. — Что нужно сделать? И где мне сесть? — Лэйн оглянулась в поисках второго стула. В классах такой проблемы не возникало, а в лаборантских за кабинетом биологии и физики всегда стояло два: предполагалось, что для учителя и ученика, но чаще их занимали двое уставших коллег, жалующихся друг другу на двоечников и хулиганов за чашкой дешёвого кофе. Дмитрий кивнул, придвинул к ней свой стул, — старый, жёсткий, с протёршейся тканью на сидушке, — а для себя выдвинул деревянный холодный табурет, будто фокусник, достал из-под стола. — Нужно у всех написать «Ознакомлен». — Он достал из горы бумаг (Лэйн краем глаза заметила календарно-тематические планы с рукописными пометками напротив дат и планируемых результатов) стопку распечатанных и уже прошитых журналов по технике безопасности. Из её груди вырвался тихий обречённый вздох, — надеялась показать мастерство владения компьютером, а придётся заполнять вручную. Заняв стул и отложив на край стола объяснительные, Лэйн вооружилась найденной ручкой и раскрыла первый журнал. Длинный список из тридцати фамилий повторялся на десяти листах. Вмещая слишком длинное слово в крохотные клеточки, где ученики постарше ставили свои подписи, Лэйн прижималась плечом к плечу Дмитрия. Маленькое помещение тренерской не оставляло шанса отсесть от него, не чувствовать тонкий запах оставшегося на коже одеколона, не ощущать тепло его тела. В голову сами лезли дурные мысли пополам с воспоминаниями о лете, когда вот так прижаться к плечу Дмитрия было чем-то само собой разумеющимся, когда он сам искал возможности прикоснуться, взять за руку или приобнять, вызывая смущённый румянец на щеках, который Лэйн всегда объясняла самой себе слишком жарким солнцем. — Как думаешь, чем всё закончится? — Ты о драке? — Дмитрий перевернул страницу журнала. Лэйн скосила взгляд: идеально ровные с лёгким наклоном влево буквы, будто советский отличник заполнял прописи, а не уставший преподаватель физкультуры вписывал одно и то же слово в сотый раз, с трудом вмещая все буквы в одну клеточку. — Ученики не впервые дерутся в школе, так что… — Но впервые в этом задействованы студенты, пришедшие на практику. Дмитрий неопределённо хмыкнул. — Тем более драка случилась с учениками другой школы, и… — И тебе не стоит так много об этом думать, — прервал её Дмитрий. — В интересах Донован не давать этой ситуации хода. Как бы она к тебе не относилась, в первую очередь все происшествия в школе — её ответственность. Лэйн аккуратно вывела «Ознакомлен», вспоминая всё, что успела услышать о Донован от Давида, и всё, что сама о ней знала. Волевая, амбициозная, целеустремлённая и жёсткая. Такая не позволит случайной драке на футбольном поле испортить идеальную репутацию её школы. Может, поэтому и была так строга к Лэйн всё это время? Новый непроверенный человек для Донован был синонимом проблем. — Думаешь, меня уволят? — Лэйн хотела звучать холодно, безразлично, так, как звучала долгие месяцы до этого, но голос дал слабину, выдавая и страх, и усталость, и стискивающее грудь желание быть утешенной. В повисшей тишине слышно, как тихо царапает бумагу кончик ручки, как дыхание Дмитрия на мгновение сбивается. Лэйн, уперевшись взглядом в наполовину заполненный лист, могла думать только о том, насколько всё странно. Крепкую броню из недоверия и обособленности сумели содрать несколько десятков школьников, хмурый учитель физры и своенравная англичанка, явно закрутившая роман со школьным психологом. И теперь, без своей привычной защиты, Лэйн чувствовала себя головой, обнажённой и уязвимой перед обстоятельствами, над которыми не было контроля. Школа дала ей меньше, чем отняла. Весенняя Лэйн, готовившаяся к новой для неё работе, только рассмеялась бы: можно ведь просто уволиться. Летняя Лэйн, старательно прячущая чувства в составлении документации и постоянном изучении законов, отмахнулась бы, сказав, что она отлично проживёт и без этих детей, и без этой работы, — просто найдёт другую библиотеку, пойдёт на собеседование в городской архив или придумает что угодно другое, такое же одинокое, надёжное и безопасное, как долгие годы до этого. А зимняя Лэйн, — Лэйн, что сидела в маленькой душной каморке и прижималась плечом к плечу Дмитрия, — хотела только плакать. Плакать от усталости, от безысходности, от привязанности, которая ощущалась болезненным грузом. Прежняя Лэйн отлично знала, что даже позитивные чувства могут приносить боль, она была во много раз умнее этой, нынешней, Лэйн. — Нет, — наконец ответил Дмитрий. — Тебя некем заменить, а Донован не найдёт учителя на такую нагрузку в январе. — Предлагаешь сидеть и ждать мая, когда меня вызовут и попросят написать по собственному? — От подкатившего к горлу кома слова звучали сдавленным тяжёлым шёпотом. — Предлагаю не писать похоронки раньше времени. У тебя ещё… — Дмитрий обернулся, хотел сказать что-то ещё, попытаться утешить или подбодрить. С этим у него всегда были проблемы: перед соревнованиями он легко мог настроить учеников на победу, но утешать после поражения всегда приходили их родители и классный руководитель. Дрожащие на тёмных ресницах слёзы и тонкие мокрые дорожки по щекам Лэйн выбили из головы все заготовленные слова, осталось только дурацкое: — Ты чего? Тише. Всё то, что копилось долгие месяцы, вырвалось сейчас слезами, которые Лэйн не могла остановить. Ссора с Одри, колкие слова, брошенные Давиду, постоянная игра в «горячо-холодно» с Дмитрием и дети — шумные, разные, проблемные, — всё это больше не умещалось внутри, требовало выхода. Лэйн всегда считала, что плакать от усталости невозможно: от усталости падают на кровать, засыпают в транспорте, теряют ключи, но не плачут. Взгляд, расфокусированный из-за слёз, упёрся в расплывающиеся строки с фамилиями. Ещё год, два, три — и она будет знать каждого в лицо, узнавать по голосу, шагам, почерку, приходить на родительские собрания или вести их сама. Если будут эти год-два-три. Одновременно хотелось и не хотелось: задержаться в школе, наладить хрупкий мир, разобраться с собой и запереться дома, обложиться книгами, закопаться в научные статьи и тихо щёлкать клавишами клавиатуры, набирая очередной каталог до боли в глазах. Хотелось по-старому и тянуло по-новому, будто в одной её голове уживались сразу двое людей, кричали и хотели каждый своё, а она никак не могла их заткнуть. Дмитрий не спрашивал больше, что случилось. Между его бровей врезалась глубокая хмурая морщинка, руки обвили плечи Лэйн, притянули её к себе, пряча от всего мира и одновременно защищая от хаоса в голове и груди. Его водолазка оказалась очень мягкой, а ладони тёплыми и тяжёлыми, успокаивающими, будто огромное одеяло. Сколько она так просидела, прижимаясь лицом к его груди, цепляясь пальцами за ткань одежды и то всхлипывая, то глотая солёные слёзы, Лэйн не смогла бы сказать. В тренерскую не проникал свет из больших окон спортивного зала, только тихо тикали часы, но сколько раз двинулась минутная стрелка, Лэйн не знала. Знала только, что всё это время Дмитрий обнимал и гладил по спине, иногда тихо тяжело вздыхал, когда думал, что она не заметит. — Спасибо, — пробормотала Лэйн, отстраняясь. Даже в полумраке отчётливо видно мокрое пятно, которое она оставила на его водолазке. — Извини, я должен был помочь. — Дмитрий отвернулся, сжал в пальцах ручку, которую схватил со стола, и тонкий пластик жалостливо треснул. — Что? — Лэйн утирала щёки ладонями, смаргивала с ресниц застывшие на них слёзы и тихо хлюпала носом. Дыхание сбилось, и каждый вдох в тишине звучал в десятки раз громче. — На поле. И в учительской, — явно нехотя объяснил Дмитрий. Ему будто по-настоящему было стыдно, что не вмешался, не помог, не выручил, и будто вина действительно лежала только на его плечах. — Решил, ты сама должна разобраться. — Мне помог Давид. Без него я не справилась бы. — Лэйн отвернулась, провела ладонью по мокрым пятнам на белоснежной бумаге журнала по технике безопасности. Удастся списать на детей? Или придётся переделывать? Она внимательно пробежала взглядом по вписанному «Ознакомлен», убеждаясь, что повезло, и слёзы не попали на записи, чернила не поплыли, делая отметки об ознакомлении нечитаемыми. — Между вами?.. — Дмитрий не закончил, как если бы не хотел произносить вслух «отношения», как если бы сама мысль, что за четыре месяца всё-таки потерял то единственное, что занимало все мысли и чувства, причиняла ему боль. — Нет, — качнула головой Лэйн, вписывая «Ознакомлен» в следующую клеточку. — А Малек? — Тоже нет. Я не слишком похожа на тех, кто в его вкусе. Дмитрий тихо, неразборчиво промычал в ответ. Лэйн перевернула страницу. Пальцы начинали ныть и болеть от постоянного повторения одного и того же слова раз за разом, строчка за строчкой. — Он тоже не в моём вкусе, — спустя почти пять минут молчания произнесла она, откладывая в сторону законченный журнал и беря следующий. Эта маленькая ложь далась слишком легко. Малек Синнер был определённо в её вкусе, на самом деле, во вкусе почти любой девушки: умный, обходительный, ласковый, как змей, собирающийся проглотить свою жертву. С таким приятно, Лэйн абсолютно уверена, приятно вести роман, — острый, колкий, жгучий, застревающий в голове на всю жизнь самым ярким воспоминанием. С ним она могла бы не сдерживать себя, дать своей вредности и своему холоду достаточно места, чтобы никогда больше не чувствовать себя уязвимой. И их отношения — игра, в которой никогда не будет победителя. Всегда на грани, танец на острие ножа. Стремительный, болезненный, оставляющий шрамы. В этих возможных отношениях, в коротких заинтересованных взглядах, что она порой ловила на себе, было бы всё, что навсегда отвратило бы от самой идеи семьи. В них не случалось бы объятий и смущённых поцелуев, которые дарил ей Дмитрий, не было бы места утешениям и молчаливым вечерам в уютной тренерской. Малек Синнер определённо был в её вкусе, но на мгновение дрогнувшая на губах Дмитрия улыбка стоила этой лжи.

***

Одри, рухнув спиной на кровать, с тихим стоном сняла с ноги полуботинок на небольшом жёстком каблуке и, размахнувшись, бросила его во входную дверь. Каблук с громким стуком ударился о деревянное покрытие, и обувь безвольно упала рядом с оставленной в прихожей сумкой. Прихожая, — ха! В маленькой студии прихожая, кухня, гостиная и спальня были настолько близки друг к другу, что давно стали одним пространством. Одри уронила на лицо ладони и тихо, протяжно завыла. Очередной отвратительный день, тянувшийся бесконечно долго. В ушах продолжал звенеть школьный звонок и эхом отдавались искажённые до неузнаваемости топики на французском, которые ей сегодня зачитывали вслух ученики. То, что начиналось весёлым приключением, в котором каждый день приносит только радость, к середине декабря превратилось в бесконечную каторгу. Проснуться в пять утра, чтобы нанести макияж, сделать причёску, погладить одежду и трижды перебрать вещи в шкафу, выбирая лучшее, опаздывая, бежать в школу, уже больше не сталкиваясь с Давидом по пути, уроки, ученики, тетради, короткая встреча с Малеком, больше не приносившая того счастья, что в первые несколько раз, засидеться в учительской до позднего вечера, проверяя, исправляя, готовясь, вернуться домой, упасть на кровать, обещая себе, что завтра всё будет иначе, — повторить, каждый чёртов день повторить по замкнутому кругу. На плаву держали один выходной и мысль, что она не одна, что есть Лэйн, такая же уставшая и не понимающая, как она оказалась в школе, и Давид, встречающий в школе с улыбкой и предложением выпить, кофе, и Малек, холодный, всё ещё чужой, пугающе умный. Одри привыкла держаться за людей, находить в них утешение и силы. Но сейчас людей было слишком много и вместе с тем не было никого. Достав телефон, Одри подняла его над головой на вытянутых руках и пролистала список контактов. Взгляд остановился на коротком «Лэйн». Она совсем не изменилась за годы, что они не общались: всё такая же закрытая, холодная, вся в себе и своих книгах. Одри считала, что, если быть достаточно откровенной и тёплой, честной и поддерживающей, Лэйн откроется. Но Снежная Королева таяла в совсем других руках. Что Одри делала не так? Почему вниманием и временем Лэйн сумели завладеть все, кроме неё? Давид, Дмитрий, даже Малек, в кабинет которого Лэйн ходила хотя бы раз в неделю, и после их встреч Синнер всегда был непривычно тихим и задумчивым, будто столкнулся с неразрешимой загадкой. Одри смахнула список контактов ниже, взгляд остановился на Малеке, и даже едва заметно дрогнул палец, — набрать, позвонить, прижать телефон к уху и, сосчитав гудки, услышать немного усталый глубокий голос, окутывающий ледяным одеялом. Всегда идеальный — в чёрной жилетке и выглаженной белой рубашке, с острыми стрелками на чёрных классических брюках и колким льдом в глазах. Выдерживать с ним задранную планку с каждым днём становилось всё сложнее. Одри нравилось то, как она выглядела, как старалась ради Малека Синнера, старалась соответствовать ему. Это подстёгивало, держало в тонусе, напоминая, что работа в школе не означает, что она может махнуть на себя рукой, носить одинаковые бесформенные свитера и мягкие балетки. И дело ведь было совсем не в том, что каждое утро она тратила два часа на сборы, перерисовывая стрелки, если те казались не идеально одинаковыми, или перебирая туфли, если застёжка на них на тон отличалась от выбранного ремня. Одри прекрасно понимала, что Малек не примет её другую, — уставшую, с растрёпанным пучком на голове, в любимой старой майке и мягких тапочках. Малек — постоянное движение к совершенству, не знающее усталости и отдыха. Он не будет ждать, когда Одри будет готова двигаться дальше, не будет жалеть и поддерживать. По крайней мере так кажется, по крайней мере так он себя ведёт с ней сейчас, и даже к Лэйн у него больше сочувствия, чем к той, с кем он делит постель последние полтора месяца. Телефон в руках неожиданно завибрировал, заставив вздрогнуть. От неожиданности Одри разжала пальцы, и смартфон с глухим стуком упал точно на её нос, вырвав звонкое «Oh shit!». Мысленно обругав звонившего, Одри, не глядя, смахнула значок зелёной трубки, — привычка отвечать на звонки в любое время дня и ночи сформировалась сразу после учёбы, когда её приняли в онлайн-школу записывать видео-уроки и вести вебинары по английскому языку. Сумасшедшие методисты, живущие по своему особому ритму, могли отсмотреть материал в полночь, написать огромное письмо и, не получив ответа в течение часа, начать названивать. — Не помешал? — медовый голос Давида зазвучал в динамике. — Разбил мне нос, — пробурчала в ответ Одри, потирая кончик носа ладонью и мысленно молясь, чтобы на утро его не разнесло на пол-лица. — Что? — голос Давида звучал озадаченно. — Ничего, это я просто… Что случилось? — Одри перевернулась на бок и подтянула колени к груди. Одну ногу всё ещё сжимала обувь, мешая забраться на кровать выше и, может, попросить Давида рассказать что-нибудь, чтобы уснуть под его голос. У него ведь совершенно потрясающий голос: глубокий, мягкий, чуть вкрадчивый, будто у большого кота, с лёгкими мурчащими нотками, отзывающимися мурашками по рукам и спине. Ученики никогда не болтают на его уроках, наверняка заворожённые голосом, тембром, умением расставлять паузы и смысловые акценты. Одри лишь раз стала непрошенной свидетельницей урока, когда случайно проходила мимо его кабинета и замерла, заслушавшись, остановилась, прижавшись плечом к двери. Давид явно был на своём месте, хотя с таким голосом и телом ему скорее в кино сниматься, чем вести уроки. — В центре города поставили ёлку. Решил, что не имею права прийти туда в одиночестве. Губы Одри тронула лёгкая улыбка: Давид, обычно уверенный и сильный, соблазняющий одним своим существованием, сейчас звучал совсем немного смущённо. Последние полтора месяца Одри чаще пробегала мимо него, здороваясь кивком или едва заметно дёргая рукой в безмолвном приветствии, а редкие разговоры всё больше сводились к работе. В груди кольнуло стыдом и виной. Давид с первого дня старался, красиво ухаживал, не торопил и не настаивал, а Одри отмахнулась и от его заботы, и от его внимания, слишком увлекшись Малеком и потерявшись в работе. Малек. Имя засело в мыслях, как наваждение, как дурной сон, почти кошмар, от которого никак не проснуться, который пугает и одновременно кажется правильным, почти родным. Малек — тот самый кнут без пряника, к которому привыкаешь, но никогда не начнёшь принимать его как должное. Тяжёлый, и весь мир рядом с ним тяжёлый, требовательный, почти невыносимо холодный. Одри нравилась она сама рядом с ним, но не нравилось быть рядом с ним, будто одним своим молчаливым присутствием он переламывал, перемалывал всё внутри, подстраивая её под себя. — Одри? — А? — Она распахнула глаза, не заметив, как закрыла их, почти задремала, убаюканная теплом и мягкостью постели. — Я заеду? — Угу. Давай… — Одри отняла телефон от уха, ткнула пальцем в экран и сощурилась, рассматривая время. В темноте комнаты белые цифры на чёрном без узоров фоне слепили, почти до боли резали глаза. — Через полчаса? — Через полчаса, Одри. Дождавшись, когда Давид закончит звонок, Одри уронила телефон на кровать и с тихим стоном перекатилась на спину. Болезненно запульсировало в виске, как если бы подступающая мигрень выжидала нужный момент, когда Одри согласится, когда перезванивать и, извиняясь, отказываться от прогулки будет уже поздно и неловко. Она потёрла пальцами висок. В последние месяцы голова болела всё чаще: сколько бы Одри ни заводила блокнотов, сколько бы ни пыталась выплеснуть на страницы и свою жизнь, и переживания, и тревожные мысли, все они терялись за пару дней. В голове приходилось умещать всё, — от заданных на дом слов, карточки с которыми Одри старательно делала, убирала в файлы, а потом не могла найти, сколько бы ни рылась в документах, до данных Малеку обещаний прочитать что-то. Хотелось сбросить с себя груз мыслей и постоянных переживаний, вернуться в те дни, когда Одри сама выстраивала свой график работы, ставила себе выходные в удобные дни и отчитывалась лишь готовым материалом в виде записанных видео, конспектов и презентаций. Заставив себя подняться, Одри сменила строгую юбку и объёмную белоснежную блузку на мягкие спортивные штаны с начёсом тёмно-бордового цвета, тонкую майку на голое тело и кофту на молнии. Такую её Малек едва ли захотел бы, даже не посмотрел бы в её сторону. А Давид? Одри устало потёрла ладонями лицо, — едва успела смыть макияж и нанести на кожу крем, теперь в воздухе витал тонкий синтетический аромат ромашки. Она устала гадать, подстраиваться, быть идеальной для кого-то. И всё-таки было в постоянном стремлении стать лучше, выглядеть красивее, чувствовать себя увереннее и независимее что-то цепляющее, вызывающее зависимость. Одри с силой прижала ладони к лицу, прогоняя из головы все мысли. Прогулка с Давидом — короткая передышка, которая была так нужна. Наскоро обувшись и сунув телефон в карман пухлой зимней куртки (на работу Одри носила длинное тёплое пальто, купленное в конце октября), она выскочила из квартиры и, дважды провернув ключ в замке, бегом спустилась по лестнице. — Впервые вижу, чтобы американки так радостно встречали русских, — рассмеялся Давид, едва успев подхватить Одри, наступившую на покрытую тонким слоем снега заледеневшую лужу и проскользившую по ней. — А ты русский? — Родной, — Давид широко улыбнулся. — Не бери в голову, — произнёс он, когда Одри с полминуты непонимающе смотрела на него, силясь разобраться, шутил он, или это очередной оборот речи, понятный только носителям языка и Лэйн. — Хотел предложить прогуляться до центра, но вижу, что тебя от моей красоты даже ноги не держат. Он махнул рукой в сторону варварски припаркованной у дорожки к подъезду машины, мигавшей аварийкой. Крепко держа Одри под локоть, Давид помог ей дойти до машины и открыл перед ней переднюю дверцу. Цепкий взгляд скользнул по мягким тканевым штанам, дутой куртке, в которой терялись очертания фигуры, растрёпанным волосам. — Отлично выглядишь, француженка, — подмигнул Давид, захлопывая за Одри дверь. В короткой повисшей паузе она прижала ладони к щекам, горевшим от смущения. Так легко было списать румянец на холод декабря, и так же сложно объяснить самой себе, почему самый простой комплимент заставил сердце биться чаще. Малек говорил слова куда слаще и пошлее, но сердце заходилось не от них. Давид сел за руль, кивнул на ремень безопасности, напоминая Одри пристегнуться. — Поругалась с Лэйн? — Он не церемонился, смотрел в зеркало заднего вида и терпеливо ждал ответа, пока пальцы легко провернули ключ в зажигании. — А ты? — Одри потянула собачку на молнии куртки: в машине было достаточно тепло, чтобы не кутаться, намного теплее, чем в убитых автомобилях таксистов, в которых летом едва-едва работал кондиционер, а зимой было холоднее, чем на улице. — Не я с ней. Она со мной, — Давид перевёл взгляд на дорогу, продолжая говорить и высматривая самый короткий путь из двора. — Ляпнула, не подумав, а теперь ходит с видом побитой собачки. — Ждёшь, когда подойдёт извиняться? — Одри тихо фыркнула, щёлкая ногтем о ноготь, — деть руки было откровенно некуда. Рядом с Давидом всегда немного неловко, будто он одним своим присутствием превращал её в школьницу на первом свидании. — Лэйн никогда не извиняется. Это не принцип, она просто… не умеет? Ни разу за всё время нашего знакомства передо мной не извинилась. — Тогда просто заговорю с ней сам, — Давид беззаботно пожал плечами. — Просто не сейчас. — Это что-то вроде наказания? — Нет. Хотя… Умение извиниться — полезный навык. Особенно в работе с людьми. Особенно когда работаешь в школе. Учителя тоже люди, тоже ошибаются. Ты и я понимаем, что Лэйн не извиняется по каким-то… своим причинам. Но никто не обязан эти причины учитывать, тем более её ученики. Можешь считать это частью воспитательного процесса, — Давид беззлобно усмехнулся. — Профессиональная деформация — после пары лет в школе начинаешь учить всех вокруг правильно жить. Я пытался с этим бороться, но дурные привычки сильнее нас. — Какие у тебя ещё дурные привычки? — Одри натянула рукава до пальцев и вжала ладони в колени. Хотелось, чтобы поездка не заканчивалась: чтобы машина ехала вперёд, не останавливаясь, Давид говорил, размышлял вслух, смеялся и бросал на неё внимательные взгляды в зеркало заднего вида. И вместе с тем хотелось поскорее выйти, занять чем-нибудь руки, переключить внимание Давида на украшения вокруг, ёлку или что-то ещё такое же бесполезное и дурацкое, что можно обсудить, не касаясь темы «Лэйн». Вообще не касаясь ничего, что составляло жизнь Одри. — Увлекаться красивыми девушками. Но, кажется, эта дурная привычка скоро останется в прошлом. — Ты поэтому к Лэйн в кабинет бегаешь? — Я поэтому везу тебя в центр города смотреть на новогоднюю ёлку. Одри поджала дрожащие в улыбке губы. Банальщина и глупый флирт так органично смешивались в речи Давида, что ему хотелось верить. — Так что у вас случилось с Лэйн? — Голос Давида сменил лёгкую игривость на тихую, вкрадчивую серьёзность, будто адвокат спрашивал своего клиента, он ли убийца. — Ляпнула, не подумав, — повторила Одри его слова. — На тему? — Это так важно? — Она резко обернулась, впервые за всю поездку сталкиваясь с Давидом взглядом. — Лучше следи за дорогой. — Злюка, — усмехнулся тот. Одри закусила губу. Не подумав? Наверняка нет. Она слишком долго гоняла в мыслях сказанные слова и с каждым днём находила в них всё больше несвойственного для Лэйн беспокойства. — Такие, как Малек Синнер, не умеют любить и заботиться. Он даже не увлекается по-настоящему. Ты для него — лягушка, которую интересно вскрыть и проверить, как долго она будет трепыхаться под скальпелем, — голос Лэйн звучал холодно, чётко, каждое слово било наотмашь, оставляя на щеках ощутимый румянец. — Ему надоест в момент, когда для тебя всё перестанет быть игрой. Не будь дурой. С каждым днём Одри всё отчётливее понимала, что она была именно дурой. В груди больше не умещался трепетный огонь, зажжённый обольстительным Малеком, его жёсткими губами, жарким шёпотом на ухо и заботливыми ладонями; его вытесняло пугающее понимание, почему он до сих пор один, почему в просторной квартире не чувствовалось женской руки. У Малека не было жены, не потому что он никому не подходил. У Малека Синнера не могло быть ни жены, ни любимой женщины, потому что ему никто не подходил. Никто не мог выдержать его, не сломавшись, быть рядом с ним постоянно и не поддаться на ледяные чары его змеиной улыбки. Никто не был сильнее Малека Синнера. Кроме Лэйн. Тихая, замкнутая, нелюдимая, она раскусила его за несколько встреч и пыталась в своей особой манере помочь, раскрыть Одри глаза. Она. Именно она смогла бы быть рядом с ним, не теряя себя, не пытаясь подстраиваться и быть для него идеальной. С этими мыслями Одри вышла из машины, когда Давид припарковался возле городского парка, центральная аллея которого вела к большой площади. Обычно именно там ставили ёлку и проводили все массовые мероприятия. Свежий снег уютно хрустел под ногами, вдоль аллеи нестройными рядами выстроились снежные ангелы, оставленные детьми, и скатанные из мокрого снега снеговики с чёрными обломками ветвей вместо носа и рук. Жители города постепенно проникались духом праздника: обгоняя их проходили парочки и семьи, крепко державшие за руки порывающихся сбежать детей; между деревьев, смеясь, бегали школьники, и Одри, присмотревшись, могла бы узнать некоторых из них. Нависающая надо всеми необходимость закончить как можно больше дел, закрыть как можно больше рабочих задач, получить в конце полугодия как можно больше пятёрок, отступала, оставляя место томительному ожиданию длинных праздников и предвкушению новогоднего стола под бурчание выученных новогодних комедий, что крутили по телевизору. — Я ей завидую, — самой себе призналась Одри. Вслух, потому что мысль была слишком неприятной, чтобы держать её в себе. — Лэйн не делает ничего, а вокруг неё выплясывают абсолютно все. Идеальные отношения с классом, руководство которым упало на неё. Дмитрий, бегающий за ней преданным псом. Донован, которая только о ней и говорит. Малек и даже ты… — Вы из-за этого поругались? — Давид спрятал руки в карманы чёрного пальто, глядя перед собой. — Нет, я… Лэйн сказала мне держаться подальше от Малека Синнера, а я… — Одри нервно дёрнула плечами. — А ты продолжаешь с ним спать прямо в школе и отказываешься принять, что он с тобой только от скуки. — На брошенный на него острый недовольный взгляд Давид не ответил, даже в лице не дрогнул, хотя не мог не почувствовать. — Одри, ты для него — упражнение для ума. Амбициозная, целеустремлённая, ответственная. Наверное, он бы хотел видеть кого-то подобного рядом с собой, но Малек Синнер не умеет быть с кем-то. Люди для него — экспонаты в музее. Он хочет рассмотреть, вникнуть, понять, но никто не остаётся в музее, чтобы жить в нём. — И это ты понял, ни разу с ним не поговорив? — Одри подозрительно сощурилась, слишком уж точно слова Давид попадали в цель, слишком хорошо перекликались со словами Лэйн, как если бы они репетировали, что сказать, если разговор зайдёт о Малеке. — Я говорил с ним. Мы работаем вместе, Одри. Он — школьный психолог. Впервые ответственный школьный психолог, который проводит настоящие диагностики и предоставляет по ним отчёты. У каждого в классе есть хотя бы один проблемный ученик, и впервые есть к кому обратиться за помощью. Мне хватило поводов для встреч с ним, и хватило времени, чтобы понять, что он за человек. — И ты… — Одри отвернулась: спрашивать, глядя Давиду в лицо, было невыносимо. — Ты знал, что между мной и им, и всё равно позвал меня на прогулку? — Да. — Давид хмыкнул, вытащил ладонь из кармана и поймал ледяные пальцы Одри в свои, тёплые и мягкие. — Если бы я отступал каждый раз, когда девушка не бросается мне на шею с первой встречи, количество моих отношений было бы меньше. — На сколько? — На одни. На самом деле, ты первая такая. — Давид придержал Одри за руку, прося остановиться, и повернулся к ней всем телом. — Я не удивлён, что ты увлеклась Малеком. Это было закономерно. Вы, правда, похожи. В другой жизни, в других обстоятельствах из вас могла бы получиться отличная пара. Не счастливая, Одри, но отличная. В других обстоятельствах я не стал бы звать тебя на прогулку, не собирался бы пригласить на свидание, не ждал бы, когда ваши встречи прекратятся. — Что не так с этими обстоятельствами? С теми, в которых мы сейчас, — Одри хмурилась, не понимая, о чём говорил Давид. — То, что ты здесь. Говоришь со мной о Лэйн, делишься своим беспокойством. Вот что не так с обстоятельствами. Если бы ты была счастлива с Малеком, тебя бы здесь не было. Ты не глупая, Одри. — Давид аккуратно заправил прядь волос ей за ухо. — Видишь, что я хочу не дружить с тобой. Будь у тебя хоть капля веры в то, что между тобой и Малеком всё серьёзно, ты была бы сейчас с ним и рассказывала всё это ему. — А если я, — Одри шагнула к Давиду, поднялась на цыпочки, заглядывая ему в глаза, — просто играю с тобой? Если я такая же, как и Малек? Давид провёл кончиками пальцев по щеке Одри, поддел ими подбородок, приподнимая его и приближая её лицо к своему. — Тогда постарайся не проиграть, француженка. — Он легко надавил пальцами, поворачивая лицо Одри к высокой украшенной шариками и гирляндами городской праздничной ёлке. — Постарайся не проиграть.

***

— И чо ты накачал? — Как и заказывали — «Три белых коня», «Пять минут», «Звенит январская вьюга»… — А из нормального? — А из нормального «Синий трактор»! Пойдёт тебе, дебила кусок, или сразу «Барбариков» включить? Дмитрий, скрестив руки на груди, следил за переругиванием двух одиннадцатиклассников, стоявших за ноутбуком и парой больших колонок, принесённых из актового зала. Иногда они срывались на мат, и тогда хватало один раз «тактично» покашлять, напоминая, где они и при ком ведут свой разговор. Спортзал украшали с прошлого вечера, Дмитрий лично утаскивал маты в угол и помогал расставлять принесённые из ближайшего класса невысокие деревянные стулья и парты. Девочки на окна приклеили вырезанные из цветной бумаги снежинки, повесили на скотч на стены пластиковые ёлочные шары и обмотали ступеньки шведской стенки принесёнными из дома гирляндами. Настырному Вадику из одиннадцатого «А» Дмитрий разрешил залезть на канат и прицепить под потолком диско-шар, удивляясь собственной сговорчивости. В прошлом году максимум, на который он согласился, — колонки. Сейчас спортивный зал был больше похож на удачную попытку взрыва фабрики новогодних украшений. Полы вдоль стен увивали провода удлинителей, заставляя завучей нервничать из-за такого грубого нарушения правил пожарной безопасности. Сбоку от импровизированного диджейского пульта стояли три сдвинутые парты, медленно заполнявшиеся бутылками с лимонадом, пакетами с соком и тарелочками с конфетами и фруктами, уже начинавшими подсыхать. Больше остального Дмитрия беспокоили три башенки пластиковых стаканов, в которые школьники наверняка намешают принесённый с собой алкоголь. Он не был против пьяных подростков, он был против того, что пьяные подростки могли сделать со спортивным залом. — Звук проверь. До начала полчаса, если у нас микро не сработает, директриса тебя ёб… — Алексей. — Дмитрий вскинул голову, встречаясь взглядом с нескладным подростком в мешковатой толстовке и заправленным за ухо карандашом на манер сигареты. — Сорри, Дмитрий Дмтрич, вырвалось, — Алексей расплылся в улыбке, очевидно не чувствуя за собой вины. — Буду следить за базаром. — Алексей, просто замолчи, — махнул рукой Дмитрий. Конец декабря вымотал и его: сдача нормативов на каждом уроке, десятки рефератов и докладов, чтобы исправить оценки, каждый из которых Дмитрий заставлял пересказывать, разрешая изредка заглядывать в текст, заполнение электронного дневника и некстати всё-таки нагрянувшая проверка, потребовавшая все доступные документы. Донован дважды собирала всех учителей в своём маленьком кабинете, зачитывая вслух список того, что нужно сдать, и бросая испепеляющие взгляды. Две сотрудницы из областного Комитета образования на неделю заняли учительскую, обложившись стопками документов, и молча ушли двадцать шестого декабря, оставив за собой две исписанные ручки и молчаливое обещание в первый день третьей четверти выслать грозное письмо с предписаниями по результатам проверки. В суматохе спасали только встречи с Лэйн, — с каждым приближающим конец года днём их становилось всё меньше, тёмные круги под глазами молодой преподавательницы литературы всё больше. Себе Дмитрий мог устраивать хотя бы небольшие паузы, разрешая детям вместо нормального урока поиграть в вышибалы или пионербол; у Лэйн такой возможности не было. Он отлично видел, каким количество бумажек с тестами, тетрадей для сочинений и распечатанных вариантов ЕГЭ она обросла, и также прекрасно чувствовал всю тяжесть свалившейся на неё работы, когда провожал её до подъезда, забрав пухлую от тетрадей сумку. Впервые обычная для всех учителей работа казалась Дмитрию тяжёлой, впервые тянуло посочувствовать коллеге, а не просто недовольно хмыкнуть, услышав очередную жалобу на завал. У всех завал под конец года, но Лэйн… Особенная. Её тянуло уберечь, ей хотелось помочь, и, вооружившись красной ручкой, Дмитрий дважды по её шпаргалке проверял тесты, ставя плюсы и минусы напротив ответов. Что скрывалось за многозначительными «а», «б», «в» и криво написанным словом «хорей» (в пяти тестах с двумя р), он не знал и не слишком хотел знать. В спортивный зал постепенно стягивались ученики: мальчишки-младшеклассники пришли в синих и серых костюмах, девочки — в нарядных пышных платьях с большими бантами на маленьких головках; ребята постарше не поддавались никакой классификации, и Дмитрий коротко отнёс всех в категорию «городские сумасшедшие», заметив среди девятиклассниц двух девушек со стразами на лице. Часть классов отпустили с последнего урока раньше, а часть должны были подойти только после звонка, последнего и в этой четверти, и в этом году. Заметив нескольких учительниц начальных классов, сопровождавших своих учеников, Дмитрий развернулся и, выйдя из зала, спешно, перешагивая через две ступеньки, поднялся на четвёртый этаж. До звонка оставалось пять минут. Насколько это опрометчиво с его стороны? Лэйн рассказывала ему о том, что ученики уже шепчутся о них, назвала это странным слово «шипперить», и просила быть аккуратнее, глядя своим прямым холодным взглядом, от которого неприятный мороз по коже. И пусть. Он придумает дурацкое оправдание, в конце концов, это его спортивный зал оккупировали, а не её кабинет. Дважды громко стукнув костяшками пальцев о дверь, Дмитрий дёрнул её на себя. Кабинет оказался пуст, только одинокая фигура сгорбилась над учительским столом. — Где все? — Отпустила. — Лэйн черкнула ручкой и медленно, будто через силу, подняла голову, явно с неохотой отвлекаясь от своего занятия. — Что-то случилось? — Школьная дискотека. — Дмитрий привычным движением сложил руки на груди. — Я занята. — Лэйн… — Мне нужно посчитать средний балл, выставить в электронный дневник последние оценки тем, у кого спорная… — Лэйн. — Дмитрий шагнул в кабинет. — Хватит. Никто уже не работает. Всего пять шагов, — три, если шагать достаточно широко, — короткое расстояние, разделяющее их. Но упрямый взгляд Лэйн выстраивал стену. Дмитрий поджал губы, окидывая её недовольным взглядом. Что опять успела себе надумать? Переживала, что он не позвал праздновать вместе, или боялась, что в новом году он начнёт новую жизнь уже без неё? Взгляд зацепился за тёмную ткань на плечах. Пиджак. Даже на первый звонок Лэйн не надела пиджак, все четыре месяца будто бойкотировала дресс-код, а сейчас… Стул плотно придвинут к столу, ног не рассмотреть, видны лишь рукава мягкого пиджака и остро торчащие подплечники. Ради кого могла так нарядиться? Только один человек во всей школе носил пиджаки каждый день. Малек Синнер. Сколько бы Дмитрий ни убеждал себя, что Малек в прошлом, что нет смысла беспокоиться о том, что он не может контролировать, в безопасности чего его убедили, напряжение, скопившееся в загривке, не отпускало. Казалось, только когда он будет обладать Лэйн полностью, сумеет перестать думать о других мужчинах рядом с ней, ревновать к дежурным улыбкам и злиться, когда она не одна в кабинете. — Не помешала? Дмитрий едва заметно вздрогнул: задумался, слишком глубоко погрузился в свои мысли. Обернувшись, он столкнулся взглядом с Одри. Та немного неловко мялась на пороге кабинета, красивая, как и всегда, в облегающем платье до пола глубокого красного цвета и длинными рукавами, расходившимися от локтя. Тёмные волосы уложены аккуратными волнами, шею украшает скромная подвеска, но намного больше её красят открытые острые ключицы. Не возникало сомнений, ради кого надето это платье и кто через пару часов его снимет. Красивая, бесспорно очень красивая, утончённая и элегантная в наряде, который был бы больше уместен в дорогом ресторане, а не на школьной дискотеке. Дмитрий тихо хмыкнул, отдавая должное стараниям Одри. И всё-таки как бы она ни была одета или раздета, как бы маняще не звучала её речь с лёгким акцентом, Лэйн для него всегда будет красивее, привлекательнее, желаннее. Даже острая и холодная, чужая и закрытая, Лэйн лучше. — Я хочу поговорить с Лэйн. — Одри скользнула взглядом от Дмитрия к Лэйн, и ярко-красные губы дрогнули в несмелой улыбке. — Наедине. Будь на месте Дмитрия Давид, он предложил бы присоединиться, намекая на откровенные пошлости и скрывая их за обворожительной улыбкой, за которую ему всегда прощали такие остроты; Малек окинул бы понимающим взглядом и сделал одному ему понятные, но абсолютно верные выводы. Дмитрий только коротко кивнул: с Лэйн он увидится позже, теперь у него есть её номер и контакт в обязательном для всех учителей мессенджере, где она иногда первая ему пишет, хотя всё чаще отвечает на неловкие попытки завести виртуальный диалог. Дмитрий откровенно плох в переписках, — он остался ещё в том мире, где пишут любовные письма из армии, бегают в самоволку на короткое свидание и долгие часы болтают по телефону. Новый мир стикеров, эмодзи и сокращений просто не интересен и вместе с тем совершенно непонятен. Дождавшись, когда Дмитрий выйдет из кабинета, Лэйн аккуратно отстранилась от стола, уперев в его край ладони. — Ты… — Одри осталась за порогом, будто не могла зайти без приглашения на чужую территорию. — Нужна помощь с выставлением оценок? Предложение помощи — беспроигрышный вариант «примирения» Лэйн, который она использовала его все студенческие годы. Одри вернула его сейчас, надеясь, что её поймут правильно, не воспримут слова как упрёк. — Я всё выставила ещё в пятницу. И в журнал, и в дневники. — Лэйн устало потёрла лицо ладонями. — Закроешь дверь? Кивнув, Одри переступила порог и, захлопнув дверь, дважды провернула ключ в замке. Просто на всякий случай. Большая часть учеников уже разошлась по домам, но на всякий случай. Она не хотела, чтобы кто-то влез и помешал им. Помешал ей сказать то, что она никогда не собиралась говорить вслух Лэйн. Обычно именно она была виновна во всех их размолвках, конфликтах и тихих ссорах. — Прости. — Что? — Одри обернулась, так и не выпустив ключ из пальцев. — Прости, я не должна была лезть не в своё дело, — скороговоркой проговорила Лэйн. — Это твоя жизнь. В мою ты не лезешь. — В свою ты не пускаешь, — парировала Одри. Она весь прошлый вечер подбирала слова так, чтобы было слышно её раскаяние и не слышна зависть. Завидовать оказалось нечему: Давид без деталей и подробностей пересказал несколько встреч с Лэйн, и этого хватило, чтобы понять — ничего ей не давалось легко. — И благодарна, что ты не настаиваешь, — кивнула Лэйн ответ. Одри покрутила в руках зелёный брелок с вставленной внутрь бумажкой с номером кабинета. Все слова в миг стали бесполезными и неуместными. — Я могу чем-то помочь? — Одри сунула ключ в замочную скважину и осторожно, будто перед ней был уличный кот, которого страшно спугнуть, подошла ближе. — Да, на самом деле, да, — Лэйн опустила взгляд, заламывая пальцы. Даже прося помощи и откровенно смущаясь своего бессилия, Лэйн не выглядела человеком, которого хотелось обнять за плечи и утешить, приговаривая, что всё будет хорошо. Во всей стройной фигуре даже в минуты уязвимости сквозила ледяная независимая сила, которую школа сделала лишь очевиднее. Это Одри всё время студенчества спасалась от гнетущего одиночества чужой страны новыми знакомствами; это Одри заводила и поддерживала хорошие отношения с преподавателями, получая от них помощь и поддержку; это Одри получила внимание Малека и Давида в первый месяц, пока Лэйн со всем справлялась сама. Словно кто-то создал идеальную одиночку, способную вынести что угодно, кроме близости людей. Приближаясь, те топили ледяную броню Снежной Королевы, обнажая уязвимую и от того шипастую душу. — Что угодно. — Одри подошла ещё ближе, присела на корточки и ласково взяла ладони Лэйн в свои. Так долго она считала, что всё знает о Лэйн, что намного умнее и сильнее неё, чтобы сейчас все наивные надежды разбились о прямой холодный взгляд. — Поможешь накраситься? — Конечно, по… Что? — Одри удивлённо хлопнула ресницами, не до конца веря в услышанное. Лэйн и макияж — вещи настолько не совместимые, что просьба звучала почти абсурдно. Лэйн игнорировала любую косметику, кроме самых простых кремов для лица и бальзамов для губ. Ей всегда хватало этого минимального набора. Быть незаметной — её понятная стратегия выживания: не приближайся, и она не сделает больно. Лэйн мягко освободила ладонь и выдвинула третий сверху ящик. Одри пришлось опереться о её колени, чтобы заглянуть в него. Набор из не распакованных туши для ресниц, подводки для глаз и губной помады в пустом ящике выглядел почти вызывающе, словно бросал вызову всему понятному миру, в котором жила Одри. Лэйн просит прощения. Лэйн просит её накрасить. Что дальше? Лэйн начнёт улыбаться, станет доброй и объявит о беременности и скорой свадьбе? Хотя последнее постепенно переходило из разряда фантастики в разряд вполне вероятных событий, — слишком уж очевидно сблизились Дмитрий и Лэйн за последние несколько недель. — Помогу, — кивнула Одри, вытаскивая маленький набор косметики из ящика. — А ты мне расскажешь, что случилось на футбольном поле. Пока Одри крутилась вокруг, то оттягивая кожу на виске, то прося прикрыть глаза или поморгать, Лэйн пересказывала последние несколько недель своей жизни, не боясь упомянуть детали, о которых не говорила до этого, и добавляя звонкое «блять», от которого уголки губ Одри дёргались в лёгкой улыбке. История с дракой на футбольном поле закончилась только этим утром и была ещё слишком свежа в памяти: Донован забрала все объяснительные, чтобы вернуть их спустя неделю с жёстким требованием переписать; Лэйн трижды спускалась в её кабинет, выслушивая злое почти змеиное шипение, увенчавшееся ультимативным «Мисс Лэйн, или вы заканчиваете этот год без подобных ярких инцидентов, или летом мы с вами прощаемся». От Каина и Яна Лэйн знала, что куратор по практике написала докладную, и им пришлось почти два часа провести в деканате, выслушивая от всех свободных педагогов и административных сотрудников, что они — позор института и всей кафедры. Но в итоге их даже не отстранили от практики, пригрозив лишь припомнить на сессии их «геройства», и последние пять уроков прошли без проблем, — ученики, будто враз зауважав студентов за отчаянную выходку, были паиньками и ответственно всем классом поднимали руки, вызывая у Лэйн только уставшее удивление. — А ещё это… — Она открыла верхний ящик и положила на стол многострадальную тетрадь, о которой так и не поговорила с Алиёй. На следующий день после случившейся драки Алия пришла вместе с Катей, вела себя ещё тише обычного, но так и не подошла ни до уроков, ни на перемене, ни после. А уже через день Лэйн просто стало не до неё. — Что это? Приоткрой рот, неудобно же. — Одри лишь мельком взглянула на тетрадь, внимательный взгляд был прикован к аккуратно нарисованному тёмно-коричневому контуру губ. Для себя она всегда предпочитала ярко-красные оттенки, но сопротивляться выбору Лэйн не видела смысла: подобранный цвет удивительно тонко подчёркивал холодную белизну её кожи. — Творчество одной моей ученицы. — Творчество? Да не крути ты головой. — Одри, сжимая помаду большим и указательным пальцами, положила ладони на щёки Лэйн. — Вот так держи. — Фанфики. По сериалам. И играм. — Ты играешь? — Я гуглила, — неохотно призналась Лэйн и под строгим взглядом снова приоткрыла рот. Рассказывать что-то Одри было и приятно, и невыносимо. — Ну и как написано? Дала литературоведческую оценку? — Для десятого класса вполне неплохо. Лэйн скосила глаза на тетрадь. Алия никогда не была косноязычной, — её сочинения всегда выделялись среди прочих. Но написанное в тетради разительно отличалось и по стилю, и по слогу. Будто в ней Алия не была скована рамками, давала себе полную свободу. Порой Лэйн хотелось оставить заметку на полях, поправляя то характер героя, то описание мира, и приходилось одёргивать себя, напоминая, что она не редактор, и текст ей достался не по воле автора. И всё-таки персонажи были живыми, а миры интересными. Всё ещё наивными и почти детскими, мечтательными, но от того не менее талантливыми. — В следующем году сможешь отправить её на конкурс, — осторожно предложила Одри. — И тебе в личное дело отметка, и ей баллы при поступлении. — Там написано о нас. — О ком? — Обо мне и Дмитрии. — Лэйн аккуратно убрала от лица руку Одри. — В таких подробностях, которые в нашем детстве по телевизору после полуночи показывали. — А… Стой. — Одри вытащила стул из-за первой парты и устало плюхнулась на него. — Как ты и он… В смысле вместе? — Дождавшись кивка, Одри тихо удивлённо хмыкнула. — К такому в педагогическом не готовят. И что будешь делать? Лэйн обернулась на тетрадь. Та больше не казалась ужасным монстром, сулившим огромные проблемы. Мир преподнёс проблемы куда больше: драка, из-за которой впервые всерьёз Донован заговорила о её увольнении, ссора с Давидом, без которого дни стали ужасно одинаковыми и пустыми, и размолвка с Одри, не выходившая из головы и скребущая грудную клетку изнутри. На фоне последних нескольких недель фантазии школьницы о двух своих учителях уже не казались такими пугающими, стали лишь очередной педагогической задачей, для которой нужно найти нестандартное решение. — Попрошу больше так не делать. Всё равно она не знает всей правды, так что это… ложь. Наши характеры, наши отношения, — ложь. Пусть лучше пишет о тех, кого придумает сама. Это полезнее для неё, развивает творческие навыки, — задумчиво ответила Лэйн, протянув руку и кончиками пальцев касаясь обложки тетради. Будет ли она через тридцать лет стоять в книжном и смотреть на серию книг своей бывшей ученицы? Будет горда, что учила её, или станет стыдно, что так долго не замечала очевидный талант и никак не помогала в его развитии? Будет ли помнить Галсан Алию и будет ли вести у неё литературу в следующем году? — Из тебя вышел отличный учитель. — В голосе Одри едва слышно дрожали нотки удивления, будто педагогический талант Лэйн был для неё таким же выдуманным, как Мстители и Бэтмен. — Пойдём? Лэйн кивнула и бросила взгляд на время: думала, что макияж и разговор заняли от силы минут десять, а прошло почти два часа. Виной кольнуло в груди, — класс отпросился с последнего в этом полугодии классного часа, сказав, что готовит что-то фантастическое, и попросил обязательно спуститься на школьную дискотеку. Это Дмитрий сдерживал их так долго, или в подростках проснулась сознательность, помешавшая ломиться в закрытый кабинет? — Ты носишь юбки? — Одри округлила глаза. — А? Да… — Лэйн опустила взгляд, рассматривая свой образ. На выбор чёрной длинной кожаной юбки и лёгкой серой полупрозрачной кофты, сквозь которую было видно бельё и которую она тщательно прятала под пиджаком, занял все позапрошлые выходные. Лэйн облазила три крупных маркет-плейса, изучая ассортимент и выбирая то, что потенциально могла бы надеть не один раз в году. Для Дмитрия она хотела быть красивой, привлекательной, и совсем немного чувствовала немой укор со стороны Одри, всегда выглядевшей идеально. Тем более это ведь последняя встреча в этом году. Дмитрий так и не предложил ей отметить Новый Год вместе, и Лэйн не решилась его пригласить к себе. — Красиво, — кивнула Одри, широко улыбаясь. — Не боишься, что он тебя утащит к себе в тренерскую? — Он ведь не Малек, — скрыть упрёк в голосе не удалось. Лэйн не считала себя поборником морали, даже не винила Одри, которой наверняка нравился адреналин тайных встреч. Просто что-то менялось, медленно, незаметно, но неотвратимо. То, насколько глубоко школьная жизнь пустила корни в её душу, иногда пугало: будто просыпаясь от странного сна, Лэйн спрашивала себя, — нужно ли ей всё это, готова ли она всю жизнь посвятить детям и литературе? — и иногда страшилась собственной решимости. — Наверное, я с ним расстанусь, — пробормотала Одри, подходя к двери. — Дам ему последний шанс тридцать первого, и… Она не открывается. — Одри несколько раз попыталась провернуть ключ в замке, но тот не поддался. — Давай я. — Лэйн оттеснила Одри в сторону, двумя руками дёрнула дверь за ручку на себя и, пока та жалостливо трещала старым иссохшим деревом, резко провернула ключ в замке. — Однажды она не откроется, — серьёзно предупредила Одри, выходя в коридор. Лэйн только кивнула. Да, однажды дверь не откроется или не закроется, не поможет даже Давид, ловко управлявшийся с непослушным замком. Будет счастьем, если Лэйн будет снаружи, а не внутри, — меньше всего хотелось оказаться запертой в своём кабинете в пустой школе и вызванивать службу спасения и Дмитрия, чтобы потом выслушивать очередные недовольства Донован. Но ещё менее приятной была перспектива просить у Донован заменить дверь, поселиться в школе на время зимних каникул и самой вымывать кабинет после переустановки. Оставив Одри на третьем этаже (стоило бы сразу догадаться, что в подобном платье она не пойдёт к ученикам вызывать злость Донован и недовольство оставшихся следить за своими детьми классных руководителей), Лэйн спустилась к спортзалу и, перешагнув порог, прижалась спиной к стене. Тускло освещённый гирляндами и жёлтым светом фонарей, падавшим из больших окон, зал был наполнен подростками и громкой музыкой, слов которой не разобрать — по крайней мер Лэйн не слышала среди них ни русского, ни американского мата и могла быть спокойна, что через пару минут всех не разгонят. Десяток человек пытались ритмично двигаться под музыку, но их подобие танца вызывало лишь улыбку, — кто-то двигался увереннее, явно с детства занимаясь танцами, но большая часть просто отрывалась за прошедшие четыре месяца учёбы. Остальные разбились на компании, аккуратно двигали плечами или отстукивали ногой в бит, потягивая из тонких белых пластиковых стаканчиков сок или лимонад и что-то обсуждая. Среди разношёрстной толпы Лэйн не увидела ни одного младшеклассника. — Мелким вручили сладкие подарки, поздравили с праздником и отпустили домой после хоровода и пары песен, — произнёс на ухо приятный чуть мурчащий голос. — Отлично выглядишь, острячка. — А кто вручал подарки? — Лэйн прижала руки к груди, плотнее запахивая пиджак и сжимая ладонями острые локти. — Дмитрий Дмитриевич? — Не-а. Решили, что его быстро узнают, поэтому нарядили меня. Лэйн скосила глаза: от костюма Деда Мороза на Давиде остались только яркие красные щёки и такой же нос, а ещё несколько кусочков клея от бороды на висках. Она осторожно содрала один и бросила себе под ноги. — У меня и для тебя есть подарок. — Он сунул руку в карман тёмно-синих джинсов и вытащил что-то маленькое с приклеенным смятым красным бантом. — Я должна извиниться, да? — Лэйн кончиками пальцев забрала подарок и покрутила его перед глазами. — Это… — Ага, — с довольной улыбкой кивнул он. В разноцветном полумраке спортзала, редко освещаемой отражающимися от диско-шара бликами, румянец на щеках Лэйн рассмотреть было невозможно, но Давид точно знал, что он там. — Извини, — пробормотала она, пряча празднично украшенный презерватив в глубокий карман пиджака. — Одри сейчас… — Я знаю. —… занята. — Лэйн поджала губы. Если Давид обо всём знал, то почему продолжал надеяться? Если бы Лэйн узнала, что Дмитрий нашёл другую, все чувства умерли бы сами собой. В это хотелось верить, этим хотелось себя утешать. Медленное постепенное сближение было слишком не похоже на то, что вспыхнуло между ними летом. В нём было больше осторожности, больше взрослой вдумчивости. Лэйн хотела радоваться — надеяться, что так между ними будет не просто короткий роман, который погаснет, стоит только Донован потребовать написать заявление по собственному, а будут настоящие отношения, с одной на двоих квартирой, с сонными, наполненными ароматом дешёвого кофе утрами и совместными вечерами. Хотела, но сколько бы ни пыталась себя убедить, что счастлива, не выходило. Будто не умела быть счастливой, будто всегда старалась найти повод для беспокойства и страхов. Медленное сближение могло быть продиктовано неохотой, могло обернуться тем, что Дмитрию просто надоест пробивать те стены, что Лэйн возвела вокруг себя. — Не забудь, третьего января мы идём на каток, — Давид бросил взгляд за плечо Лэйн и, подмигнув, ушёл к подозрительно весёлой и громкой компании учеников в противоположном от входа углу спортзала. В том, что кто-то принесёт алкоголь, Лэйн не сомневалась. Скорее удивилась бы, не протащи его мимо бдительной вахтёрши-ключницы Ромка. Она поискала его взглядом: раньше казалось, что запоминать людей, тем более различать их в полумраке, трудно, но сейчас Лэйн безошибочно нашла его рядом с импровизированным диджейским пультом, Рома что-то активно шептал парню на год старше и бросал взгляды в зал. — Значит, каток? От звука голоса Лэйн вздрогнула, оборачиваясь. Задумалась, пытаясь понять, что опять задумал Рома и почему был одет так странно, — в темноте не различить, во что, но это совершенно точно были не его привычные мятые джинсы и видавший все уличные драки свитер, — и не заметила того, кто стоял за плечом. — Да, — спокойно кивнула она в ответ, глядя в нечитаемое лицо Дмитрия. Отнекиваться, говоря, что сама впервые услышала от Давида, что они всё-таки идут на каток и даже успели выбрать дату, не хотелось. У друга явно был какой-то план. — Закончила заполнять журналы? — Ты, правда, хочешь поговорить о работе? — Лэйн обернулась к Дмитрию всем телом, провела ладонями по рукам, теперь обнимая себя за плечи и с нескрываемым вызовом глядя ему в глаза. В переливающейся задорными огнями темноте, под звуки незнакомой ритмичной музыки, она уже привычно злилась на Дмитрия за его невнимательность, за неумение говорить красивые слова и делать настоящие первые шаги. Совсем немного Лэйн завидовала Давиду, — его упорству и настойчивости, его умению найти время и правильную фразу, чтобы расположить к себе. Завидовала даже не ему, а Одри, которой стоит лишь дать Давиду немного пространства, и он сам разрешит все проблемы, скажет все верные слова и сделает всё, чтобы Одри стала его. А у неё с Дмитрием вечное недопонимание, танцы на грани между колкой вежливостью и почти романтикой. Ругаться получалось лучше, ярче, эмоциональнее. — Хочу увести тебя отсюда и поцеловать, — глухо произнёс он, не отводя взгляда. — Я… — Это к тебе. Заканчивай. Я буду на улице. Лэйн не успела сказать, что они оба не имеют права уйти: у неё здесь класс, за которым надо приглядывать, а у него — весь зал, который, стоит только учителям отвлечься, разнесут в щепки опьяневшие от близкой свободы каникул и тайно принесённого алкоголя школьники. Не успела напомнить, что при учителях и учениках им необходимо сократить общение, держать лицо и не давать поводов для сплетен, ведь этот повод вот-вот появится. Пришлось обернуться, чтобы понять, что означало «это к тебе». — Мисс Лэйн! — Ромка улыбался во весь рот, стоя прямо перед её носом. Теперь, когда он был так близко, тайна его странной одежды стала очевидной, — Рома пришёл в пижаме. Взгляд Лэйн скользнул по светло-бежевой кофте с напечатанным на груди медвежонком, по тонким штанам, явно натянутым в школе, — на улице в таких Рома просто замёрз бы и не улыбался сейчас так довольно. Блестящие в темноте глаза и едва уловимый запах алкоголя заставили Лэйн недовольно поморщится. — С наступающим! — Ромка вытащил из-за спины подарочный пакет и протянул его с видом человека, которому доверили самое ответственное дело за год. — Мы рады, что вы к нам пришли. И что нам не влетело за драку… — Он хотел сказать: спасибо за эти месяцы, мисс Лэйн. — Катя вздохнула в своей привычной слишком взрослой манере и шлёпнула Рому по плечу. — Уроки литературы стали интересными. Нам всем нравится. — Значит, в следующей четверти никто не будет прогуливать? — Лэйн забрала протянутый пакет. — Чудес-то от нас не требуйте, — буркнул Ромка. — Но мы постараемся. — Что у вас с внешним видом? — Лэйн решила, что не станет сейчас заострять внимание ни на хамоватом панибратстве, ни на обещании, которое её класс никогда не выполнит. Прогулять хотя бы пару уроков, прикинувшись больным, — почти святое дело каждого подростка. Успокаивало, что даже так класс неплохо справился с полугодовой контрольной, и в журнал Лэйн выставила всего девять троек. — Пижамная вечеринка, — настала очередь Кати улыбаться, выдавая, кто был автором гениальной идей. — Не думала, что наш Ромыч спит в пижаме с мишками, — хмыкнула Лэйн. — Настоящий пацан спит в одних трусах, — фыркнул Рома. — Поэтому я купила ему нормальную пижаму, — страдальчески вздохнула Катя. — Представляете, если бы он в одних трусах сюда заявился? Лэйн окинула взглядом толпившийся перед ней класс. Почти в полном составе, не хватало лишь трёх человек, двое из которых болели, а один отпросился ещё со второго урока, потому что вместе с семьёй уезжал отмечать Новый Год к бабушке в деревню. На лицах учеников читалась радость вперемешку с усталостью. Многих Лэйн уже видела с задачниками по ЕГЭ, от других учителей знала, что часть её класса записалась на дополнительные, заявив, что в следующем году выберут профильными историю или химию. Со смесью ужаса и предвкушения Лэйн ждала, что кто-то также подойдёт и к ней, скажет, что будет сдавать литературу, и она назначит дату первого дополнительного занятия, а через год будет взволновано ждать вместе со своим учеником результат. — Ты молодец, Катюш, хоть кто-то за Рому взялся, — Лэйн ободрительно улыбнулась ученице. Эти дети — разные, своевольные, наивные, — засели под рёбрами и одним своим видом заставляли сердце биться чаще. Как скоро Лэйн сможет назвать их своей семьёй? Казалось, что совсем скоро, что по-настоящему будет скучать и радоваться, когда увидит их после каникул. — Я могу оставить вас одних? Класс нестройно завопил счастливое «да», «конечно», Ромыч добавил с видом главаря — «Не беспокойтесь, все будут живы», и Лэйн почему-то верила, что, да, будут, что Рома позаботится обо всех, а особо пьяных доведёт до дома. — Ром, подожди минутку. — Лэйн придержала его за локоть, когда ученики вновь стали разбиваться на компании, отходя от неё. — Шо такое? — Ромка нахмурился. — Я ж нигде не накосячил. — Знаю, Ром. Я не об этом хотела поговорить. — Лэйн вздохнула, подбирая слова. Беспокойство скребло на душе мерзкими кошками. — Алия и… — А, — Рома кивнул с видом знатока. — Катюха. — Каин, — поправила его Лэйн. — Ты видел их вместе? — Ну… Пару раз. Они, вроде, живут близко? — Рома свёл брови к переносице. Он никогда не был глупым, но сейчас мозг явно был загружен совсем другим. — Вы думаете, что он и она типа… — Угу, — Лэйн кивнула, задумчивым взглядом изучая врученный ей подарочный пакет. Он тяжестью оттягивал руки, обещая что-то по-подростковому грандиозное. — Просто будь внимательным, ладно? — Рома с самым серьёзным видом кивнул, правда, надежды на то, что он сдержит своё молчаливое общение, было мало. — И, Ром… Позови на каникулах Катю погулять. — Зачем? — Просто позови. Хорошего вечера, Ром. И передай всем спасибо за подарок. Дождавшись, когда Ромыч угукнет в ответ и сбежит к своей компании, Лэйн ещё раз обвела взглядом спортивный зал. Мысленно прощалась со всеми до следующего года: с Ромой, который не замечал очевидной симпатии со стороны Кати; с Катей, слишком взрослой для своего возраста; Алиёй, за которую теперь болело сердце; с каждым учеником. Новое странное ощущение. Лэйн привыкла уходить молча, не прощаясь, не обещая встретиться после или писать, потому что коллектив стал семьей. Коллектив и не стал. За четыре месяца настоящей дружбы не вышло даже с Одри, казавшейся в первые дни работы единственной, за кого можно ухватиться. Но класс стал — стал чем-то важным и большим, чем Лэйн ждала, чем была сама. Улица встретила колким приятным после духоты спортзала морозом и тёмной фигурой, стоящей за забором, с красной точкой сигареты возле лица. Лэйн остановилась на последней ступеньке школьного крыльца. Может, стоило и его оставить в уходящем году? Трогательная русская традиция — начинать новую жизнь с первого января. Лэйн могла бы поддаться лёгкому всеобщему безумию, отказаться от своей старой жизни, попытаться наладить отношения с Давидом и Одри, поддаться чарам Малека, прирасти к школе. Навеянная тёмным школьным двором фантазия казалась почти заманчивой. Она бы сумела удержать Синнера возле себя, вместе с ним вернула бы себе растопленную десятками доверчивых детских взглядов броню, вновь начала бы писать научные статьи. Прохлада архива, шелест страниц литературных монографий, колючие поцелуи и ледяные объятия. Малек тёмной юркой змеёй поселился в груди, не отпускал, обещая ту жизнь, к которой Лэйн привыкла, нет, даже лучшую её версию. Едва не поскальзываясь в мягком светло-коричневом снеге, Лэйн приблизилась к высокой фигуре, утопавшей в темноте ранней ночи, вскинула голову, вглядываясь в привычно сосредоточенное лицо. Морщинка между бровей, колючая щетина, сухие губы. Лэйн встала на цыпочки, прижимаясь к ним поцелуем. Горькие. — Проводить тебя домой? — Ладонь Дмитрия легла на её поясницу, притягивая к себе ближе. — Да, — коротко кивнула Лэйн, понимая, что вытравить мысли о Малеке и совсем другой жизни не сможет.