Часть 5

      Голоса людей вокруг казались Тьерри каким-то отдалённым, неразборчивым гулом, а сам Глава Совета сидел и ждал... Самого страшного в своей жизни.       И чем ближе был роковой миг, тем сильнее Тьерри трясло, мутило и как будто бы заживо раздирало изнутри. Тем неотвязнее становилось малодушное желание умереть — прямо здесь и сейчас, не дожидаясь того, что хуже смерти.       В какой-то момент подковылял старик Жильбер, весь пунцовый и со свистом сердечной одышки.       — Ох, сынок... — просипел он, принимая от Николя стакан с водой. Забота и предусмотрительность секретаря трогали, но, увы, не спасали. Ни прежнего Главу, ни уж тем более нынешнего.       — Господин Глава, — позвал Николя, и Тьерри медленно, будто управлял собственным телом через какое-то удалённое и при этом сильно барахлящее устройство, поднял на него измученный, осовелый взгляд. — Господин Третьяков на связи, — сказал он с виноватым видом и запустил голограмму.       Тьерри застыл, отстранённо глядя на то, как обстановку зала постепенно заменяет интерьер чужого рабочего кабинета. Гестину и Рьяну разделяло не меньше двух парсеков — всего ничего по меркам обжитого пространства, но всё же немало, если говорить о межпланетной связи. Последнюю, впрочем, вполне надёжно обеспечивала сеть мощных передающих устройств, разбросанных на пути от одного мира до другого. Использовали её нечасто, строго по регламенту, не допуская лишних энергозатрат, но сейчас был исключительный случай. Более чем. Исключительней некуда.       — Не люблю пустые протокольные фразы, господин Глава, — обратился к Тьерри человек с другой планеты, когда за спиной у первого стихли разговоры подчинённых, — но всё же позвольте выразить вам глубочайшие соболезнования и заверить, что Рьяна готова оказать любую помощь. Всё, что в наших силах.       — Благодарю вас, — выдавил Тьерри.       Он о протоколе забыл напрочь. Он сидел сгорбившись и тяжело дыша, прижимая к лицу крепко стиснутый, дрожащий от напряжения кулак. А внутри... Внутри всё было ещё хуже.       — У меня тоже есть дети... — Лицо рьянского Президента оставалось довольно бесстрастным, но взгляд говорил о более чем глубоком понимании проблемы. — Так... что же вы скажете, господин Глава?       Тьерри молчал. Снова эта неестественная, гробовая тишина, если не считать оглушающего, болезненного гонга в ушах. Он смотрел в глаза лидеру дружественной планеты, но не замечал ничего, даже мелькнувшего в них искреннего сочувствия. Тьерри теперь уже ничего не трогало и всё проходило мимо, разбиваясь о невидимую стену отчаяния.       — Я... — как и в момент переговоров с похитителем, он начал было, да не посмел продолжить. — Я...       Тьерри весь покрылся испариной, он едва мог дышать, да и вообще с трудом уже владел собой. Ужас, невыносимый, почти физически ощущавшийся, убийственный и сводивший с ума, пожирал его, живьём пожирал. Язык будто отнялся, отказывая в том, что было слишком уж страшным, слишком чудовищным.       — Я... — сердце сжалось. — Я... прошу...       Тьерри замер, как будто окаменел, от проступивших слёз уже почти не видя собеседника перед собой. Он не мог сказать, что отказывается от объектов. Но и обратного выдавить тоже не мог. Одно было чудовищней другого.       Мать Гестина...       — Мать Гестина... — будто эхо его собственных мыслей, простонал сидевший рядом Жильбер.       — Я... прошу... — слова застревали в гло́тке, платок до тошноты сдавливал шею. — Прошу вас...       Тьерри затравленно огляделся, ища сам не зная чего. В тот момент он словно бы раскололся надвое, и одна его часть, жалкая и раздавленная, умоляла хоть кого-то из присутствующих прийти на помощь, сжалиться и сделать этот последний рывок вместо него, а другая... Другая заставляла помнить, что он, именно он и только он, глава планеты-государства, и что не вправе ни на кого перекладывать тяжесть этого финального шага. Отцовское сердце рвалось на части, но разум твердил о том, что за спиной у него не сотни и не тысячи даже, а миллионы, десятки миллионов таких же девочек и мальчиков. И Мать Гестина. И всё их будущее.       Тьерри зажмурился, не в состоянии смотреть на то, как Николя виновато отводит взгляд, как Жильбер, не стесняясь уже, вытирает слёзы, и на то, как терпеливо ждёт волевого решения рьянский Президент...       И в этот момент верный сын Гестины всё-таки победил.       — Я прошу... — произнёс Тьерри как будто не своим, надтреснутым голосом. — Прошу вас поскорее подписать договоры о совместной собственности на внешние объекты... В Союзе Промышленных Миров очень сильно боятся этого... так сильно, что готовы пойти на всё, лишь бы не допустить экономической независимости Гестины. Поэтому я вынужден просить вас, господин Президент, о том, чтоб вы приняли объекты как можно скорее. Они добавят вам финансовой стабильности, сделают ещё сильнее... Прошу вас... — добавил он совсем охрипшим, сорвавшимся голосом и обессиленно сгорбился над столом заседаний.       Гестинский шейный платок перестал давить, но внутри будто разлилась всё разъедающая кислота — мысль о дочери, о том, что он предал её, и о том, что ни в чём уже нет никакого смысла.       — Я сейчас же вынесу этот вопрос на рассмотрение Совета Народов Рьяны, — услышал он сквозь непрерывную, болезненную пульсацию в ушах. — И сделаю всё, чтобы договоры одобрили. Тогда они будут подписаны не позднее стандартных суток, — заявил Третьяков и добавил чуть более глухо: — Простите, господин Глава, что мы не сделали всего этого раньше. Признаюсь честно: Гордон отговаривал, пугал последствиями и общей невыгодностью сделок... И если б мы не купились, то у вас не случилось бы ни теракта, ни похищения вашей дочери...       — Мы все совершаем ошибки, — безжизненно отозвался на его слова Тьерри.       — Я распоряжусь подключить к поискам девочки наши спасательные отряды и спецслужбы, — подытожил Президент и, получив от собеседника лишь пустой, отстранённый взгляд да рассеянный кивок, попрощался и прервал связь.       Спустя несколько секунд пространство в центре зала вновь зарябило, формируя голограмму. Перед опустошённым, раздавленным и еле живым Тьерри возникла знакомая уже фигура в страшной маске. Похититель пожал плечами, развёл руки в стороны: пеняй, мол, на себя, папаша, — и тут же исчез.       А дальше... Дальше Тьерри уже мало что замечал, почти не соображал, ничего не говорил и не двигался. Мир больше не существовал для него, да и сам Абье перестал, казалось, быть живым и мыслящим существом. Он был отслужившей своё мёртвой клеткой, просто ещё не отслоился, не отпал.       А потом кто-то что-то говорил ему, куда-то вёл, куда-то вёз...       В какой-то момент он осознал себя сидящим в купе скоростного поезда (скорее всего, до Фаланжины), верный Николя одной рукой протягивал ему медовую пастилку, а другой распылял перед лицом Тьерри медицинский аэрозоль.       Тьерри, невольно вдыхая целебные микрочастицы, смотрел на секретаря и недоумевал: неужели тот и вправду полагает, будто все эти жалкие примочки способны помочь ему — отцу, который только что отдал на растерзание убийцам и похитителям свою бедную маленькую дочку?       Что с ней сделают теперь? Да всё, что угодно. Воображение чего только не рисовало.       Вновь с головой окунувшись в этот адский котёл вины и тревожности, Глава Совета оттолкнул руку с угощением, от которого раньше никогда не отказывался, и выдавил:       — Где они сейчас?       — Отряд? — Николя с сожалением убрал пастилку обратно в карман пиджака и заглянул в голограммы своего МФУ. — Только что сели в челнок. У седьмой орбитальной станции будут где-то через час-полтора.       — Помоги им Мать Гестина, — пробормотал сидевший в том же купе Жильбер.       Тьерри тоже оставалось только молиться.

***

      Забронированный секретарём Главы челнок нёс Гийома, Мишеля, Фредерика и подполковника Рауласа к тому, что без лишних премудростей звалось седьмой орбитальной станцией — туда, где был пришвартован корабль звёздных людей.       Давно Гийом не вспоминал о них. А ведь именно с "перекати-космос" должна была лет восемь назад улететь девушка с рудника...       Сейчас он думал о ней исключительно как о друге, и очень надеялся однажды узнать о её судьбе. Хоть что-то. Но лучше бы, конечно, что-нибудь хорошее. Плохого и так хватало.       Вынужденный бездействовать, Гийом поминутно смотрел то на одного своего спутника, то на другого, то на третьего. Не для чего-то конкретного, а просто чтоб не думать о дурном. О том, например, что всё могло оказаться напрасным... Мало ли, что взбредёт в голову этим психам-похитителям? А Мать Гестина — она же бесплотный дух, сможет ли она как-то уберечь девочку, пока Гийом и его товарищи летят на выручку?       Минуты... Минуты могут быть на счету. И даже секунды. А время в пути так нескончаемо долго тянется.       Ох, Лозы Небесные!       Гийом взглянул на Мишеля — тот изучал какие-то данные в своём МФУ, что-то оживлённо рассказывая рьянскому инструктору. Подполковник рассеянно кивал, но видно было, что думает о другом. Не верил в "гестинские бредни", это понятно... Однако, надо отдать ему должное, не высказывался.       Если не считать мудрёной болтовни Мишеля, здесь вообще было как-то очень уж напряжённо тихо. И большая часть этого напряжения исходила от третьего спутника — от Фредерика. Тот, хмурясь и плотно сжимая губы, сидел в кресле напротив Гийома и тоже о чём-то исступлённо молчал. Иногда, правда, поднимал на друга заинтересованный взгляд, словно не до конца веря в его особый дар говорить с духом планеты, но, так ничего и не выдавая, раз за разом вновь и вновь погружался в свою мрачную задумчивость.       Гийом решил не трогать его. Фредерик в последнее время стал каким-то совсем другим — молчаливым и как будто бы что-то таившим.       Знал ведь, поди, о том, что Глава Абье — это и есть организатор боёв. Но отчего-то промолчал. Гийом, впрочем, и не горел желанием узнавать эту неприятную и совершенно ненужную теперь правду. Всё же старик Багдасар хорошо тогда с ним поработал, научив жить заново, не оглядываясь на прошлое, каким бы оно ни было. А с тех пор, как Мать Гестина отказалась называть имя прежнего владельца камня, Гийом и вовсе решил никогда больше не думать об этом. Тем более что встретил женщину своей мечты, которая родила от него детей, нашёл для себя достойное дело, да и вообще...       Когда он уверял Главу в том, что не видит в нём своего обидчика, то не лукавил ни в одном слове. Он и впрямь не мог соединить у себя в голове два этих образа: жестокого и циничного дельца, поломавшего ему жизнь, и доброго, мудрого, самоотверженного "господина Главу". Ну не было у этих двоих ничего общего. Как и у самого теперешнего Гийома — с тупым, бесноватым Барби.       Так что вскрывшаяся в недобрый час правда никоим образом не задела Гийома. Только Фреди это было трудно объяснить. Тот был... Как это? А, ну да... идеалистом. И всё у него било через край. Жизнь таких всегда беспощадно ломает. И чем крепче сидит в них этот самый идеализм, тем больнее гнёт его далеко не всегда удобная правда.       Перегнувшись через проход между рядами кресел, Гийом дружески потрепал Фредерика по плечу, взглядом призвав особо не загоняться, но сам тоже был далёк от оптимизма.       Не мог не думать о том, что бедная похищенная девочка сейчас, может быть, сильно напугана и страдает. Если вообще до сих пор жива...       Мысль об этом больно колола, особенно если учесть, что Гийом теперь и сам был отцом. Да, детей своих он пока и не видел толком, лишь на голограмме, которую секретарь Главы прислал ему по просьбе Мьель в день родов. И всё же Гийом заочно уже любил обоих: мальчика и девочку — Бертрана и Мари.       Мьель, сожалея о том, что дети не носят фамилию настоящего отца, предложила хотя бы назвать их какими-нибудь особенными для Гийома именами. Он выбрал имена родителей.       Бедная Мьель! Она ведь там места себе не находит, волнуясь обо всех сразу. Фреди коротко переговорил с ней ещё до того, как взойти на борт челнока, да только вряд ли сумел успокоить. Попросив и от него передать привет, Гийом всё же мучился от мысли, что где-то далеко страдает его любимая женщина.       "Мать Гестина, помоги нам всем!" — невольно воззвал он к своей подруге-богине, но даже "говорящий" не мог взять и разом спасти всех на свете.