Глава 4. Тень на стене любви

«Самые прочные цепи — это те, что выкованы из лжи, в которые добровольно позволяет заковать себя разбитое сердце». Тишина в покоях Маркуса Вольтури была особого свойства. Это не была мирная тишина уединения — это была густая, звенящая пустота, в которой жило эхо. Эхо её смеха, её шагов, шепота её платья. Здесь время остановилось тысячу лет назад, и пыль, оседающая на книгах, была прахом их счастливых дней. Маркус стоял у окна, безучастно глядя на залитую лунным светом площадь Вольтерры. Его дар, обычно неумолимо рисовавший ему паутину связей между всеми обитателями замка, сегодня молчал. Вернее, он упирался в одну-единственную, обрубленную нить, которая жгла его изнутри ледяным огнем. Дидима. Он помнил тот вечер в мельчайших, проклятых подробностях. Как будто кто-то выжег каждую секунду раскаленным железом в его сознании. Они гуляли в виноградниках, вдали от замка. Она смеялась, ловя на ладонь свет летающих светлячков. Её дар — излучать чистую, ничем не омраченную радость — делал воздух вокруг сладким и легким, как пух. Он чувствовал её счастье, как свое собственное. Их связь была живым, сияющим мостом, по которому беспрепятственно текли любовь и нежность. Потом она внезапно замолкла и замерла, как лань, учуявшая охотника. — Маркус, — её шёпот был полон не страха, а… предчувствия. — Нам пора назад. Они поспешили к дому. Она шла впереди, её белое платье мелькало в сумерках между лозами. Он отстал на шаг, чтобы сорвать для неё гроздь винограда. И тогда он услышал её крик. Короткий, обрывающийся, словно перерезанное горло. Он помнил, как мчался на звук, сокрушая лозы, с безумием в глазах. Помнил, как нашёл её. Она лежала на земле, и её шея была… не такой, как должна была быть. А вокруг, на мягкой почве, не было ни единого следа, кроме её собственных. Следов нападения, борьбы — ничего. Как будто на неё обрушилась сама ночь. И тогда из-за деревьев вышел Аро. Его лицо было искажено горем и ужасом. — Маркус! Боже правый! Я видел! — его голос дрожал, и в этой дрожи была жуткая убедительность. — Это было так быстро… Тень… гигантский зверь! Из леса! Я не успел… Аро упал на колени рядом с телом, его плечи содрогались от рыданий. Он был искренен. Маркус, с его даром видеть связи, чувствовал его боль, его шок, его отчаяние. Он видел нить, связывающую Аро с этой трагедией — нить очевидца, нить беспомощности и горя. Нити лжи он не увидел. Ибо как можно увидеть то, чего нет? — Кто? — единственное слово, которое смог выжать из себя Маркус, его собственный голос звучал чужим и пустым. — Я не видел лица… Только когти… Зверь… Оборотень, должно быть, — прерывающимся голосом сказал Аро. — Они иногда заходят с гор… О, Маркус, прости меня! Я был слишком далеко! Ложь была гениальна. Аро не солгал ни в чем. Он действительно видел тень. Он чувствовал ужас и горе. Он просто… опустил себя из уравнения. Он стал лишь наблюдателем, свидетелем трагедии, а не её причиной. И Маркус поверил. Его дар, всегда бывший его главным оружием, предал его. Он показал ему лишь правду эмоций Аро, но скрыл их истинный источник. Горе свидетеля и горе убийцы, скрывающего свое преступление, могут ощущаться почти одинаково. Именно Аро поднял на руки окровавленное тело Дидимы. Именно Аро организовал её похороны, став опорой и единственной связью Маркуса с реальностью. Именно Аро, с глазами, полными «искренних» слез, сказал: — Мы отомстим, брат. Мы найдем этого зверя и сотрем его с лица земли. Я буду с тобой. Всегда. И Маркус, с разумом, разорванным на куски, с душой, вывернутой наизнанку, позволил Аро стать своим якорем. Он вцепился в него, как тонущий в соломинку. Он поверил в сказку про оборотня, потому что правда — что его брат, его друг, его соратник мог сделать это — была слишком чудовищной, чтобы в неё можно было поверить. Теперь, проходя по коридорам Вольтерры, Маркус иногда ловил на себе взгляд Аро. Взгляд, полный тихой, соболезнующей печали. И он кивал в ответ, благодарный за его поддержку. Он не видел, как этот взгляд менялся, едва он отворачивался. Не видел, как печаль в глазах Аро сменялась холодным, довольным блеском охотника, который не только добыл желаемое, но и заставил свою жертву благодарить себя за соучастие в её собственном увечье. Правда спала в сердце Аро, убаюканная сладкой колыбельной его триумфа. А Маркус остался наедине с тишиной, в которой жило только эхо. И с единственной обрывшейся нитью, которая навсегда стала его проклятием и его тюрьмой.