Глава 5. Жертва короны

«Одни теряют любовь по воле рока. Другие — приносят её в жертву своему честолюбию. И лишь единицы способны признаться в этом самим себе». Тронный зал Вольтерры был пуст. Лунный свет, пробивавшийся через высокие витражные окна, рисовал на каменном полу причудливые узоры, похожие на паутину. Аро стоял у своего трона, его пальцы с нежной, почти любовной грустью обводили резные узоры на подлокотнике — стилизованные змеи, символы мудрости и вечной жизни. Но сегодня вечность казалась ему проклятием. Тишина зала, обычно ласкавшая его слух как доказательство его власти, сегодня давила. Она была слишком громкой. В ней он слышал эхо смеха, который умолк много столетий назад. Смеха Сульпиции. Она не была похожа на Дидиму. Если Дидима была солнечным лучом, то Сульпиция — луной: спокойной, мудрой, несущей прохладу и ясность. Она не ослепляла своим счастьем, а озаряла путь мягким, ровным светом. Она была его советчицей, его противовесом. Той, чей тихий голос мог укротить его самые буйные амбиции. Они строили свою империю вместе. Это была её идея — создать не просто клан, а закон. Не правление силы, а правление порядка. Она верила, что их бессмертие должно нести не хаос, а стабильность. Власть, основанная лишь на страхе, — хрупка, моя любовь, — говорила она, её тонкие пальцы перебирали древние свитки с законами Рима. — Она заставляет подчиняться, но не вызывает верности. Нужен кодекс. Традиции. То, что будет цементом для нашей вечной крепости. Аро восхищался её умом. Он, с его даром видеть всю грязную изнанку мыслей, находил в её чистом, ясном разуме отдохновение. Она была единственной, кого он не мог до конца «прочитать», потому что её помыслы были чисты и направлены на общее благо. Это и восхищало, и… раздражало. Ибо амбиции Аро были подобны раскалённой лаве — они не терпели преград, даже самых разумных. Сульпиция была его совестью. А совесть, как известно, удобнее всего загнать в самый тёмный угол души или… уничтожить. Переломным стал спор о «бессмертных детях». Сульпиция настаивала на абсолютном запрете. — Это не просто жестоко, это — безумие! — её голос впервые звенел не сдержанной силой, а со страхом. — Ребёнок не может контролировать жажду. Он обречён на вечную муку и несёт смерть всему вокруг. Это станет нашим концом, Аро! Это перечеркнёт все наши законы! Но Аро уже видел дальше. Он видел страх, который навлечёт на всех сам факт такого чудовищного преступления. Он видел, как этот страх можно использовать, чтобы держать в повиновении даже самых могущественных вампиров. Абсолютный запрет — это абсолютная власть для того, кто сможет его карать. — Ты мыслишь слишком узко, моя дорогая, — сказал он ей, и в его голосе впервые зазвучала ледяная струйка нетерпения. — Иногда нужно посеять ужас, чтобы взрастить порядок. Она посмотрела на него так, как будто видела впервые. В её глазах читался не страх, а глубокая, всепоглощающая печаль. — Ты говоришь как тиран, а не как правитель. Я не могу бы частью этого. Она стала его главным противником. Она открыто выступала против его планов на собраниях, её тихий, уверенный голос находил отклик у многих. Она была живым укором его совести и растущей угрозой его власти. И тогда Аро сделал выбор. Выбор между любовью и властью. Он выбрал власть. Он не поднял на неё руку. Это было бы слишком просто и… очевидно. Вместо этого он использовал её же оружие — закон. Был инсценирован набег оборотней на одно из их внешних владений. Сульпиция, всегда ставившая благополучие подданных выше собственной безопасности, возглавила отряд для защиты. Аро «предупредил» её об опасности, «умолял» остаться. Он сыграл роль любящего, обеспокоенного супруга. Он знал, что отряд попадёт в засаду. Он знал, что оборотни будут особенно свирепы. Он «не успел» прийти на помощь. Когда он нашёл её тело, он упал на колени и зарыдал. Его горе было столь же театральным, сколь и искренним. Он ведь и вправду любил её. Он просто любил власть чуточку больше. — Она была слишком храбра… Слишком самоотверженна… — сквозь рыдания говорил он Кайусу и Маркусу, и в его словах не было ни капли лжи. — Она пожертвовала собой ради других! Вот истинная трагедия! Он закрепил её образ как мученицы, погибшей за идеалы Вольтури. Он назвал в её честь законы, которые она так не любила. Он превратил её в символ, в прекрасное привидение, которым можно было восхищаться, но которое уже не могло ему мешать. И теперь, спустя века, он стоял в пустом тронном зале, поглаживая резьбу на своём троне. Трон был удобен. Власть была сладка. Но иногда, в такие вот тихие ночи, ему казалось, что он чувствует на себе её взгляд. Не осуждающий, не ненавидящий. Печальный. Такой же печальный, каким он был в тот миг, когда она в последний раз смотрела на него, понимая уже всё. Он принёс её в жертву. И трон, на котором он сидел, был её надгробием. А его вечная жизнь — платой за её вечное молчание. Он вздохнул и отвёл руку от подлокотника. Печаль была роскошью, которую он не мог себе позволить. Впереди были дела, интриги, укрепление власти. Он повернулся и вышел из зала, его шаги гулко отдавались в тишине. Он нёс свою потерю не как открытую рану, как Маркус, а как хорошо скрытый, никогда не заживающий шрам — напоминание о той цене, которую он был готов заплатить за свою корону.