Часть 3. Дознание

Скучное будет представление. Тарин никогда не способна была накормить толпу хоть сколько-нибудь впечатляющим зрелищем. Скучные придворные, скучная сестра-близнец, скучная процедура. Тоскливо, но вырядиться надо так, словно собираешься на поединок. Должны же эти недалекие подхалимы получить хоть видимость серьезности происходящего. Ага, нагрудник от брони. Тогда надо и колец надеть столько, чтобы казались тяжелее этого самого нагрудника. Корона повернута набекрень. Так кажется, что носить её совсем легко, что занятие это почти несерьезное. Идеально для того, кто должен положить этой самой короне конец. Отражение в зеркале гадкое. Гадко на себя смотреть настолько, что хочется уже самому застрелить себя из арбалета. Хочется, чтобы зеркало треснуло от мерзости того, что оно отражает. Как люди могут считать это существо в отражении величественным? Как они могут расступаться и пресмыкаться? Как? Иногда кажется, что самый лживый человек в моей жизни видел всё яснее прочих. Может, именно безостановочная ложь и помогала ей видеть истину во мне так ясно. Пора. -Тарин Дуарте. Жена Локка. Ты должна встать на место, отведенное для истца. Голос у рыцаря строгий. Трон неудобный, вино безвкусное, перстни натирают. Но есть и новое ощущение. Что-то вернулось на место. Фигура в бронзовом движется к своему горе-королю, неловко путаясь в реверансе. Мимолетное ощущение того, как нечто давно знакомое вернулось, исчезает, оставляя наедине с уже привычной пустотой. Погодите. Тарин… неверно исполнила реверанс? Смотрю на женщину, что предстала перед моим судом. Этого не может быть. Это невозможно. Никасия ещё жива, а она наверняка должна была быть следующей. Хотя, Джуд могла решиться убить её прямо сегодня, после дознания. Я обещал не препятствовать её мести. Нельзя выдавать её. Когда все реверансы исполнены, а ритуалы соблюдены, начинается время для самого интересного. Я не могу врать. – Мы сочувствуем вашему горю, – горя она действительно хлебнула в Эльфхейме, и сочувствую я ей точно, – И не решились бы беспокоить вас, если бы не крайняя необходимость задать вам несколько вопросов, связанных с кончиной вашего мужа, - и ведь действительно, это уже давно единственная вещь, что занимает мой разум. Когда она убьёт меня? Когда? Как она сделает это? Как она желает этого? Как я желаю этого. Видеть это смертоносное, будоражащее наваждение всё равно, что видеть её нагой. – Вы действительно думаете, что она переживает? – говорит Никасия. Зря она открывает рот. Он куда лучше подходит для оральных ласк, чем для высказывания умных мыслей, - Ты сама убила Локка? Или уговорила свою сестру сделать это ради тебя? Иногда ощущение такое, будто у нас были разные учителя. Хотя, о чем я, Таракан её точно не учил. Да и не взялся бы. – Джуд в изгнании, – обожаю, как она лжет, – И я сама никогда не причиняла Локку вреда. – Нет? – я хочу снова услышать, как она лжет. О, Мэб, как я хочу, чтобы она соврала снова, и снова, и снова. Это всё равно, что слушать сказки, мало чем отличающиеся от людской лжи. – Я люб… – о, Джуд даже всхлипывает. Какая актриса, – Я любила его. – Порой мне казалось, что именно так и было, – не ложь, хоть более точной формулировкой было бы «порой я боялся», – Но вполне возможно, что ты лжешь. Я собираюсь навести на тебя чары. Они заставят тебя сказать правду. «Хоть и не всю», - думаю я про себя. Чары легко сделать зрелищными. Ну же, Джуд, посмотри какой я фокусник. Прямо фейерверки устроил, чтобы все смогли полюбоваться и убедить себя наверняка, что ты околдована. Пользуйся. Мне не жалко. Я обещал. Недолгие расспросы, естественно, не дают никакого результата. Она лжет, что не убивла Локка, придворные устраивают склоку, Никасия извергает глупость за глупостью. Этот фарс начинает утомлять. Пора приступить к самой содержательной части – услышать, наконец, правду. – Возможно, конечно, что это лишь слухи, однако при дворе широко известна история о тебе, твоей сестре и Локке. Она любила его, но он выбрал тебя. Иногда одной сестре просто невозможно вынести, видя, как счастлива другая. Бросаю ленивый взгляд на мать. Она годится хоть на что-то. Хотя бы на то, чтобы закончить этот осточертевший мне, затянувшийся спектакль. Давай, Джуд, моя кровавая возлюбленная, назначь мне свидание. Вынеси мне приговор. Я хочу услышать, как это будет. Я хочу дрожать от предвкушения твоего прихода. – Джуд никогда не любила Локка. Она любила кого-то другого. Вот ему она точно желала бы смерти. Что не так со мной? Женщина, желанная мной настолько, что хочется проглотить её, сожрать целиком, говорит, что перестала меня любить, а моё тело охвачено возбуждением настолько сильным, что едва удается удержаться. Удается? Нет, что-то меня точно должно было выдать. Она говорит, что желает явиться за моей жизнью, желает отнять её. Она говорит, что прекратила любить меня, а всё, что я чувствую – страсть, жажду дать ей желаемое и видеть её удовольствие. Хотя бы такое удовольствие, извращенное, черное, удовольствие ненависти и уничтожения. Это и есть то безумие, которое она уготовила мне? Предаваться фантазии настолько ярко, что иллюзорный, выдуманный воспаленным разумом стон застывает в ушах, стоит подумать о том, как она убивает меня? Это и есть Власть, которую она могла получить только так? Молчанием? Она получила. Она получит всё, что хочет. Она пришла. Она тут. Это и есть милосердие. – Тарин может иметь на себе какой-нибудь оберег, что-то такое, что делает ее невосприимчивой к чарам. Иногда мне тоже хочется начать убивать. Никасия, рыбка моя, тут нет ни одного оберега, хоть и хотелось бы иметь оберег от твоей вопиющей глупости. Хотя… Только что мне был предоставлен идеальный шанс. – Я полагаю, что ее следует обыскать.