Часть 1

Was this the face that launched a thousand ships And burnt the topless towers of Ilium? Кристофер Марло «Трагическая история доктора Фауста» — Ты правда любишь этого мальчишку? — этот вопрос задает ей ветер. Он играет травой у ее ног, треплет волосы, озорно дергает за прядки, пробегает по воде, собирая ту складками в волны. — Я не знаю, — отвечает она. — Ты хочешь стать его женой? — этот вопрос задает ей солнце. Оно выкатывает свои бока и неповоротливо ерзает на облаках, начиная слепить глаза. — Не хочу, — отвечает она. — Почему тогда согласилась сбежать? — этот вопрос задают ей морские волны, голодно лижущие ее босые ступни. — Потому что захотела, — отвечает она. Со спины к ней подходит бог. Она никогда их не встречала, хотя мать много рассказывала ей о том, как это может быть больно, как боги злы и как им все равно на человеческие чувства, но это чувство не спутать ни с каким иным. За ней стоит ветер, солнце, морские волны, ядовитые травы и удушающие пески, лопатки чуточку жжет, она сжимает руки в кулаки. — Хочешь, мы устроим небольшую шутку? — спрашивает ее бог. — Так много мужчин сватались за тебя и обещали вечно хранить твой брак, не думаешь, что пора устроить им проверку? Посмотрим, на что они способны. — Что нужно сделать? — спрашивает она и прикрывает глаза, чтобы солнце било в них не так сильно. — Тебе — ничего, прекраснейшая из смертных, — смеется бог, и смех его похож на звон золотых монет, что сыплют в большие чаши друзья и подданные ее отца. — Просто согласиться. — Я соглашаюсь, — кивает Елена, и на закатном солнце ее глаза отливают царской медью. *** Парис был милым, красивым мальчишкой. Много болтал, мало по делу, все хвастался своей семьей, так сильно пытался понравиться, что Елене даже не хотелось ему отказывать. Потому что иначе он походил на овечку, которую бросили посреди поля, а она заблудилась и не смогла вернуться домой. Жалость да и только. Но он дарил ей красивые цветы, целовал по всем углам и смеялся в поцелуй так, будто только что совершил величайший из подвигов. Елене это нравилось — что с ней обращаются как с драгоценностью. Как с призом за сложнейшее испытание — спрятаться так, чтобы их не заметил Менелай. Она не видела в этом проблемы — потому что Парис не мог посоревноваться с Менелаем в чем бы то ни было. Менелай был старше, опытнее, богаче. Он был ее мужем, и все всегда ей говорили, что это самое главное. В этом был смысл — потому что, раз у Елены был муж, никто больше не мог претендовать на нее. Никто бы и не осмелился, ведь все ее женихи давным-давно договорились встать на защиту ее брака, если кто-то решится оспорить веление судьбы. А ей оставалось в это верить. — Ты можешь отказаться, — сказала ей Пенелопа перед тем, как тоже стать женой и уехать на Итаку — к тому самому мужчине, кто и предложил идею с клятвой. Только потом Елена узнала, что он был самым большим любителем поиграть с судьбой — а остальные просто попались в его ловушку, потому что судьба и боги любили смелых, любили Одиссея. А больше, кажется, никого и не любили. — Я не могу, — возразила Елена. — Я уже стала его женой. — Ты можешь сбежать, — и Пенелопа подмигнула ей. Озорно, чуточку насмешливо. Так, как ни разу до этого — возможно, она всегда прятала собственную любовь к спорам с судьбой, а потом стала женой Одиссея и поняла, что можно больше не прятаться. Пенелопа всегда была уверена, что любая женщина способна соткать свою судьбу, не зря же мойры тоже ткачихи. «А мужчины умеют ее только рубить», — объясняла Пенелопа. К сожалению, из Елены ткачиха всегда выходила никудышная. — Как ты думаешь, я буду важна также, как Менелай? — спросила ее Елена. — Это же он пришел в мой дом. — Мужчина неуклюж в любом доме, чей бы они ни был, — ответила ей Пенелопа. — А потому забери все сама, ты это сможешь. Елена не хотела забирать сама. Она хотела, чтобы на нее смотрели и восхищались. Менелай не смотрел на нее никогда, даже когда брал по ночам — грубо, тяжело наваливаясь своим большим телом, а она потом долго лежала на смятых простынях и вытирала слезы дрожащими руками. Даже когда она родила ему дочь, и та плакала, так громко, что кажется слышали даже боги. Парис смотрел на нее всегда — только на ее. С самой их первой встречи, когда он был еще совсем незнакомым юным мальчиком, приехавшим из далекой страны. С самого их первого поцелуя, когда он не закрыл глаза и все шептал, что она прекрасна. Елена не хотела видеть их обоих, а потому отворачивалась первая. Парис иногда шутил, что из-за света солнца ее глаза казались медными, но Елена ему не верила. Она давно знала, что сделана только из железа — равнодушного, уставшего от вечных битв. — А за что я тебе нравлюсь? — спросила она однажды у Париса. — Ты красивая, — ответил он. — И все? — А что еще нужно? — так искренне удивился он, что ей захотелось плакать. Гермионе, ее дочери, Парис не нравился. Впрочем, кажется, этой девочке вообще мало кто нравился, и Елена не могла ее за это осуждать: Менелай приходил к ней редко, Тиндарей — только, чтобы удостовериться, что его дочь и внучка все также красивы и идеальны как царевны, Леда — только чтобы напомнить Елене, что нужно быть осторожнее и беречь дочь. Елена и так это прекрасно знала, ведь никто так и не смог сберечь ее саму. — А он скоро уедет? — тихо спрашивала Гермиона по ночам, когда они вместе лежали на кровати. Сказки Елена рассказывать не любила, а потому они просто болтали — кажется, Гермионе это нравилось, впрочем, Елена не была уверена. Она не понимала даже, что нравится ей самой, что уж говорить о дочери. — Парис? — девочка кивала. — Думаю, что скоро. — Ты поедешь с ним? Елена испуганно закрывала дочери рот. — Почему ты так говоришь? — Он звал тебя, я слышала. — Я не брошу тебя. Гермиона, кажется, понимала, что Елена просто не хочет отвечать прямо, но почему-то ей это позволяла. Она вообще росла удивительно спокойным ребенком — будто ей заранее было все равно на то, что случится. Как и самой Елене — ведь если ты все равно не имеешь власти над собственной жизнью, то какая разница, что произойдет? Хоть извержение вулкана, хоть обрушение дворца — решения принимать все равно не ей. Хотя, если бы Елена согласилась сбежать, это бы был только ее выбор. И она бы выбрала, чтобы ее любил человек, который хотя бы не стыдится смотреть на ее, когда делает ей больно, проникая внутрь и горячо, сбивчиво дыша ей в затылок. — Он меня любит, — так и отвечала Елена дочери. — Как ты это понимаешь? — задумчиво спрашивала она. — Я это чувствую. — А что нужно чувствовать, чтобы понять, что человек тебя любит? — Мне кажется, ты поймешь, — улыбалась Елена и гладила Гермиону по голове. — Но как ты поняла, что он тебя любит? — упрямилась дочь. Елена закрывала глаза и начинала плакать, тогда Гермиона обнимала ее и неуклюже гладила по волосам, прямо как делала сама Елена, когда дочь капризничала. — Ничего страшного, — шептала она. — Но тебе грустно. Елена не была уверена, что до сих пор понимает, что значит «грустно». Через пару лет после свадьбы Пенелопа вернулась домой — Одиссей сам привез ее на корабле, а потом подхватил на руки и донес до порога, ни на секунду не сбавив шаг. Они оба были прекрасны — счастливые, взволнованные, Пенелопа смеялась, зарывалась руками в непослушную копну волос мужа, а тот что-то шептал ей на ухо и улыбался, а теплое солнце золотило его глаза. — Ты счастлива с ним? — спросила Елена, когда они остались вдвоем. — Конечно, — кивнула Пенелопа. На ней было легкое платье, открывающее загорелые мускулистые предплечья. — Он тебя заставляет таскать мачты? — пошутила Елена. — Нет, что ты, — Пенелопа взмахнула руками. — Учит стрелять из лука. У меня даже получается! Ее волосы, заколотые лишь тонким золотым ободком, вились и спадали на спину, плечи, лезли в лицо, а она сдувала прядки и улыбалась еще шире. Елена все смотрела на ее улыбку и думала — неужели люди правда умеют так улыбаться? Искренне? Им правда хочется улыбнуться? Что же нужно чувствовать, чтобы пожелать улыбаться? — А как твои дела? — спросила Пенелопа, и что-то в душе Елены, заинтересованно потянувшееся к этому теплому чужому счастью, с грохотом захлопнулось, прижав взволнованное сердце. Елена не знала. Иногда ей казалось, что в день свадьбы она все же умерла, а вернуться обратно так и не сумела, и теперь ее душа уже давно у Аида, а по миру ходит лишь тело. Может быть, это было бы к лучшему — ведь и Менелаю, и Парису оно и было нужно, а что им дело до души? Ведь никто не знал, красива ли ее душа, так зачем тратить на ее время? Но она согласилась сбежать с Парисом. Просто потому, что он смотрел на нее — и ей это нравилось. Она хотела, чтобы ее любили. Так, как любили Пенелопу. Почему она заслужила, а Елена нет? Это было обидно, просто невероятно обидно, честное слово. Если для того, чтобы ее любили, нужно было лишь бросить весь свой старый дом — то почему бы и нет? Пожалела Елена об этом на второй день плавания. Сердце, то самое, захлопнувшееся в момент, когда она увидела счастливую Пенелопу, тоскливо заныло. Елена гуляла по палубе, целовала Париса, плакала, пока тот не видел, но сердце не успокаивалось. Оно говорило: ты бросила мужа. Ты бросила дочь. Ты бросила свое царство. Какая из тебя жена? Мать? Царица? Как ты можешь смеяться и целовать другого человека, если ты предала тех, ради кого тебя создали? «Меня создали для себя самой», — пыталась возразить Елена. «Не говори глупостей, тебя создали, чтобы ты стала женой и матерью», — отвечало глупое сердце. — Ты можешь найти третий путь, — прошептал ей на ухо бог. Теперь он был не ветром и волнами, а скрипом корабельных мачт и стуком весел. — Какой? — Хочешь, я перемещу тебя в Египет? Ты дождешься там Менелая, он приедет за тобой и вернет в Спарту. И ты останешься женой и матерью, — бог улыбнулся. — А как же Парис? — С ним останется твой призрак. И Елена ответила: — Хорошо.