Глава 1. До начала

— Ты отпустишь эту девочку? — в этот раз Артемида прибежала сама, хотя обычно отправляет вперед себя ветер и стрелы — не успеешь вздохнуть, а они уже пролетают мимо самого носа, оставляя едва ощутимые, подобные поцелую, царапинки. — Мне кажется, Аид в ближайшие годы и так будет полон душ, — Персефона подходит к ней почти вплотную. — Нашла себе новую жрицу? Просто хочешь насолить Агамемнону или правда нашла в ней что-то особенное? — И то, и то, — отвечает Артемида. — Она особенная. И я хочу, чтобы Агамемнону было тяжело. Его жена возненавидит его за то, что он сотворил с ее дочерью. — С их дочерью. — Ты не хуже меня знаешь, что имена женщин для мужчин — пустой звук. Они никогда не решат, что дочери достойны их защиты, их хватает лишь на то, чтобы позволить девушкам приумножать семейное богатство, выходя замуж, — Артемида улыбается. — Но мне понравилось, что Елена все же решила, что этот путь не для нее. — А мне казалось, это Гермес запудрил ей голову, — Персефона качает головой. — В конце концов, он слишком любит бегать меж мирами и болтать с душами только умерших, может быть, он захотел посмотреть на битву, которая унесет достаточно душ, чтобы он смог насытиться и перестать мучить людей и богов. Артемида гладит ее в оголенное плечо — ласково, почти невесомо. Как когда-то пролетали ее стрелы, несущие смерть, так сейчас она прикасается губами к ее коже, даря нежность. — Тебя мучить никто не будет, можешь не переживать. — Мне все равно, — отзывается Персефона, пропуская сквозь пальцы пряди ее волос. Прощаясь, прося больше не беспокоить ее мир. — Тебе не все равно, — смеется Артемида. — Никогда не было. Иначе бы этот проклятый Аид не смог бы удерживать тебя так долго. — Он все еще мой муж. Я выбрала остаться с ним. — Ты выбрала остаться царицей, он был просто неплохим дополнением. — Ты злая, — смеется Персефона и ворует цветок, вплетенный в волосы Артемиды. — Мы все злые, просто кто-то это показывает, а кто-то нет, — и потом повторяет вопрос. — Так я забираю Ифигению? — Забирай, — пожимает плечами Персефона. — Ты не будешь ревновать, моя дорогая царица? — смеется Артемида, слишком обрадованная разрешением, чтобы переживать о чем-то еще. — Все жены, вышедшие замуж не по своей воле, принадлежат тебе, зачем мне ревновать? — удивляется Персефона. Они стоят на краю обрыва — под их ногами волны взбираются вверх, к самим небесам, задевают солнце, и то качается, роняя на дно золотые осколки. От Артемиды пахнет медью и цветами, а еще чуточку — морской солью. Если бы Персефона могла, она никуда бы не уходила, но ей пора возвращаться. Они и так балансируют на грани — между живыми и мертвыми, между тем, что было, и тем, что только должно случиться. Между шагом вперед и бегом назад. Она и так попросила у мира слишком много. — Надеюсь, из нее выйдет хорошая жрица. Персефона делает шаг назад, и тема обнимает ее со всех сторон. Артемида оборачивается, хмурится, но кивает — и это последнее, что Персефоне удается разглядеть. — Вернулась, — шепчет тьма. — Мы ждали, — кричит она. — Сегодня ты задержалась, — поет она. — Чем ты занималась? — спрашивает она. — Тебя не должны волновать жизни смертных, — укоряет она. — Прости, — тихо говорит Персефона и протягивает руки вперед, позволяя тьме повести ее за собой, обнять, поцеловать в макушку, опуститься тяжестью на плечи. — Не могу на тебя злиться, — соглашается тьма. Персефона идет все дальше — по скалам, вдоль рек, мочит ноги в Стиксе, обнимает Цербера. У того из пасти торчат ремешки чьих-то сандалий. — Это кого ты пытался съесть? — смеется Персефона. Цербер только мотает головой, играя — пусть попробует забрать! А он побежит все дальше, уносят добычу. Но сегодня Персефоне играть не хочется. — Всегда он тебе нравился больше, — укоряет ее тьма. — Вы мне нравитесь все, — возражает Персефона, а потом касается пальцами губ, которые только недавно целовала Артемида. Интересно, а он знает об этом? Аид знает обо всем, что происходит в его мире, меж его рек и скал, но не зря же она сбежала, вырвалась ненадолго, обманула все тени на свете. Может быть, это он не знает. А может быть, ему все равно — ведь она всегда была и будет его женой, а это самое главное. Сердце дочери Зевса и обещание вечной любви, которое не забрать, не утопить в водах реки забвения. Съела гранат, и кровь потекла по рукам — после такого вернуться назад уже не получится, как бы сильно Персефона об этом не мечтала. — Смертные начинают войну, — говорит Персефона. — Нам ли об этом переживать, — смеется тьма. — Это будет очень тяжелая война. — Она не коснется нас. — Их корабли уже покинули свои гавани. — Они все равно все рано или поздно доплывут до твоего царства. — Их заводы уже отлили сотни пуль. — Они решили, что уничтожать друг друга — достаточно интересное занятие, так пусть тому и быть. Тьма подходит к ней ближе. Аид каждый день разный. Иногда он похож на юного мальчишку, который робко улыбается, когда берет Персефону за руку, а его волосы, только-только отросшие, смешно топорщатся в разные стороны. Иногда он похож на юношу — какие обычно приходят свататься к девушкам. Высокий, тонкий, еще немного несуразный, собранный из коленок и локтей, но уже обрастающий чем-то серьезным, сосредоточенным и взрослым. Иногда он похож на взрослого мужчину, который требовательно целует ее, зарывается руками в ее волосы, и она чувствует шрамы на его руках, лице и груди. Иногда он кажется совсем старым человеком, и седых волос на его голове становится все больше, и говорит он мало, и улыбается скупо и слабо. Но есть в них кое-что общее — они все склоняют перед ней колени, какими бы юными, несуразными, покрытыми шрамами и с трудом сгибающимися они не были. Они все состоят из тьмы — из тьмы приходят и в тьму возвращаются, их черные волосы ткутся из чужих желании, их черные одежды — из чужой боли. Они все любят ее — потому что иначе они не могут. Потому что у Аида должна быть царица, и эта царица — она. И теперь она говорит: — Я боюсь, что она окажется слишком жестокой. Эта война. — Тебе нечего бояться, — говорит тьма. Сегодня он взрослый — такой, каким был, когда она решила, что он может стать ее мужем. Она любит его любым — потому что нельзя не любить свое царство, но таким он нравится ей сильнее всего. Потому что он усмехается так, будто весь мир вот-вот рухнет, погребая под собой и загробный мир, и Тартар, и другие вселенные, а он только поцелует ее и пообещает, что она навсегда останется царицей. — Я не хочу, чтобы пострадали другие. — Ты злишься на Елену? — Не думаю, — качает головой Персефона. — Не она в этом виновата. — А кто? — Разве ты не понимаешь? — удивляется Персефона. — Менелай. И Парис. Они решили, что могут ее подчинить, а она не захотела подчиняться. — И Гермес, да? — Ну, думаю, что Гермеса сложно обвинить хоть в чем-то, — качает головой Персефона. — Он создан для того, чтобы водить души, чтобы наводить кутерьму, чтобы смеяться, пока другие боятся и умирают. — Другие бы сказали, что и мужчины созданы для того, чтобы подчинять. — Не знаю, для чего созданы мужчины, но женщины — для свободы, — Персефона проходит мимо тьмы, мимо Цербера, мимо ворот в ее загробный мир. — Еще немного, и я решу, что ты злишься и на меня за то, что я тебя ее лишил. — Я злилась раньше, но сейчас больше не хочу. Не сейчас, когда внутри злость и сила растворяются в отчаянии, как капля воды — в реке забвения. Аид смеется, и всюду начинают дрожать камни. — Какая ты сегодня грозная. А ведь еще даже никто не начал умирать. Но это ведь потому, что ты так решила, верно? И отдала Артемиде ее новую жрицу. Персефона могла бы испугаться. Могла бы попросить ее простить. Но почему она должна пугаться? — Да, я так решила, — кивает она. — Та девушка принадлежала не нашему миру. — Я не виню тебя, — соглашается Аид. — Агамемнон посягнул на то, на что было нельзя. Потребовал слишком много от тех, кто отдать не смог. Хотя Ахилл смешной — подумал еще, что правда может стать мужем Ифигении, защищать ее кинулся! Но и Артемида хороша — наслать безветрие, а взамен жертву потребовать. — Она имела на это право. — А ты имеешь право забрать следующую сюда. — Уверен, что это будет именно девушка? — Конечно, — кивает Аид. И обнимает ее со спины. — Хорошо. К ее величайшему сожалению, она не умеет отказывать Аиду, когда тот так ее обнимает — она чувствует боль каждого камешка вокруг, слышит шелест каждой речки, шапот каждой мертвой души. Она знает, что не может ему отказать. Она не хочет. Потому что она царица этого места, а оно просит себе новую душу. Царицы должны выполнять желания тех, над кем они властвуют, верно? — Вот и договорились, — соглашается Аид. Персефона садится на ступеньки у своего трона. Сейчас ей не хочется подниматься выше — почему-то кажется, что новую душу стоит встретить здесь, увидеть ее поближе, понять, что же случилось. Если, конечно, она найдет дорогу. — Ты так переживаешь, будто правишь первый день, — смеется Аид. — До этого было не так страшно, — отзывается Персефона. — Знаешь, а ты ведь не изменилась ни капельки, — говорит вдруг он. — Такая же настырная, упертая, уверенная в своих силах и готовая доказывать мне, что можешь гораздо больше. И волосы у тебя такие же рыжие и такие же кудрявые, представляешь? И чего это он начал? — И что? — осторожно уточняет она. — Да ничего, — Аид смеется. — Просто любуюсь. Ты ведь такая красивая, знаешь? Персефона давно не видела себя в зеркале, поэтому она не знает. Иногда ей кажется, что она давно перестала существовать, и сейчас по загробному миру бродит просто еще одна тень. Или от нее и остались только эти рыжие волосы — подарок матери, преподнесенный со словами: «На твоей голове будет жить маленькое солнце, моя юная царевна всей природы». — Знаю, — шепотом отзывается она. — Не знаешь, — возражает Аид и целует ее в шею — откидывает волосы с плеча, целует, утыкается лбом в место поцелуя, будто верующий, просящий богиню о помощи, защите и даровании вечной жизни. — Ты... — начинает Персефона, а потом тени начинают тихо шептаться, встречая новых гостей. *** Нож вошел в горло легко — Гюрай даже сказать ничего не успела, только распахнула глаза испуганно, схватилась за место, обожженное болью — будто плеткой отхлестали, — ударилась головой о камень, а дальше все затопило алое: из головы, из горла, перед глазами — рубашкой Башкурта. Все же он сам убил. А матушка обещала, что будет любить. Хотя, наверное, для него это тоже любовь — убить девушку, опятнавшую себя позором. Потому что иначе не жить ей на свете. Мужа ей выбрали родители — точнее, конечно, выбрал отец, а мать покивала да согласилась. Гюрай знала: если воспротивится — саму поколотят, да и не был Башкурт плохим. Не должен был быть. Имя гордое — вожак стаи. Сестренка, Йетер [*], все шутила, что они прекрасной парой будут — луна и волк. Тот, кто руководит стаей и та, кто ведет его на этом пути. А матушка кивала и говорила, что будет Гюрай самой счастливой и богатой — а что Башкурт подраться любит, так кто же нет. Остепенится, повзрослеет, да она его перевоспитать сможет, а потом дети появятся, обязательно сыновья, он с ними и хозяйство поднимет. [*] «Достаточно, хватит Гюрай думала, что, конечно, это совсем не плохо — хотелось и дом, и мужа, и детей, только дочку, потому что с ней хоть поболтать о своем, женском, можно, но и сына, конечно, чтобы род продолжить. Но еще она думала, что быть луной — это замечательно, но разве луне нужны спутники? Даже солнце уходит за небосвод, когда та выкатывается на ночное небо, покачивая своими острыми концами, как лодочка на реку, так зачем же ей волки? Но матери такого не говорила, а то она и отхлестать по рукам может. Но по вечерам тихонько рассказывала Йетер сказки о том, как прекрасная царевна, живущая на луне, повстречала сына султана и захотела, чтобы тот стал ее мужем. Йетер смеялась, тихо-тихо, чтобы матушка не услышала, и рассказывала про сестренок царевны, живущих на звездах. — А потом царевна соткала из лунного света себе коня и поскакала смотреть мир, — шептала Гюрай. — И даже Европу? — восхищенно шептала Йетер. — Конечно, и заехала во все замки, с тех пор они такие серебряные — потому что именно такого цвета камни сыпались из-под копыт ее коня. Европейские замки она видела на коврах и тарелках, которые привозили купцы на ярмарки. Серебряные, массивные, с высокими шпилями, они, казалось, сами вышли из самых удивительных сказок — в таких и жить не стыдно было, на самом верху, чтобы никто добраться не смог. Гюрай бы сама решала, кого впустить, и жила бы счастливо. Но Башкурт не был сказочным сыном султана — и Гюрай узнала об этом всего лишь через неделю после помолвки, когда тот ворвался на двор и влепил ей пощечину. Прямо при матушке и слугах — это было обиднее всего. Отец матушку всегда бил только в их комнате, и, хотя шептались об этом все, никто лично не видел. А тут — такое унижение. — Тварь, — процедил Башкурт, и это были первые слова, которые она от него услышала. А увидела — звериную ярость в глазах, какая бывает у умирающего быка. Гюрай видела такого однажды, когда ездила с отцом смотреть товар в детстве — бык умирал тяжело и смотрел на всех черными, пустыми, злыми глазами. Выяснилось, что Башкурту какой-то его друг рассказал, что спал с Гюрай — и во всех подробностях описал процесс. Башкурт тоже его описал — так, что матушка охала, а Гюрай краснела. По щекам катились слезы, их она сначала вытирала, а потом Башкурт ударил со всей силы по ладони — и перестала. — Позор-то какой, — шипел он, и в его горле клокотало что-то опасное, тревожное. — Не было такого, — тихо ответила Гюрай и порадовалась — голос не дрогнул. Прямо как матушка, которая ходила иногда битая-перебитая, но отцу отвечала всегда сурово, тихо, но уверенно. — А как докажешь? — рассмеялся Башкурт. — Мне порченая не нужна! Он кинулся что-то выяснять с ее отцом, а Гюрай даже не сказал больше ничего. Только сама Гюрай смотрела с ужасом на матушку, а из дома доносился крик Йетер. Он ее убьет — поняла Гюрай. Как порченую. Изменившую. Жену, которая до свадьбы лежала с кем-то еще, не возьмут ни в один дом. Гюрай упала на колени, а потом вдруг вскочила, качнулась, схватилась за перила лестницы и кинулась со двора. В спину ей что-то кричали, дыхание совсем быстро началось сбиваться, она споткнулась, упала, развезя в кровь коленки, кто-то завизжал в соседнем доме, заблеяла коза, Гюрай вскочила, снова побежала. Она не хотела умирать. Не ни за что. Да даже если бы и было за что — не хотела! Не возьмет никто замуж — ну и ничего! Поедет в Европу, будет торговать тарелочками с картинками замков. Башкурт догнал ее, когда она пыталась пересечь большую улицу, схватил, больно вывернул руки. И ударил ножом прямо в горло. *** Вокруг все темно — даже алый пропал. Это был не ночной мрак, даже в безоблачную ночь скорее серый, чем по-настоящему черный, а плотное, окружающее сов сех сторон ничто. Будто на голову накинули ткань. Гюрай бредет вперед, ступая осторожно, вытянув руки. Падает. Колени, сбившиеся от падения, все еще болят. Сильнее болит только горло — и теперь Гюрай не может кричать. Только хрипеть — и тогда горло начинает болеть сильнее. Она спотыкается, падает, какое-то время сидит. Пол мягкий, кажется, земляной. Гюрай может нащупать травы и цветы — но не видит их. Приходит запоздалый испуг — неужели она и зрение потеряла? Башкурт выколол ей глаза? Но они не болели — и хотя бы это радовало. — Вход с другой стороны, — слышит она над ухом и начинает вертеть головой, пытаясь понять, откуда идет звук. — Не пытайся меня увидеть. — М-м-м, — протестующе мычит девушка. — Так ты недобитая, — удивляется голос. — Тогда что тыт тут вообще забыла? Что значит «недобитая»? Гюрай злится так сильно, что даже забывает, что у нее так сильно болят колени и горло, она ничего не видит, что ей страшно — и одновременно — очень пусто, будто внутри выколупали огромную дыру. Может быть, Башкурт вырезал ей сердце — будет показывать своей новой жене в назидание за то, что бывает с неверными женами. Отец рассказывал, что его сестра изменила мужу — за что тот вспорол ей живот, и внутренности еще неделю лежали во дворе. Чтобы все знали, что будет за измену. — Не слушай его, — раздается второй голос, на этот раз точно женский. — Он просто не понимает. И кто-то мягко берет Гюрай за руку. Тьма расходится в стороны, будто ту самую ткань разорвали — и Гюрай наконец-то начинает видеть. Перед ней стоит самая красивая женщина, какие только могли рождаться. Высокая, статная — наверное, так выглядели европейские королевы, решает Гюрай, — медные волосы волнами скатываются на обнаженные плечи, глаза сверкают темной зеленью — как будто солнце сквозь крону пробивается. Женщина улыбается и успокаивающе гладит Гюрай по ладони. — М-м-м, — снова говорит Гюрай. — Не нужно, — качает головой женщина и прикрывает ее рот своей рукой. — Раны не заживают, потому что ты не можешь отпустить свою жизнь там, откуда ты пришла. Гюрай хмурится. Женщина, кажется, безошибочно поняв это выражение, кивает. — Ты умерла. Точнее, умираешь. И, думаю, умирать не хочешь, иначе давно бы прошла в царство мертвых по нужной дороге. — Может, просто заблудилась, — смеется обладатель второго голоса. Женщина хмыкает. — Ты шел бы заниматься своими делами, а тут разберусь я сам. — А я свои дела уже закончил. — Правда? И спартанскую царевну уже проводил в Египет? Голос теряется. — Не думал, что ты сможешь узнать. Женщина смеется — и становится еще прекраснее. — Я знаю все. Гюрай тоже робко улыбается — недовольство второго голоса ощущается каждой клеточкой тела, искрит в воздухе, однако оно не злое, скорее, шкодливое, как у кошки, которую застали за воровством с хозяйского стола. — А вот сколько раз... — начинает задиристо голос, но вдруг пропадает. — Хватит его слушать, он специально перед тобой рисуется, — качает головой женщина. Кажется, она была здесь главной — и ощущалось это удивительно прекрасно. Получается, есть в мире места, где женщинам не нужно слушать мужчин, чтобы делать то, чего хотят они сами. Даже если ради этого пришлось умереть, это хорошая новость. — Ты пока не можешь вернуться обратно, Гюрай, — объясняет женщина и кивает, увидев удивление на лице девушки. — Я же сказала, что знаю все. Не нужно так удивляться. Но вернуться ты можешь, хотя и не сейчас. Если захочешь. Все это время они идут вперед — и вскоре Гюрай видит скалы. Такие же серебряно-серые, как стены у замков с тарелок. — Ты можешь пока остаться в моем доме. — Женщина берет ее за руку еще раз. — Меня зовут Персефона. И имя звучит удивительно красиво — как песня. Им навстречу бежит собака — страшная, с тремя голова, и Гюрай испуганно сжимается — дома-то она собак не боялась, дружила с ними, но у тех и трех голов не было. Персефона смеется, когда собака лижет Гюрай в лицо. — Это Цербер. Он наш страж. Персефона проводит рукой в ответ на еще один вопросительный взгляд Гюрай. — Видишь? Это дороги мертвых, по ним они приходят в мое царство. Их подвозит лодочник, а потом они идут сюда. Ты же не смогла попасть в лодку, потому что твоя нить еще не оборвалась, хоть и истончилась. Пойдем, познакомлю тебя с моей подругой. Это слово отдается застарелой болью в душе самой Гюрай. У нее ведь тоже были подруги — Эсен и Тангюль. Будут ли они скучать? Станут ли женами? Будут ли мужья их любить? Подруги Гюрай были красавицами — и она всегда считала, что их будущие мужья будут самыми счастливыми людьми, если смогут взять их в жены, но подруга Персефоны была прекрасна. Она стоит на берегу реки, и воды едва касаются ее босых ног. Она не очень высокая, но изящная, строгая, похожая на гибкое деревце. Седые волосы заплетены в косы, в платье, кажется, вшили сами звезды. Глаза темные-темные, но не злые, как были у Башкурта, а просто серьезные и старые, как у совсем пожилой женщины. Только лицо совсем странное — иногда молодое, иногда старое, моргнешь — и покажется просто женщиной. — Все-таки она забежала, — кивает женщина. — Она умирает, — объясняет Персефона. — Не умрет. Гюрай удивленно распахивает глаза. — Нет, я не знаю, — качает головой женщина. — Но думаю, что ты и сама сможешь еще побороться за то, чтобы вернуться к жизни. — Это Геката, — представляет ее Персефона. — Не нужно было забирать ее сюда, — качает головой Геката. — Это Аид захотел? — Да. — Тогда спорить с ним тоже не нужно. Персефона кладет руки Гюрай на плечи — защищая, приободряя. Сейчас ее ладони кажутся совсем ледяными, и та вздрагивает. — Мы не сможем ее вернуть, — соглашается Персефона. Геката подходит ближе. — Страшно тебе? Гюрай кивает. — Не пугай ее сильнее, — просит Персефона. — А я и не пугаю, — фыркает Геката. — Раз страшно — значит, не до конца умерла, чувства еще остались. Это хорошо. Захочешь — сможешь вернуться. Но не просто так, конечно. — Еще Орфей и Геракл не спускались сюда, мы даже тропку не знаем, — расстраивается Персефона. — Значит, она ее им и протопчет. Но понять сначала нужно, как тебя вернуть. Гюрай пытается отступить на шаг, но Персефона держит ее цепко. А если она не хочет возвращаться? Почему нельзя остаться тут? Да, темно, да, бегают псы с тремя головами, да, угрожают каким-то Аидом, но разве же она не привыкнет? И тогда не придется снова видеть Башкурта. — Почему ты не хочешь возвращаться? — удивительно чутко понимает ее Геката. — Боишься, что жених твой снова тебя убьет? Так ты можешь не становиться его женой. Гюрай удивленно округляет глаза. Как это — не становиться? Она же всю жизнь только и слышала, что главная честь — это стать хорошей женой хорошего мужчины! Да, Башкурт на хорошего мужчину пока не очень похож, но, если она вернется... Додумать Гюрай не успевает, потому что Геката начинает смеяться — звонко, так, что скалы дрожат. — Да забудь ты про него! Сдался он тебе. Гюрай только смотрит на нее насупленно. — Зевс в восторге будет, — хмыкает Персефона. — Главный блюститель женских обязанностей. Геката хмыкает ей в тон, а вот Гюрай это имя кажется знакомым. Где-то она его уже слышала — в сказке, почти во сне, еще когда была совсем ребенком. Но это воспоминание, как и злость от смерти, страх, что она попала в странное, неизвестное место, обида на Башкурта, сонно ворочается внутри, слабо так, будто и нет почти. Будто ей уже все равно. — А может и вовремя померла, — только и говорит Геката. — Через месяц у вас там война начнется, четырнадцатый год двадцатого века, как-никак.