Глава 4. Женщины, которые спасают города

— Сколько тебе лет? — этот вопрос Елена задает Протею, когда они снова встречаются. Тот удивленно улыбается — чуть лукаво, чуть растерянно. У него глаз собираются морщинки, похожие на лучики солнца. — Довольно много. — Ты предсказал Фетиде рождение великого сына, — начинает рассуждать Елена. — Значит, больше сорока, но ты не выглядишь... Ты моложе. — Ты должна была понять, что иногда все устроено чуть сложнее, — он улыбается еще раз — мягче, будто стараясь ее успокоить. Чуть сложнее! Какая красивая формулировка для того, чтобы сказать — он просто так ничего ей не расскажет. Протей действительно выглядит едва ли сильно старше самой Елены — крепкий, высокий, с едва уловимой морщинкой у переносицы. Только глаза темные и старые, как древесина, залитая дождем. — Я понимаю, — соглашается Елена. Еще несколько минут они стоят в тишине, только ветер гонит по каменным плитам песок. — Мне жаль, что Парис оставил тебя одну, — произносит наконец Протей. По его глазами ничего не скажешь — они такие же темные. Может быть, ему правда жаль, может быть, ему кажется, что он должен это сказать. Его слова тоской отдаются где-то в груди. Становится так больно, что пару секунд Елена не может дышать. — Ты его вынудил. — Я правитель. И должен был защитить честь Менелая. Елена усмехается. — Правитель, который разговаривал с Зевсом. Или боялся, что он тебя покарает? — Злая царица. Елена смотрит в глаза Протея, переводит взгляд на небо, такое горько-синее, будто его выжгли. Она прикрывает веки, и по щекам текут слезы обиды. Почему она должна остаться здесь, а там, где-то, ее дочь, Парис, мир, который она могла получить, и о котором мечтала? Может быть, она просто хотела, чтобы ее любили — так почему же боги оказались так жестоки к ней? Неужели в этой злой, полной песка и золота стране, ей досталось лишь думать о том, что она могла бы быть где-то там, в счастливой жизни, в мире, где кто-то по-настоящему бы ее любил? — Самая обычная, — тихо отвечает Елена. Протей протягивает руку и вытирает слезы с ее щек. Его кожа сухая и горячая, и Елена вздрагивает от его прикосновения. — Не нужно вести себя так хорошо. — Боишься обмануться? — смеется Протей. — Боюсь поверить, что тебе важна я, а не честь Менелая, — зло отвечает Елена. — Ты важна. — Это глупости. Елена замолкает, не зная, как объяснить свои чувства. Она не хочет ссориться с Протеем — ей еще жить в его дворце очень много дней, но не хочет и думать, что тот за нее переживает. Она же знает, что Протея волнует только царская честь Менелая. Что это такой скандал — от царя сбежала жена! — Может быть, однажды ты передумаешь, — от слов Протея, от его мягкого тона, Елене хочется заплакать снова. Он ее успокаивает — будто она маленькая девочка, споткнувшаяся на лестнице и поцарапавшая при падении колени. Запутавшаяся царица, не знающая, чего она на самом деле хочет. Но с того дня их отношения начинаются немного налаживаться: Елена сторонится Протея, но больше близких людей себе не находит — служанки ее стесняются, а потому сторонятся, а другие не подходят. Она часто видит в галереях дворца мужчин и женщин — с красивой темной кожей, с богатыми золотыми украшениями. Но разговаривает с ней только Протей. С вечной его мягкой усмешкой — будто знает наперед все, что может произойти. — Чем ты любила заниматься в детстве? — спрашивает Протей. — Мне нравилось гулять по садам. Здесь, в Египте, садов почти нет — и Елена так скучает по зелени, про ветру и прохладе. — А чем ты? Протей смеется. — Мне нравилось прятаться от служанок. Елена с трудом представляет Протея маленьким — невысоким, едва достающим до пояса, с любопытными живыми глазами. Зато вспоминает Гермиону — интересно, как у нее сейчас дела? Иногда она плачет, утыкается лбом в плечо Протею — слезы ледяные, кожа горячая, и солнце жарким золотом расползается по миру. Когда слезы заканчиваются, Елене хочется забыть об этих моментах — потому что они доказывают Протею, что она нуждается в защите. Но нуждается Елена только в том, чтобы ее по-настоящему любили. А не берегли, чтобы передать с рук на руки мужу. И важно помнить об этом — шепчет себе Елена под нос каждый день. — Тебе нравятся цветы? Елена кивает, чуть задумчиво и расстроенно. — Но мне так редко их дарили. На следующее утро вся комната Елены полнится цветами. Она падает в них, чувствует их стебли спиной, ладонями, шеей — и впервые за долгое время чувствует себя счастливой. — Хочешь прокатиться по Нилу? — спрашивает Протей. — Разумеется! И ведь день они проводят в лодке — та тихо скользит по реке, а Елена рассматривает домики, подползающие все ближе к берегу, лотосы, папирус и акации. Она вспоминает историю о солнечном боге Ра, который также плавает по реке Ночи и сражается с богом хаоса, а на утро его лодка выплывает в мир людей, неся свет. Интересно, а Протей правда тоже бог? Или все же не может каждый правильно Египта быть спустившимся к людям божеством? Протей почти не говорит ей о себе и своем прошлом, и Елену это обижает и злит, но она решает пока ничего узнавать. Только служанки тихо шепчутся, что их страшный царь почти нашел себе жену. Об этом Елена ему рассказывает — и про страшного царя, и про жену. — А ты хочешь? — вдруг спрашивает Протей. Елена только удивленно хлопает глазами. Она даже никогда не думала об этом — Протей был для нее лишь другом. И то — она пока не была уверена. Протей так сильно напоминал ей Гермеса — он был далеким, странным, не совсем человеком, скорее, статуей божества в человеческий рост. С тёмными, очень древними глазами. Елена хотела узнать его лучше, но лишь чтобы понять, какие загадки он скрывает. Сложно было представить, как она целует его — казалось, что проще целовать камень. Сложно представить, как они будут спать рядом — разве можно будет вдыхать его запах и смеяться над его шутками? — Не думаю, — признаётся Елена. Сначала он должен стать для неё человеком, затем — другом. — Хорошо, — легко соглашается Протей. — Как ты мог подумать о таком, если сам же защищаешь меня для Менелая? Протей смеется — и смех его прохладный, как ручеек в Аиде. — Не уверен, что он вернется. А даже если вернется — разве ты хочешь остаться с ним? Елена не знает. Она кажется себе похожей на страну, где застряла — такая же сухая, уставшая пустыня. Куда ей двигаться теперь? Если бы могла — раскинула бы свои пески во все стороны, чтобы пропал в них и Менелай, и Протей, и весь мир. Остались бы только Пенелопа и Гермиона. Наверное, они единственные — кого она правда хотела бы видеть. Но это неправильно — она же должна хотеть любви Менелая? Иначе какая из нее женщина, если не ждет любви мужа? Протей дарит ей новые серьги — красные, яркие, напоминающие о доме, где все пестрело самыми разными цветами. Они сверкают на солнце и кажется, будто по шее стекают капли крови. — Тебе идет, — говорит ей Протей. Он стоит совсем рядом, и его дыхание щекочет ей волосы на затылке. Елена задерживает дыхание, делает медленный выдох — внутри будто катается громадный песочный шаг, и легкие болят. — Я знаю, — соглашается Елена. Она прекрасна, и ей идет все. Она прекрасна, и все мужчины и женщины во дворце смотрят ей вслед, а она проходит мимо и даже не оборачивается. Зачем царице знать, что другие ей восхищаются? Елена и так прекрасно это знает. — Наши жрецы сказали, что с востока придет новый бог, — вдруг говорит Протей. Елена отвлекается от разглядывания сережек и оборачивается, чтобы посмотреть на его лицо. — Что за бог? — Мы пока не знаем. — Пусть приходит, — Елена пожимает плечами. Какое ей дело до чужих богов и чужой страны? Ей хочется уехать, убежать от сюда, хочется лежать на шелковой ткани и чувствовать, как кто-то целует ее плечи и шею. Пусть новый бог приходит — и он тоже, разумеется, ее полюбит, как любят Елену все, кто видел ее хоть раз. — Это может быть и опасно. Елена смеётся и заслушивается тем, как ее смех — гордый, звонкий, — прокатывается по комнате. — Я сама дочь бога, чего мне бояться? — И ты должна знать, что это тебя и погубило. — Что именно? Что я дочь Зевса? Елена чуть склоняет голову — с лёгкой усмешкой. Она знает, что Протей прав, но согласиться с ним не может. Хотя бы потому, что тот не рассказал ей, как сам связан с богами. Сам воздух сгущается вокруг нее, и кажется, что еще через пару мгновений песок будет прибит к земле дождем. *** Елена бросает о стену вазу, та разлетается на множество осколков — и она наступает на них, а затем наблюдает, как на холодные плиты дворца начинает течь кровь. Удивительно — а ведь она и не думала, что правда способна испытывать боль, не думала, что у нее кровь вообще есть. Парис снова ушел куда-то — пообещал ведь, что останется с ней на целый день. И, пусть сама Елена такой перспективе не была особо рада, это все равно было хорошо. Он ведь ее сюда привез и был обязан сопровождать, но Парис приходил редко, отвлекался на рассказы о том, как он сходил к торговым лавкам, как встретился со своими старыми друзьями, как начал готовиться к войне. Елене не были интересны безделушки, которые покупал ей Парис, не хотелось знать о тех, с кем он дружил. И, конечно, она боялась слушать о войне. Почему он просто не мог просто молчать? Лежать с ней рядом, целовать ее — но в полной тишине? Тогда она еще могла бы доказать себе, что любит его. Или хотя бы создать иллюзию того, что он ей дорог. Что-то ведь настоящая Елена в нем нашла — и поверила, что он сможет сделать ее счастливой. Неужели она не сможет, раз других радостей у нее нет? Отсутствие Париса злило, потому что напоминало Елене о том, кем она была на самом деле — дорогим трофеем, который он привез из Спарты, чтобы похвастаться, может быть, перед теми же самыми друзьями. А теперь, когда все уже знали, что он смог выкрасть ту самую жену Менелая, она осталась не нужна. Елена наклоняется и подбирает с пола осколки. Она слышит, как по коридору, привлеченная шумом, бежит служанка. Наверное, потом она расскажет всем про сумасшедшую Елену — которая бьет вазы, а затем сидит на полу вся в крови, но Елене все равно. Пусть рассказывает. Служанка правда вбегает — какая-то новенькая, совсем юная девушка. Испуганно замирает у входа, а потом торопится убрать осколки, принести лекарства, вытереть кровь. Та сначала размазывается по полу от того, что девочка торопится, но вскоре от недавней злости не остается и следа. Елена сидит на скамье и перебирает склянки с лекарствами. Те пахнут горько — так, что чуть начинает кружиться голову. — Вас бы показать лекарю, — шепотом предлагает девочка. — Не нужно, — мягко качает головой Елена. Настоящая Елена никогда не боялась ран — она же была дочерью Зевса, а у дочерей богов таких проблем не было. Не было смысла бояться их и ей — она же даже не была по-настоящему живой. — Вы точно... — начинает девочка. — Все хорошо, — успокаивает ее Елена. — Как тебя зовут? Девочка смущается. — Алкеста. — Красивое имя, — мягко улыбается Елена. — Ты давно здесь работаешь? Алкеста качает головой. — Совсем недавно. — Тогда будем дружить, — Елена кивает ей. Наверное, настоящая она никогда бы никому такого не сказала, но раз Парис не хочет быть рядом с ней, она способна найти другие способы не чувствовать себя совсем лишней. Алкеста смущенно кивает, а потом, собрав все тряпки с лекарства, убегает. Хорошо, что не позвала лекаря, хорошо, что сама чувствовала себя так неловко, что не стала задавать вопросов. Елена же обувает сандалии и выходит из комнаты. Может быть, если повезет, она встретит Кассандру или Андромаху. Хотелось Кассандру — в прошлый раз их разговор почти оборвался, и почему-то Елене казалось, что ей нужно было сказать больше. Объяснить, попросить помочь, взять Кассандру за руки — чтобы та точно поверила, что Елена готова на многое. Но и ее можно было понять — кто бы стал доверять чужачке, сбежавшей с незнакомым юношей от мужа. И с каким юношей — Парисом! Узнай Елена, что кто-то в него влюбилась, сама бы начала презирать. Эта мысль ее почему-то веселит, и по галерее она продолжает идти с улыбкой. С Кассандрой они в итоге встречаются еще через пару дней — когда Елена снова выходит гулять в сад. Та собирает цветы, и Елена подходит, чтобы ей помочь. — Не нужно, — холодно отзывается Кассандра. — Мне не сложно, — легко отвечает Елена. — Ты пытаешься мне понравиться. — А ты так не хочешь этого? — удивляется Елена. — Я не должна забывать, кто погубит мой дом. Почему-то очень хочется сказать ей: «Но ты можешь найти со мной новый». Или предложить ей его спасти — вдруг в этот раз получится? И Елена разрывается между этими двумя фразами: какая из них не расстроит Кассандру? — Ты очень идут голубые платья, — говорит она вместо этого. Это правда так — у Кассандры голубые глаза, такие яркие, живые, полные горечи и злости, и платье так красиво их подчеркивает. Оно открытое, и Елена может увидеть и плечи, и руки, украшенные золотыми браслетами, а когда Кассандра идет вперед, оно задирается, обнажая голени. Кассандра теряется от этих слов и, кажется, немного смущается. — Спасибо, — неловко отвечает она. Елена ей подмигивает. Она пытается вспомнить, встречала ли когда-то людей, похожих на Кассандру. Ее сестра, Пенелопа, была общительнее, более открытой ко всему на свете, мать, Леда, наоборот, кажется, устала от всего и была готова молчать так долго, как было нужно, лишь бы ее просто больше никто не трогал. А Кассандра была другой — закрытой, серьезной, но одновременно совсем хрупкой и светлой, похожей на цветок, выросший на скале, но все равно тянущийся к свету. Хотелось поговорить с ней, заставить улыбнуться, понять, что же так ее тяготит. Но Кассандра отстранялась тем сильнее, чем Елена пыталась найти подход, и, кажется, это было бесконечное колесо попыток сблизиться и желания убежать как можно дальше. — Я не проклинаю тебя, — шутит Елена, и Кассандра снова напрягается. — Надеюсь. Хочется обиженно надуть губы и топнуть ногой. Ну почему эта царевна именно такая! А ведь Парис правда был чем-то на нее похож — тоже отстранялся, часто уходил и рассказывал только чушь, но ничего из этого не было важным. Но если это вызывало только раздражение, то на Кассандру злиться не хотелось. Хотелось понять, почему она стала именно такой. — Ты все еще не можешь рассказать о том, что случилось с тобой в прошлом? Может быть, я смогу помочь? — Ты сможешь помочь, если вернешься к своему мужу и убедишь его не идти на ТРою с войной. Елена вздрагивает. — Я не могу. — Почему? — Я не хочу его больше видеть. Это правда — одна мысль о том, что однажды придется вернуться к Менелаю, приводила ее в ужас. Наверное, это были не еее чувства, а чувства натоящей Елены, хотя сказать было сложно. Она просто чувствовала боль в груди, которая возникала каждый раз, как она вспоминала прошлое. Елена была готова навсегда потеряться в морях, позволить убить себя богам. жить в чужой земле, забывая всеми, но не возвращаться обратно. Потому что это означало бы конец — что она пыталась сбежать, а у нее это не получилось. — И из-за этого пострадает только людей. — Мне кажется, мы уже это обсуждали. — Поэтому я больше и не пыталась найти тебя, — пожимает плечами Кассандра. — Я знала, что не смогу убедить. — Но ты могла просто попробовать подружиться, — улыбается Елена. Кассандра хмурится. — Нет. Дальше они собирают цветы в тишине. А потом сидят рядом на земле, соприкасаясь коленями, и плетут из них венки. Так, оказывается, тоже хорошо. И кажется, будто они правда подруги, просто сейчас им не нужно говорить, чтобы это понять. Достаточно просто быть рядом — одна душа рядом с другой в плетении стеблей, как сплетаются косы, как собираются в одно полотно нити разных историй. — Мне жаль, что Парис не может дать тебе того, что тебе нужно, — вдруг говорит Кассандра. — А что мне нужно? — Любовь, конечно, — уверенно отвечает та, а Елена задумчиво опускает голову. Разве ей нужна любовь? Той, настоящей Елене, она действительно была нужна. Она ее ждала и так сильно хотела, и от мужа сбежала именно потому, что верила, что может эту любовь получить. Настоящую — яркую, сильную, такую важную. Но была ли нужна любовь ей самой? Елена не была уверена, что умеет любовь. Вдруг боги создали ее другой, потому она и не может принять слабых, неуверенных ухаживаний Париса? Вдруг настоящая женщина, какой была Елена, была бы этому рада? А она — просто ее копия, поломанная версия, которая никогда не была полноценной. Она не хотела любви — она хотела доказать Кассандре, что судьбу можно изменить. Что она на это способна — и что у нее есть на это силы. Елена так хотела спасти этот чужой, не очень приветливый город — из благодарности, что он ее не прогнал. Из упрямства. Из желания показать, что она не просто глупая царица. Но нужна ли ей была любовь? Нет, она же и так знала, что способна на все. Ей не были нужны слова мужчин о том, что она прекрасна, чтобы быть в этом уверенной. Да, наверное, просто Гермес сделал так, чтобы она не могла чувствовать — потому что ей это было ни к чему, она же не была человеком. — Ты не права, — качает головой Елена. — Разве? — удивляется Кассандра. — Я не хочу, чтобы меня любили. — А чего тогда? Елена смотрит прямо в глаза Кассандре — и ей кажется, будто она тонет, опускается на самую глубину опасного и самого прекрасного, полного тайн океана. — Хочу спасти твой дом. И, хочешь ты этого или нет, я не отступлюсь. Это уже точно ее мысли — а что там считала настоящая Елена, не так важно.